Мне так плохо (без тебя)

      И снова эта чертова головная боль. Тупая. Холодная. Вязкая. И так изо дня в день. Больше всего в мире ему хотелось избавиться от нее. Потушить, удушить, убить. Навсегда позабыть о том отвратительном чувстве беспомощности, которое напоминало о себе каждое божие утро. Хуже физической боли могла быть только боль душевная. Она подобно червю медленно поглощала изнутри всякую позитивную эмоцию, оставляя своего носителя буквально ни с чем, заставляя мучиться в агонии самоедства и презрения. В такие моменты всегда было хорошо погрузиться в раздумья о собственной бесполезности. Окунуться в нее, укутаться в ее обжигающие холодные объятия и остаться с ней навеки. Этакий кокон, сотканный из самых изящно-причудливых волокон страха и печали.       И тогда все чаще возникало желание в один прекрасный момент внезапным образом не проснуться. Чтобы вот так просто и без всякой боли перестать существовать. Перестать дышать, моргать, слышать и видеть. Будто оказаться вне стен космического корабля и меланхолично парить в пространственной дыре бескрайнего Космоса. Подобные мысли должны пугать, но не в случае, когда эти самые мысли становятся твоими верными спутниками на протяжении добрых пары-тройки лет. Со временем к ним привыкаешь, как к нежелательным, но неизбежным гостям. Интересно, будет ли по нему скучать мать? Что скажет отец? Как отреагирует дядя?       Смешно.       Смешно от того, что во всей этой дурной ситуации его, казалось, мотало больше всех, швыряло из стороны в сторону, словно бездомную и никому не нужную шавку. С чего вообще возникли эти точно абсурдные мысли, будто они тоже страдали, будто им тоже мучительно плохо? И одиноко. До дрожи, до слез и ноющего сердца одиноко. Дело не в том, что ему совсем не было с кем перекинуться хотя бы словом или отвесить какую-то глупую шутку. Нет. Просто со временем начинаешь понимать, что вынужденная отчужденность, которая в юношеские годы воспринималась чем-то наподобие проявления бунтарского духа, со временем намертво въелась под кожу, почти впечаталась в самые кости и медленно отравляла изнутри.       Глупо.       Глупо, потому что при всей своей жёлчности ему отчаянно требовалось верить в то, что он все еще кому-то нужен. Что его помнили. Что по нему скучали. Ждали, даже если необходимость эта сдалась одному лешему. Так странно, когда большая часть детства проходит в безропотном следовании слову старших, а все оставшееся время взрослой проводится в безуспешной попытке смыть с себя налет той самой покорности.       Он трус. Жалкий, отчаявшийся трус, который только и делал, что упивался собственной безнадежностью. Раньше ему казалось, что во всей этой семейной драме виноваты одни лишь родственники. Положа руку на сердце, так и было. Но вот только в их постоянных распрях был замешан и он. Юношеская гордость и внутреннее стремление к независимости со временем вылились в неконтролируемый поток ненависти, за чем неизбежно последовала необоснованная агрессия. То, что она была этой самой «необоснованной», он узнал уже намного позже, но перед этим все же успел разругаться со всеми близкими по крови людьми, а после закинул себя в далёкую-далёкую глушь одного из малонаселенных американских регионов. В надежде, что ни одному человеку в здравом уме не придет в голову искать его в низкосоциальной глуши, где стабильность проявлялась лишь в поголовном алкоголизме и преступности.       Почему так сложно избавиться от прошлого? Почему настолько тяжело переступить порог сожаления, вины и двигаться дальше? Почему это отвратительное чувство должно сжирать именно по утрам, когда мозг расслаблен и наотрез отказывался адекватно воспринимать какую-либо информацию? Почему его дурная голова раскалывалась так, словно по ней целую ночь лупили железной битой, а после этого затолкнули в толчок и спустили вниз по канализационной трубе?       Почему холод пробирал до самых костей, а барабанные перепонки будто расплющило изнутри?       Бен со стоном перекатился на другой бок и придавил голову подушкой, отчаянно желая изолироваться от всяких посторонних звуков. Правая рука онемела; по ней галопом пробежала стая мелких иголок, вызывая непреодолимое желание здесь и сейчас избавиться от временно безвольной конечности. Краем сознания ему удалось зафиксировать сползшее с тела одеяло. Пальцы ног замерзли и наотрез отказывались слушаться своего хозяина. Он устало фыркнул в подушку. Будто и не спал.       Один удар. Второй. Третий.       Бен протяжно застонал, смутно улавливая на фоне шелест почти опавшей осенней листвы и пение птиц. Значит, уже наступило утро. Внезапный порыв ветра покачнул деревья; их облысевшие ветви с тихим скрежетом прижались к оконному стеклу и принялись упрямо постукивать о него. Даже сквозь пелену сна Бен смог понять, что разбудивший его шум вызвала отнюдь не готовящаяся к зимней спячке природа. Это было что-то искусственное, что-то такое, что мог создать только человек.       Только этого не хватало.       