kiss of knowledge

Тихий шум воды успокаивал, убаюкивал. Горячие капли падали на ключицы, стекали по впалому животу. Пар поднимался, клубился и таял ближе к потолку, сползал длинными капельками по кафелю. Морти наощупь нашёл ручку смесителя, сделал воду ещё горячее. Там, куда падали струи, кожа покраснела, но он не двигался. Стоял, запрокинув голову, закрыв глаза и, задумчиво запустив руку в волосы, медленно распутывал влажные кудри. Доставал из них что-то и небрежно бросал под ноги. Маленькие свернувшиеся ошмётки чего-то серого. Прилипающие к пальцам, как размякшие от сиропа блинчики. Кусочки мозга Рика. Он убил Рика. Ничего, в принципе, нового. Но в этот раз всё было по-другому. По-настоящему. Вот эта его рука, сейчас мокрая и покрасневшая от горячей воды, нажала на курок и вынесла гению мозги. Это оказалось сложнее, чем убить собственного клона-обманку. Сложнее, чем стрелять в близких и друзей, оказавшихся паразитами. Каждый раз, когда Морти приходилось в кого-то стрелять, он действовал на адреналине, панически, плохо соображая, в ужасе из-за того, что если он не убьёт — его убьют. Подстроить смерти Рика тоже было проще. Это походило на игру: продумать детали, прикинуться дурачком, допустить пару «ошибок». Сделать вид, что пытаешься его спасти. Послушать пару невнятных предсмертных фразочек (почему-то чаще всего Рик говорил что-нибудь, вроде «Морти, М-морти, запомни… Мне похуй на всё. Слышишь? По… По хуям, Морти… До пизды…»), закрыть перепачканными пальцами его глаза, вздохнуть и тащить его бездыханное тело к тарелке. Если от тела вообще что-то осталось. А сейчас он его лично пристрелил. Прострелил ему башку, как в какой-нибудь херовой компьютерной игре. Бах! И голова — в слюни. И все стены кровью забрызганы, как в фильмах Тарантино. Так никогда не было, но Морти не покидает чувство, что где-то — было. В одном из миров, в бесконечном ряду его двойников, живущих ту же жизнь с вариациями. Где-то он уже держал в твёрдых руках бластер. Где-то уже стоял в тёплой блестящей луже дедовой крови. Мелькали детали случайных жизней, снов внутри снов, приключения, пересекающиеся судьбы мыслящих существ — они сцеплялись, как элементарные частицы, нанизывались на длинную кривую нить, уходящую в глубину космоса золотой спиралью… Поверх этих параноидальных образов витали обрывки старинной мелодии. Знакомые звуки, Морти мог бы поклясться, что точно слышал их раньше… Они волшебные, инопланетные. Это же песня, которую ему напевал Шептун! Вот оно — его первое настоящее убийство. Инопланетный непостижимый разум, иная форма жизни. Пидорский голосок, песня о мирном существовании под наркотически-прекрасным звёздным небом. Морти летал в этой песне, бегал по радуге, становился всем и ничем, глотал звёздную пыль, смеялся и обнимал звездные скопления — ему никогда в его жалкой жизни не было так хорошо, так чудесно. Нет! Нет, было! Однажды! Когда Рик впервые взял его с собой в космос. Морти не помнил деталей, только то, что Рик был невменяемым. Не просто пьяным, а под каким-то веществом — его глаза просто разъезжались в разные стороны, «угадай, куда я смотрю». Он взял Морти за шкирняк, закинул в какую-то тарелку (свою он ещё не собрал, эта была угнанной) и оторвался. Не прошло и месяца с того момента, как Рик вернулся к ним, Морти совсем не привык ещё к такому обращению. Он плакал от боли и страха, вцепившись в металлическую ручку, заменяющую здесь ремень безопасности. Даже не спрашивал, куда Рик летит — он слишком боялся его. — М-морти… Морти, ты только взгляни! Блять, я