Шахматы

I WANNA BE YOUR SLAVE — Måneskin

      — Что ты забыл в моей голове, Джинко?       — Рю-ю-ю…       — Ты — чёртов человек-триггер, мне с головой хватало тебя и на заданиях, так ты, наглая морда, решил преследовать меня ещё и во снах, ублюдок?! — Ацуши дышит тихо-тихо, точнее, не дышит вовсе. И не шевелится. Он Акутагаве снится? И как давно? Какие это сны?! Теперь у него возникло столько будоражащих вопросов, Ками-сама, Рюноске порой бывает таким жестоким и нечестным, пусть сам этого и не замечает!       — Я ничего не сделал, — на одном выдохе шепчет Ацуши, ловя скрипящие помехи белого шума где-то на периферии.       — Идиот! Да ты сделал намного больше, чем глупому тигру может быть позволено! — и тут голос мафиози резко переходит в шёпот, мелко шуршит под ухом Накаджимы, покрывая кожу тёплым акутагавиным дыханием, от чего сердце Ацуши сжимается и подпрыгивает. — И продолжаешь делать это со мной…       Пустота в голове такая приятная, а тело лёгкое под действием большой дозы дофамина, в котором, кажется, растворились остатки ацушиной крови. Он глупо и очень медленно хлопает глазами, не веря в реальность происходящего.       Всё кажется сном, покрытым лёгкой туманной дымкой блуждающего по телу этанола. Тонкий свет светильника очерчивает лицо Акутагавы, его острые скулы и подбородок, тихие блики скользят по смоли волос — этот образ почти растворяется во мраке, словно неясно сладкое видение. Как хорошо, что Ацуши способен видеть даже в самых глухих сумерках, и он может различить нахмуренные в недовольстве брови и шальной блик в чёрных-чёрных глазах.       Глубокий вдох, глубокий выдох…       Эти обсидианы — космос. В них рождались и умирали Вселенные, буйствовали чёрные дыры и безумно горели звёзды, танцуя среди хаоса и пыли.       Мысли вдруг стали слишком вязкими, прилипчивыми — они медленно кружились по орбите, не давая возможности очнуться. Накаджима был зачарован этим человеком. Зачарован настолько, что боялся шелохнуться, спугнуть иллюзию…       Это прекрасно.       — Я просто хотел понять… — Ацуши не был уверен, сказал ли он это вслух. Щëки его пылали, последней крупицей разума он отметил, что, наверное, сейчас ужасно красный. А Рюноске…       Мафиози был пунцовым во мгле, исписанной тенями комнаты.       Поразительно.       Ацуши не успел остановить свою руку, она опустилась и пальцами скользнула в чёрно-белые волосы, заводя их за ужасно алое ухо. Акутагава дёрнулся, громко вздыхая.       — Я не просил понимать.       — Ты никогда ничего не просишь, но это не значит, что тебе ничего не нужно.       Ацуши уже и не знал, откуда берëт силы отвечать ему, дышал он через раз только после того, как перед глазами начинала плыть разноцветная рябь от недостатка кислорода. Взгляд Акутагавы заставляет его окаменеть, это походит на изощрённую ловушку, плен из сотни тонких лент Расёмона, связывающих каждый мускул. Не убежать и не скрыться. Как всегда радикально и прямолинейно.       Можешь лишь утонуть.       — Ты своего добился, Джинко. И что ты будешь делать?       — С чем?       — Со мной?       На этом моменте продолжать вглядываться прямо в пожирающую бездну ониксов стало невозможно, они точно оголяли душу, проникая в саму суть, от чего Ацуши хотелось закричать. Он сглотнул, опуская опьянённые аметрины, бурлящие красками заката и золотистыми пузырьками шампанского.       — Наверное…       Его взгляд задержался на тонких губах, бледных в холодном отблеске луны.       В голове зашумело.       «… наверное, любить?»       И прежде чем Ацуши смог себя остановить…       Стоит отметить, что Акутагава очень вкусный. На его языке горьковатая мята злополучного мохито, глупое жабо на шее хранит тепло его тела и ощущается под пальцами приятной хлопчатой тканью. И у него тонкая талия, мягкие губы. А под рубашкой Рюноске горячий.       Очень горячий.       В дурмане момента Ацуши самозабвенно целует его, приближается к нему вплотную, ближе, ближе, словно боится, что Рюноске исчезнет в обволакивающей их тьме. Нет, только не уходи сейчас, пусть это мгновение длится вечно и никогда не прекращается!       Акутагава от неожиданности издаёт странный срываюшийся звук, но, на удивление, не сопротивляется и отвечает с теми же рвением и страстью. Его руки скользят вверх и впиваются Ацуши в предплечья, не давая ему отстраниться, и детектив просто в восторге от этого жеста!       Рюноске такой настоящий на ощупь, даже странно осознавать, что такая несносная газонокосилка ничем не отличается от обычного человека — изящные руки, тонкие ноги, волосы, запах…       Боги, этот запах.       Ацуши утыкается носом в пылающую шею, наслаждаясь им, стараясь почувствать как можно больше, и стоит ему провести языком по мягкой коже — Акутагава тут же шумно выдыхает.       Какая чувствительность, вот что происходит, когда не позволяешь никому себя касаться — ты буквально млеешь от лёгких прикосновений.       Ацуши это нравится, Ацуши не может остановиться, Ацуши входит во вкус.       