Так сошлись звёзды

×××

Кэйа — плохой сын. Он всегда это знал. Мама с папой никогда не упускали шанса ткнуть сим фактом в лицо мальчику. Всё гадостное — детям в глаза, хорошее, в свою очередь, лишь только друзьям и подружкам. Ведь в сознании условной тёти Маргарет, Кэйа — идеальный ребёнок. По дому помогает, мозги родителям не делает, да и учится замечательно. А как много у него друзей… (ни одного настоящего) Синеволосый всегда чувствовал себя не таким, как все: неполноценным, тупым, приставучим и надоедливым. Ему хотелось общаться с другими детьми, хотелось быть… как все? Но Альберих всегда казался сам себе недостаточно хорошим: учеником, другом, парнем и просто человеком. А потому в душу ему запал именно тот самый «идеальный»… Дилюк Рагнвиндр — круглый отличник, гордость своей, к слову, очень даже высокопоставленной в обществе семьи, харизматичный, однако в меру сдержанный парень. Да и выглядит он очень… привлекательно? Ну да, весьма приятная внешность, с этим парень не может не согласиться. И сам прекрасно знает, что ему до красноволосого — как до луны пешком. Именно поэтому Кэйю так тянет к нему. С Дилюком хочется общаться, проводить время: буквально каждую свободную секунду. Удивительно, но сам Рагнвиндр вовсе не против того, чтобы так часто коммуницировать с Кэйей. Он его не отталкивает, не пытается самоутвердиться и не видит в парне жертву, предмет для насмешек, коим тот, вообще-то, довольно часто становился в кругу сверстников. Маленькие дети — злые создания. Но Дилюк другой, выше подобного, что-ли. Альберих прекрасно помнит момент, когда понял, что с красноволосым он хочет не просто «дружить». Он влюблён в Люка класса, наверное, с восьмого. Ругает и корит себя за эти чувства, но ничего поделать не может. Каждая его улыбка, взгляд, короткий обрывистый смешок — произведение искусства. А Кэйа, видно, стал особо професиональным ценителем такового. Красные локоны щекочут лицо, когда Дилюк приобнимает юношу, когда засыпает у него на плече во время очередного скучного сеанса в кинотеатре. Рагнвиндр никогда не досматривает фильмы до конца, потому что уже на середине проваливается в сонную дымку. Кэйа любит эти моменты. Запоминает каждый, чтобы потом, холодными и одинокими ночами, прокручивать в голове эти мысли-картинки, словно снятые на ретро фотик. Фантомное тепло окутывает всё тело, прямо как когда Дилюк обнимал Альбериха, прижимая к себе. Они постоянно терялись в центре Ли Юэ: у обоих парней топографический кретинизм развит на уровне. Но вдвоём всегда было весело беззаботно. Так, как и должно быть у нормальных детей. Настоящая крепкая дружба. Дилюк никогда не давал намёка на что-то большее, а Кэйа просто боялся делать первый шаг. Не хотел быть брошеным, отвергнутым. Потому что с Рагнвиндром ему хорошо.

×××

По сути, должно быть печально, если тебе не рады. Но Кэйа этому рад. Не хочет более быть любимым, пусть катятся к чертям все эти лживые мрази. И пусть во главе шествует Дилюк, и пусть ему будет нестерпимо больно. Потому что Кэйе больно. Загнал себя в себя же, не знает, как спастись от роя мыслей. Они то и дело тревожат мягкую оболочку тканей мозга, словно постукивая. Не то, чтобы сильно, но раздражающе. Альберих не рад компании собственного «я», потому всё чаще пропадает у Венти. Потому что парень с косичками всегда несёт с собой пьяную ауру крепкого спиртного… и бутылку водки на двоих. Кэйа любит говорить о том, как ему плохо, нажравшись до состояния нестояния. А Венти — просто хороший слушатель. Кажется, стал ему другом. Что ж, пусть будет так. Дилюк питает его негативными эмоциями, огрызается, ломает последнюю надежду на перемирие. Ломает и самого Альбериха. Каждый раз в новом месте. Кэйа лепит изоленту на раны в своей душе, а бинты на исполосованные шрамами руки. Не ходит в футболках — видны порезы. Человек, первым показавший синеволосому любовь, теперь учил его ненависти. Ни с кем до Дилюка юноша не чувствовал себя «полноценным», важным… любимым. Он слишком поздно окунулся в это. И как следствие: подобно всем тем детям, которым всю жизнь запрещали пить, курить и гулять до десяти, сорвался, заигрался. Заткнул красноволосым тот эмоциональный голод, что копился долгие годы холода и унижения. Идеализировал, возвысил Рагнвиндра до уровня Бога, а может и выше. Потому что Дилюк всегда ему улыбался, потому что Дилюк позволял обнимать себя так, как хотел того Кэйа, потому что Дилюк принимал его таким, каким Альберих родился. И перед ним не нужно было корчить святошу, хорошего парня, или же интелектуала. Люк улыбался просто Кэйе, без масок и фэйковых своих личностей. И просто Кэйю он, очевидно, любил.