в распиздос… Космос… Посмотри, говорю, какая… Какая красота… Морти тошнило от изменения давления. Его вывернуло прямо им обоим под ноги. Но дед, кажется, не обратил на это никакого внимания. Он откинул своё сиденье, выведя их на орбиту, включил невнятные звуки стройки, которые, видимо, были инопланетной музыкой в этой тарелке, и мечтательно улыбался. — Одна-эээ-жды, Морти, это всё будет твоим… Вся эта бесконечная… Бесконечная красота… Вокруг была чернота. Черным-черно, как в самую тёмную ночь. Морти понадобилось несколько минут на то, чтобы сфокусировать зрение и попытаться понять то, что он видит. Он задержал дыхание. Звёзды сияли, как снег зимней холодной ночью. Льдистые, тонкие веточки созвездий были разбросаны на абсолютно чёрном бархатном полотне. Такие хрупкие узоры из острых капелек света, такие чёрные провалы между ними! Морти не мог отвести ошеломлённого, завороженного взгляда. Он всматривался, он пил космос и чувствовал, что никогда не напьётся. Тарелка сделала оборот, и Морти снова задохнулся от невыносимой красоты. Земля. Светящийся изнутри голубой гигантский шар. Океаны, проглядывающие сквозь облака, зеркально блестят. Леса кажутся мхом с такой высоты. Очертания материков, островов, ледяная шапка у полюса… Морти почувствовал к ней щемящую нежность, смешанную с жалостью. Ровно то же, что он чувствовал к Бет, когда видел её пьяной. — Красиво, правда? — неожиданно внятно спросил Рик. Только сейчас Морти почувствовал взгляд, направленный прямо в его лицо. Кажется, деда уже начало отпускать. — Не-невероятно, — запинаясь, прошептал Морти. — Это самое прекрасное, что я видел в жизни, — сказал Рик, не сводя с него внимательного взгляда. Выходит, что он убил обоих существ, которые показали ему настоящую красоту — вечную, абсолютную. Морти смотрит на кафель сквозь пар, его шатает, как от того чумного косяка, который как-то притащила домой Саммер — ей пришлось делиться, чтобы братик держал рот на замке. И тогда, как и сейчас, сквозь туповатое неестественное веселье он чувствовал, что сделал что-то плохое. Что-то очень, очень плохое. И в то же время, он вознёсся до небес. За одну ночь он сделал целых два открытия. Во-первых, Рик хочет его. Это полный пиздец, но это правда — Рик даже не стал это скрывать. От этой мысли в желудке что-то противно сжалось, накатила тошнота. Как давно это происходит? Когда он это понял? Почему просто не использовал Морти? Или использовал, а потом стёр память? Хотя… Зачем что-то стирать? Этот мир принадлежит Рику, он ведь знает. И мир Морти — тоже. Морти даже не представляет, как мог бы ему сопротивляться. Неужели Рик представляет? Во-вторых, он убил Рика. Смог. Движения были точными. Внутренне он шёл к этому долго, сам того не понимая, но в момент выстрела он не думал ни о чём, только двигался в абсолютной ясности. В чистой уверенности. Наверное, Рик так чувствует себя всегда. «Ни в чём не сомневайтесь, будьте как дедушка». Теперь я и в самом деле похож на тебя, Рик. Эйфория сданного экзамена. Если дед всё-таки успел что-то понять перед смертью, то можно писать завещание, хотя завещать он сможет разве что собственное тело на благо науки. Хотя Морти не сомневался, что и без всяких завещаний его тело после смерти окажется в лапах старушки-Науки. Но если глаза старика действительно были закрыты… Вроде бы, они были закрыты. Даже с усилием. В уголках глаз резче стали морщинки. Ресницы подрагивали. Напряжённо хмурился, и даже в голосе было что-то… Да-а, детка. Хриплый. Яростный. Жёсткий, как приказ. Он будто