На миг грохот прекратился, и только тогда он смог спокойно выдохнуть, инстинктивно размякнув на продавленной постели. Облегчение длилось недолго. Спустя некоторое время стук повторился, и Бен, сцепив зубы, импульсивно подорвался с кровати, едва не навернувшись о разбросанные по полу вещи. Он звучно чертыхнулся и внезапно зажмурился. Непривычная яркость восприятия едва не сбила его с ног. Темная копна растрепанных волос загородила лицо. Бен скривился.       По всей видимости, по приходу домой вчера вечером он забыл зашторить окно, и теперь редкие солнечные лучи проникали в узкие окошки комнаты, как некстати освещая творившийся внутри бедлам. Бен скривился от увиденной картины и, приложив ладонь к заспанному лицу, не спеша зашаркал к окну и наглухо закрыл горчичные шторы. Так намного лучше. Он зевнул и на автомате подтянул съехавшие домашние штаны с жирным пятном на левом бедре.       Стук повторился. Бен мотнул головой в сторону предполагаемого источника звука. Ему померещилось, или шум действительно исходил из-за входной двери? И снова он весь ощетинился, словно морской ёж при виде опасности; в голове водоворотом закрутились самые безумные предположения, смешиваясь с внезапно пробудившейся тревожностью и целым рядом других навязчивых мыслей. Нервно дернулся кадык, ладони тотчас же начали выделять пот.       Он осторожно прошел в коридор и, как можно тише отворив входной замок, порывистым движением распахнул дверь, вырвав из легких незнакомца испуганный вскрик. Бену понадобилось чуть больше пары секунд, чтобы понять, что перед ним стоял не незнакомец, а незнакомка. Девушка. Молодая, чуточку напуганная, укутанная в объемный зимний шарф и шапку, натянутую почти на самые брови. Она уставилась на него своими большими мшистыми глазами, растерянно моргая.       Бен замер. Ему на миг показалось, что из легких выбило весь воздух, потому что как иначе объяснить то странное состояние, которое вызвало внезапное головокружение и легкую тошноту? Какого черта она стояла перед ним и рассматривала так, словно увидела восьмое чудо света? И что-то ему подсказывало, что удивление ее все-таки больше походило на интерес случайным образом забредшего в бродячий цирк обывателя, которому посчастливилось узреть воочию двуглавого сиамского близнеца. И от этой мысли ему стало еще дурнее.       Девушка, по всей видимости, быстро пришла в себя, и тут произошло нечто невероятное. Она расплылась в широкой улыбке, демонстрируя ряд совершенно ровных белых зубов и ямочки. Дурацкие ямочки, при виде которых у Бена зашумело в ушах; организм очевидно решил раньше положенного срока отправить своего носителя в мир иной.       — Привет, меня зовут Рей, я ваша новая соседка из двадцать пятой квартиры, — на одном выдохе протараторила она и незамедлительно протянула ладонь.       Бен перевел взгляд на руку. Маленькая, розовая, с короткими ухоженными ноготками. У него дернулось нижнее веко. Он сглотнул ставший в горле ком и сжал собственную ладонь в кулак у себя за спиной. Скорее всего, девушка смогла различить на его лице нежелание продолжать знакомство, потому что в тот же миг добродушная улыбка поблекла, и она, потупив взгляд, поспешно опустила руку. Повисло неловкое молчание. Никто из них не двигался.       — Я… — начала она, нервно прикусив нижнюю губу, — …я… извините за беспокойство, — нога, облаченная в теплый осенний ботинок, шаркнула по гладкому полу подъезда, перекатываясь с пятки на носок. — Я просто хотела отдать вот это.       Бен, еле стоя на ногах и почти не воспринимая происходящее, тупо уставился на объемный сверток в ее руке, перевязанный бечёвкой. А после перевел взгляд на застывшую в ожидании гостью. Сделал полшага вперед, вытянул навстречу руку.       Ее лицо засияло.       — Мне ничего не нужно. Уходи, — проскрежетал он.       И без того большие глаза теперь стали напоминать блюдца, рот от изумления приоткрылся, помпон на шапке комично съехал в сторону, каким-то странным образом делая свою обладательницу еще моложе. Ее лицо — гримаса непонимания и боли. Бен словно посмотрел в зеркало и увидел собственное отражение. Будто ему снова шесть, он стоит перед матерью, наблюдая за тем, как она срывает голос на отца, крича тому в трубку всякие отвратительные слова. Ему десять, отец смотрит на него с нескрываемым разочарованием в глазах, качает головой и указывает тому на выход из гаража. Маленький Бен чувствует себя ненужным, постыдным. Разочарованием. Именно так на него смотрела эта девушка.       Невыносимо.       После этих слов Бен мягко толкнул ее в плечо и, уткнувшись взглядом себе под ноги, поспешно захлопнул перед ней дверь. Ему не хватило смелости посмотреть в глаза собственным страхам. Призраки прошлого перенеслись с образа семьи на совершенно незнакомых людей, ни на мгновение не оставляя его в покое. Он медленно осел на пол, зарывшись пальцами в спутанные после сна волосы, и принялся раскачиваться подобно маятнику. Туда и обратно. Туда и обратно.       Тело било мелкая дрожь, на лбу проступил пот, а язык будто присох к нёбу. Все вокруг завертелось, закрутилось, и последнее, что зафиксировало его изнеможенное сознание, были удаляющиеся тихие шаги, звон ключей и скрип открываемой двери.       И правда. Жалкий.