×××

Навязчивый голос говорит, что Кэйа должен быть несчастным, громче. Орёт, вопит, разрывая барабанные перепонки. Парень тогда падает, но чудом не на пол… В объятия Дилюка, что вовремя его подхватил. Черепная коробка вот-вот взорвётся от звонкого гула. Альбериха очень сильно трясёт. И даже сквозь это подобие панички он чувствует сраный, ёбаный стыд. Лучше бы пробил башкой своей непутёвой зеркало в школьном туалете, чем мягко шлёпнулся в «его» руки. Толстый лёд их отношений словно перестал существовать в тот момент. Дилюк обнимает крепко, тепло и до рвущей душу, грызущей боли знакомо. Как обнимал раньше, казалось, бесконечно давно. Потому что каждая секунда без него — вечность. Кэйа хочет, чтобы он никогда не отпускал, хочет умереть в этих прекрасных руках. Потому что Дилюка он любит.

×××

— В следующий раз вены режь вдоль, а не поперёк, чтобы уж наверняка. — Отец никогда не был с ним сентиментален. И даже в больнице его не навестил, не посчитал нужным. Приходили только мама и Венти с Розарией. Последние двое, собственно, и нашли Кэйю, лежащим в крови на кафельном полу ванной. Благо девушка как раз собиралась поступать в мед, а потому нашла в себе силы не паниковать и буквально вытащила Альбериха с того света. Синеволосый ей конечно благодарен, но не от всего сердца. Потому что теперь ему предстоит выслушивать очень много всего нелицеприятного. Потому что его попытка суицида станет новым рычагом давления в каждой ссоре и перепалке с родителями. Потому что мать будет всякий раз вопить и красочно описывать, как сильно Кэйа её не любит и не ценит, раз посчитал смерть вариантом благоприятнее. — Разве мы с отцом такие плохие родители? Так скверно тебе с нами живётся? Вот чем мы это заслужили, скажи?! И у парня язык не повернётся ответить утвердительно на первые два вопроса. Потому что стыдно. Потому что никто не заслуживает смерти, как не заслуживает и потери близких людей. Кто-то умный уже однажды говорил: — Не смей кончать с собой. Твоя жизнь тебе не принадлежит, ведь горевать по ней будешь не ты, а те, кто тобой дорожили. Почему-то Кэйа вспоминает эту фразу каждый раз, как смотрит на шрамированые руки. Но вообще, старается на них особо не глядеть, закрывая длинными рукавами кофт даже в самую жару. Ведь его так сильно ебёт, что скажут люди. Очевидно, не заценят яркие багровые отметины на смуглой коже. Альберих периодами невольно размышляет о том, что Дилюку, скорее всего, было бы глубоко плевать. Нравится он другим, или нет — не особо то важно. И любое мнение, окромя своего, редко когда вообще его волновало.

«И не стыдно тебе?»

— А тебе стыдно? Ну, существовать, зная, что последняя твоя клетка мозга сподобилась выдать нечто настолько ограниченное и жалкое? — Да, Рагнвиндр отвечал именно так на подобную бестактность и откровенное хамство. Потому что ему было всё равно. Просто по-человечески похуй. До пизды. Алмазно поебать, если точнее. И Кэйа хотел бы быть, как он. Потому что сам не мог не дрожать, не оправдываться перед обществом. — Ой, да я тупой, не бери в голову. — Ты же знаешь, что я тебя подведу. — Вот же склеротик сраный, опять я всё забыл, прости! Он говорит это уже на автомате и даже не для того, чтобы ему что-то ответили. Просто чтобы сказать. Самооценка давно болтается на уровне плинтуса. Ведь не оскорбят другие, так он сделает это сам. Потому что Кэйа с детства знает: за каждый проёб ему положено наказание. И никак иначе быть не может.

«Детство — это когда… да не ебу я, что такое детство. Нет, серьёзно, вообще не шарю. Давайте, объясните мне, пожалуйста, что это, нахуй, такое? Я не знаю, кто я, не знаю, на кой чёрт вообще существую и что буду делать по жизни дальше, а вы мне тут какую-то дичь про детство втираете. Идите вы далеко и надолго со своими психологическими тестами!»

Альберих зло швыряет ручку в портфель, а бумажку с ответами на стол учителю. Он сдаёт её первым, толком ничего не написав и поставив везде прочерки. На курилке у школы на удивление мало народу. Кэйа вытаскивает из кармана очередную электронную сигарету с химозным вкусом и тянет сладкий дым. А выдыхая, понимает, что не может больше жить в этом мрачном садистском кошмаре, который люди и зовут тем самым словом «детство».