рану себе вскрывал. Страдал и злился. И очень сильно хотел его. Наверное, он настолько ненавидит Морти, что ему становится хуёво, когда он хочет его. Вот, наверное, почему он ничего не делал. Ничего не предлагал, ни о чём не говорил. Может, этого мудака тошнит от того, что он хочет своего внука. Морти прислонился лбом к кафелю, горячие струи потекли по спине. Перед глазами возникла картинка, как дед дрочит в своей комнате. Жестко, технично, с долей нездорового отвращения к своему телу, которое вот так реагирует на родного внука. Острые коленки разведены в стороны, губы разжаты, дыхание сбито. Его член толще, чем у Морти. Он взвесил свой в ладони — появилось призрачное воспоминание. Член Рика почему-то привычнее и естественнее лежал в руке, чем собственный. Он точно никогда не делал этого прежде? Морти совсем запутался. Его мутит даже от самой необходимости установить точно какой-нибудь факт. Сказать — было или нет. Определить и доказать. Нет, пусть будет неопределённость, тогда есть хотя бы небольшой шанс, что ничего такого не было. Пусть не будет никаких гарантий. Они и не нужны: все табу уже нарушены. Кого бы он ни убивал, кто бы его ни выебал — всё возможно в этом больном мире. Он убил Рика собственными руками. Это был последний экзамен, и теперь они будто бы… равны? Может, даже квиты. Это не так уж страшно, если тебе нечего терять. Рик отнял у Морти его семью, друзей, возможность быть нормальным ребёнком, даже, блять, уверенность в том, что реальность — реальна. У Морти ничего не осталось, кроме прожигающей душу ненависти к себе, любви к себе, подаренной Риком, и любви — к нему. И сейчас, когда он раскрошил череп старому мудаку, он может признаться, что… Что сделал бы всё, чего хочет Рик. Ему стоило только сказать. Детка. Сожми его. Крепче. Ещё. Во-о-от так. Член пульсирует в ладони. Так больнее, чем любит Морти, обычно он сжимает несильно, чуть сдавливая головку на излёте, но хриплый голос в его воображении приказывает, и он подчиняется. Да-а-а. Двигай рукой. Маленький грязный сученыш, как же хорошо… Я знаю, тебе это нравится. Боль сплетается с удовольствием. Морти нравится, Морти даже больше, чем нравится. По рукам и ногам расходятся лучи электрических разрядов, а в животе — болезненная пустота, будто он падает с высоты. Он рвано выдыхает жалобные стоны, ловит языком стекающие по лицу капли воды. Ты создан… создан для этого. Мой Морти. Моя вещь. Моя детка. Ты принадлежишь мне, Морти. Быстрее. Ещё. Ещё, блять. Становится невыносимо жарко, не хватает воздуха. Воображаемые пальцы ложатся сверху на ладонь Морти, заставляют сжать член ещё сильнее, двигаться ещё быстрее. Убей меня, Морти. Стреляй. Ты ведь любишь меня, малыш? Тогда вставь ствол в мой рот… Прямо в мой рот, маленький… маленькая сука. И стреляй. Опираясь о мокрый кафель одной рукой, постанывая: «Ри-и-ик… Да-а… Я… принадлежу тебе… Рик…», Морти кончил. Белёсые капли спермы медленно стекали по металлическому боку смесителя. Это был оглушительный оргазм, вышибающий дыхание из груди и землю из-под ног. Дрожащими руками он смыл сперму, выключил воду и сел в пустой ванне, уперев затылок в стену. Несколько минут расфокусировано смотрел перед собой. В голове — абсолютная пустота. Наконец-то. Но скоро она рассеялась, вернулись мысли, медленные и тугие, как спросонья. Он отдёрнул занавеску и снял с крючка халат. Надел его, не вытираясь. Подхватил свою испачканную кровью пижаму и не глядя бросил в корзину для белья. Ещё не рассвело, домашние спят, но скоро придется объяснять за завтраком, почему