§

      Он смог прийти в себя только под вечер. На подгибающихся ногах пройдя в кухню, Бен на автомате включил чайник, достал из холодильника вчерашний бутерброд и удалился в ванную, попутно улавливая размеренное тиканье настенных часов.       Раз-два. Раз-два. Раз-два.       Прямо как стук его сердца. Уставшего, измученного сердца, биение которого, как казалось самому Бену, с каждым днем становилось все тише и тише. Он разделся и стал под прохладный душ, позволяя воде смыть с тела следы катастрофического утра. Волосы облепили лицо, будто черная вуаль. Смешиваясь с водой, по щекам побежали слезы, стекая на подбородок и уплывая в канализационный слив. Тело сотрясло мелкой дрожью, и Бен, задрав кверху лицо, распахнул рот в немом крике. Стены здесь были тонкие. Никто не должен услышать вой его души. Особенно его новая соседка, что по воле судьбы поселилась сразу же через дверь.       Он крепко зажмурился, пытаясь вытеснить из памяти образ радушной улыбки и ярких глаз. Аккуратных пальцев, дурацкой шапки и шарфа. Ровных зубов и выражения неподдельной искренности. Ярких веснушек. Бен в рекордные для себя сроки возненавидел в ней все то, чего не было в нем. Все то, что давным-давно потерял. Скорее всего, безвозвратно. Кто дал ей право выглядеть такой беззаботной, такой невинной и открытой? Кто нацепил на нее выражение этой приторной радости, будто она и в самом деле была рада его видеть?       Только посмотри на себя. Эгоист. Неблагодарный.       И только простояв около получаса под леденящим потоком Бену удалось более-менее успокоиться и заткнуть назойливый ураган мыслей. Он обернулся полотенцем и вернулся на кухню, залив в кружку с заваркой давно уже вскипевшую воду. Кинул быстрый взгляд на часы и пошел одеваться на работу. Ночные смены были едва ли не единственным, что приносило ему успокоение. Хотя бы ненадолго, но Бен с головой погружался в монотонный труд, тем самым отстраняясь от внешнего мира.       Надев обувь, он вдруг вспомнил о том самом свертке, который хотела передать ему девушка. Внутри закрутился червячок любопытства, и Бен всеми силами старался утихомирить его. Теперь, когда на лестничной площадке стало на одного жильца больше, ему требовалось проявить осторожность и сделать все возможное, чтобы никогда не пересечься с ней. Так будет лучше для них обоих.       Трус.       К великому облегчению Бена он не встретил ее ни в коридоре, ни даже на первом этаже. С чего бы? Часы показывали одиннадцать часов. Все нормальные люди уже находились дома, лежали в обнимку с любимым питомцем, смотрели новости или бессмысленные ток-шоу, проводили время с семьей… Степень его одиночества была настолько высока, что у него даже не водилось дома растений. Атмосфера его квартиры идеально подошла бы для оказания ритуальных услуг, но не для уютного гнездышка, о котором мечтает едва ли не каждый среднестатистический американец. Свежий воздух улицы помог развеять тучи над головой и насытить мозг кислородом.       Вопреки всему, он думал об утреннем происшествии целую ночь; ощущение вины крутилось в животе подобно старой заевшей пластинке. Больше всего его раздражало то, что он никак не мог отпустить эту ситуацию. Девушка — Рей — по сути была ему никем. Просто очередная соседка, которая через пару месяцев съедет в другое место и даже никогда о нем не вспомнит. И нужно было ему вот так бурно отреагировать на жест доброй воли… она ведь что-то принесла ему. Возможно, что-то важное?       Вернувшись ранним утром домой, когда над горизонтом еще даже не взошло солнце, а небо напоминало густую россыпь всевозможных сине-черных оттенков, он как по взмаху волшебной палочки увидел у своей двери тот самый маленький сверток. Бен без лишних раздумий подобрал его, растерянно оглянувшись на двадцать пятую квартиру.       Тогда ему в голову пришла шальная мысль, которая, скорее всего, в другое время и при других обстоятельствах даже и не возникла: «Нужно попросить у нее прощения».