Он поднимается, мелко целует за ухом, Рюноске вздрагивает от каждого поцелуя, его сбитое дыхание и яростно бьющееся сердце кажутся Накаджиме самой красивой мелодией. Ему так нравится, он просто невероятно счастлив, он об этом мечтал, не спал ночами и вот теперь дорвался. Акутагава похож на готическую сказку, такой открытый и несдержанный, когда ещё будет столь замечательный момент?! Нужно! Нужно…       «Остановиться…»       Да, нужно остановиться. Прямо сейчас. Они пьяны, на трезвую голову Рюноске бы ни за что не согласился, это неправильно.       Накаджима чувствует отрезвляющий поток свежего воздуха, пробегающий по спине. Он откидывает жабо ненужной тряпкой куда-то в сторону и принимается за пуговицы акутагавиной рубашки. Ещё немного, ещё совсем немного, он пока так и не увидел самого главного…       «Стой…»       Ещё чуть-чуть, и он прекратит, просто дайте прикоснуться к этому, дайте забыться в сладкой эйфории.       «Остановись!..»       Ацуши разглядывает беспорядочно рисунок из шрамов на груди Рюноске как картину, проявление абстрактного гения художника — изображение боли и стремления с толикой глубокого смысла. Но Ацуши всё равно, он почти физически ощущает необходимость коснуться их, пройтись по каждому, и не потому что это может залечить давно зажившие раны, не-е-ет. В этом есть нечто безумное, что-то властное, присваивающее, Накаджима даже не подозревал о таком желании, оно родилось внезапно в тот самый момент, когда его пальцы потянулись к пуговицам.       «Чёрт!»       Ацуши никогда не был жадным, честно, он был послушный милым мальчиком с глупой улыбкой, но сейчас этот мальчик, эта часть его будто исчезла. Захлебнулась? Или, может, сгорела?       Потому что он горит. Воздух вокруг вязкий и тусклый, тьма должна охлаждать, но Ацуши жарко, когда он прижимается к потрескивающему красными всполохами чëрному плащу, жарко, когда Рюноске пьяно и так вызывающе смотрит на него. И, кажется, чем-то его заражает.       Безумием? Не зря же эту газонокосилку называли Бешеным Псом? И вот они здесь. Два перепивших идиота, желающих наконец избавиться от ненужных барьеров и ограничений, два алчных человека, нашедших утешение в друг друге.       И это невозможно, Ацуши похож на оголённый нерв, ему так хорошо, он не отрывается от настойчивых губ Рюноске, руки брюнета прижимают его, меж ними почти не остаётся места. Они трутся друг о друга, возбуждённые, потерявшиеся в ощущении, небольшими взрывами фейерверка пробегающем по нервам, дающем новой волной страстного желания по голове.       Накаджима через ткань чувствует вставший член Акутагавы, всë больше твердеющий с каждым мгновением. Это так откровенно, такая реакция на его, Ацуши, действия, он просто не может от этого.       В груди стискивает, лишая дыхания, и нежность разливается внутри, заставляя бесконечно трепетать, погружаться всё глубже и глубже в этот омут.       Реальность скомкана, резка и быстра. У них прерывистое, сбитое дыхание, дикий пульс, а звуки, слетающие с губ, громкие, пропитанные сумасшествием и желанием.       Ритм их движений похож на гитарное соло, на стремящийся к сладкому концу темп бального танца.       Касаться другого человека так — почти преступление.       И Ацуши не помнит, как лишился галстука, рубашки, как Акутагава избавился от подтяжек, и как руки его проникли под резинку трусов, единственное, что было ясно — то, как пальцы Рюноске двигаются на нëм сейчас, выбивает из блондина несдержанные стоны.       Точно такие же, как и у Акутагавы, стоит Ацуши сжать его сильнее и ускорить движение.       Эти ощущения выворачивают наизнанку, Рюноске почти проникает под кожу, и от этого теплеет внутри, лёгкое и сладкое чувство блаженства. До дрожи в ногах и руках.       Им требуется совсем немного, они кончают по очереди, вздрагивая от райского высвобождения, моргая, закатывая глаза.       Во взгляде причудливо скачут блестящие искры.       Ацуши потряхивает, кружит его голову, он ужасно доволен, даруя Акутагаве их последний на сегодня поцелуй. И на вкус он медовый. Прям как... точно как первая влюблённость.       Усталость нашёптывает заклинание сна, тихо-тихо, пока мальчик-тигр наслаждается их объятиями, удобной позой, переплетёнными вместе ногами, чуть слышимым в темноте дыханием Рюноске, спокойным сердцебиением...       И провалиться в уютный мрак забытья получается, на удивление, незаметно быстро.

***

      На утро Ацуши нашёл вторую половину своего футона пустой и остывшей. Единственным подтверждением, что здесь кто-то был, являлся запах. Пахло Рюноске, это был личный, особенный запах его кожи, на этот раз смешанный с алкоголем, молочным улуном и ароматом кари.       Сонный мозг потянулся, зевнул и прошёлся по событиям прошлой ночи, отмечая яркие воспоминания, как вспышки палароидного фотоаппарата, показывая размытые восприятием снимки.       А-а-а-а… Вот оно что.       Мальчик-тигр прикрыл ладонями карминовое лицо, приглушённо простонав.       — Какой же я идиот!       И не поспоришь.       Но Акутагаве стоило остаться. Он явно заслужил отменный завтрак.