в комнате Рика весь этот бардак. Морти двигается бесшумно, он пробирается в свою комнату, находит в комоде старые пижамные штаны и чистые трусы. Натягивает, подпрыгивая на одной ноге. Ложится в холодную постель. За окном уже в предрассветной серости видно очертания крыши дома напротив. Он с усилием закрывает глаза. Подсчитывает, сколько часов до завтрака. Ещё три часа точно можно поспать. Перед внутренним взором — Рик. Как и всегда, как и каждый вечер с тех самых пор, как вернулся. Его холодные глаза, часто безразлично прикрытые веками. Его ухмылочка, когда ему кто-то угрожает. Кадык, двигающийся на шее, когда он пьёт свою дрянь из фляги. — Что? — тупо переспрашивает Морти. — Прости, я… Я задумался. — Я говорю, не за тот мой ствол ты схватился, Морти, — невозмутимо сообщает Рик и делает ещё пару глотков. Флягу он даже не убирал. — Ч-что? Рик, я… — Камеры, Морти. — Какие… — Камеры. Камеры! Морти вскакивает в холодном поту. Не продрав глаза, несётся в комнату Рика. Он забыл про камеры! Где же? Подскальзывается на загустевшей и немного подсохшей крови на полу, разбрасывает вещи деда, заглядывает за доску с формулами… Нет. С чего он вообще взял, что были какие-то камеры? Рик ему реально что-то говорил? Или это приснилось? Морти больно дышать. Он снова весь испачкан в крови, а дед, как тряпичная кукла, раскидал свои конечности по кровати. Морти сжимает виски, больно давит на них, пытаясь привести себя в чувство, но всё вокруг плывёт в какой-то зеленоватой дымке, предметы пляшут, в голове звучит голос Рика. Этот голос повторяет, что Морти жалок, ничтожен, омерзителен и что только он, он один во всём виноват. — Нет! — мальчишка истерически ревёт, сжимая влажные кудри в кровавых кулаках. — Нет, Рик! Это же ты! Это ты виноват! Ри-и-ик! Помоги мне! Помоги… — Дедушка уже рядом, не бойся, малыш… — сухая ладонь с длинными костистыми пальцами касается его лба. Морти вздрагивает, но не видит ничего перед собой — слёзы застилают взгляд. Он наугад подаётся вперёд и утыкается заплаканным лицом в острые коленки. Ревёт навзрыд, так, как очень-очень давно не плакал, бормоча что-то бессвязное и подвывая. Его крупно трясёт, пальцы изо всех сил сжимают ткань штанов. — Я… Прости… Прости… — Не бойся, малыш. Дедушка любит тебя. Дедушка любит тебя. Любит. Сильнее всего на свете. Морти вздрагивает от ледяной боли. Разряд тока пробегает по всему его телу, потом ещё один и почти сразу — ещё. Щека перемазана в крови. Он лежал всё это время на полу у кровати? В красной луже отпечаток его лица. И отражение. Не его. Искажённое, но отчётливое отражение Рика. Белый халат, электрошокер в левой руке, портальная пушка — в правой. Ухмыляется одной стороной рта. Охуенно крут. — Рик… — слабо зовёт Морти, хватая его за штанину. — Сукаблять, оно живое! — вопит дед, в ужасе отскакивая от него. Мальчишка пытается сфокусировать размытый взгляд, приподнимается на локтях. — Ты… Ты не мой Рик? — Никто не твой Рик, говняшки кусок. Ты своего год назад убил. — Что? — голос Морти падает, он чувствует, что его вот-вот стошнит. Чужой Рик почему-то не торопится отвечать. Он шарит рукой по полкам прикроватной тумбочки. — А чего, вафелек не осталось? После кейлакса так пожрать тянет… Морти хмурится. Если не переспрашивать, никто ему ничего не скажет. Он пытается побороть дрожь, медленно встаёт и обхватывает себя руками. — Что… что происходит? — Помнишь, ты своего под пули толкнул в «Чёрной сверхновой»? — Я не… — Пиздёж. Совет Риков за тобой следил ещё с Юпитерианских горок. В каждом Морти есть чип, а в каждом чипе есть детектор смертельной угрозы Рику. Ты… Ты был прав, ма-эээ-лёк: привязанность Риков к Морти основана на чём-то очень простом. На тотальной слежке за каждой твоей паршивой мыслишкой, пёс. Морти отшатнулся. Значит, его Рику всё было известно, если он потрудился проверить данные с чипа. А Цитадель, выходит, всё мониторила постоянно, но почему тогда… — Но почему… — Почему Совет присылал тебе новых и новых Риков вместо старого? — старик схватил бледное запястье трупа, повертел кисть перед глазами, нажал на какую-то точку под указательным пальцем, и из него выдвинулась металлическая штука. Рик легко её снял и убрал в карман. — Потому, что ты — аномалия. Аноморти. Долбоёбина ты, конечно, как и все Морти, но за каким-то хуем обзавёлся самолюбием. — Мне его Рик вкачал. — Неверно. В его сучьем дегенераторе было пиво. — Пиво? — Да. Банки перепутал в последний момент. Пиво там было, плюс конская доза снотворного. Спал ты, дурачок. Спал. Охуеть. Как. Как же это. — Рики не любят ошибки. Они учатся на ошибках. Но вот прикол, пёс: мнения Риков разделились. Кто-то говорил, что пристрелить, как контуженного, и дело с концом. Кто-то предложил провести эксперимент. Подсунуть тебе другого Рика и посмотреть, что же ты будешь дальше делать, когда увидишь, что дед твой живее всех живых. И что же произошло? Морти тупо смотрел перед собой. Он знал, что произошло. — Ты не только грохнул следующего, но и, сука, отрезал ему путь к восстановлению, который он продумал. На этом моменте Совет засекретил проект «Аноморти» и ещё плотнее взялся за тебя. Потому, что странности-то не закончились, не так ли? К чему это он? О чём?.. — С какого-то момента мы реально мониторили все твои мыслишки. Ты, блять, на родного деда вздрочнуть не дурак. Это не такое уж редкое отклонение в наших краях, но всё-таки… Мы решили выяснить, насколько далеко ты можешь зайти. И ты нас по-настоящему впечатлил. Он наугад открыл ещё какой-то шкафчик, радостно хмыкнул и достал с полки открытую пачку вафель. Достал одну и принялся жевать. Ел на одну сторону, не так, как обычно ест Рик С137. Как Морти мог не заметить, что его деда подменили? — И хуй с ним, с инцестом, дело-то семейное. Но ты перерезал каждому нашему новому Рику пути к воскрешению. И вот, — он указал вафлей на окровавленный труп. — Этого вообще сам прикончил. Блять, ты ведь продумывал всё это… Расспрашивал подставных Риков, делал вид, что помогал ему… Чтобы потом башку ему нахуй снести. Это… Это, блять, восторг! Залез к нему в штаны, чтобы усыпить бдительность! Хитрый сукин сын. — Я не… — Ой, ладно заливать. Ну да похуй. Эксперимент, очевидно, неудачный… И он завершён. Меня прислали за тобой. В тюрьме Цитадели у тебя будет мно-о-о-го фанатов, поверь мне… Мы проведём публичный суд, чтобы ка-эээ-ждый Морти знал, что будет, если… Он замолчал, и Морти поднял на него взгляд. Указательный палец Рика застыл в поучительном жесте, улыбка смазалась. Между глаз у него зияла ровненькая аккуратная дыра, сквозь которую проникал свет из коридора. Пошатнувшись, Рик упал, лицом угодив прямо в лужу крови перед Морти. Тот отшатнулся, сделал шаг назад и снова поднял голову. — Бластер надо на 5 настраивать, если целишься в гуманоида. Тогда будет ровный выстрел — без кишков повсюду. Сука, сто раз говорил. В коридоре стоял другой Рик. Он протянул Морти руку: — Быстрее, они будут здесь через 30 секунд. Морти ничего не успел понять. Он сразу же схватил протянутую руку. Потому, что такова их связь: если Рик зовёт, то Морти откликается.