§

      Внутри свертка оказались конверты. Множество конвертов: старых, выцветших и совсем еще свежих, некоторые из них датировались прошлым месяцем. И все до единого — непрочитанные письма от его матери. Бена прошиб липкий пот.       Какого черта?

§

      Подумать всегда легче, чем сделать. Бен долго не мог определиться с тем, как бы лучше всего совершить это самое «примирение». Сперва он хотел просто постучать ей в дверь и прямо с порога выкрикнуть слова сожаления, но, поразмыслив, прикинул, что это определенно привлечет излишнее внимание других особо любопытных соседей, которые точно не упустят возможности и со скоростью света разнесут сплетни по всему дому. Последнее, что нужно было Бену, так это лишние слухи.       Потом он начал подумывать о том, чтобы подловить девушку возле ее же двери, что он, в принципе, и попытался сделать. На протяжении недели Бен вслушивался в шаги в общем коридоре, но вместо ожидаемой легкой поступи то и дело попадал на шарканье старушечьих ног, которое неизменно сопровождалось четырьмя маленькими ножками ее припадочной собаки-полукрысы.       Девушка как сквозь землю провалилась. И когда пошла вторая неделя, Бен начал серьезно волноваться. Какой черт дернул ее за ногу поселиться именно в этом районе? Разве не могла подобрать себе что-то менее опасное? Ладно он, его и так люди сторонились, будто чумного. Как-то раз до него даже донесся слушок, будто он промышлял черным бизнесом — торговлей детскими органами или что-то типа того. Неужели люди с таким предубеждением относятся к черной одежде?       Бен даже начал подумывать о том, чтобы пойти порасспрашивать о ней у соседей. Они-то точно должны были что-то знать.       Он просто обязан встретиться с ней. И не только ради извинения. Ему было принципиально важно узнать, откуда у нее эти письма и знала ли она его мать? В графе получателя указано его имя, это ведь что-то значило, верно? Бену в самый последний момент хотелось испытать на себе последствия резкой активизации своей матери.       Но несмотря на крайне негативные эмоции, вызванные столь неожиданным сюрпризом, Бен не стал выбрасывать письма. Вместо этого он снова перевязал их бечёвкой и сложил в дальний угол шкафа. Возможно, когда-нибудь он и прочтет их. Когда-нибудь. На том свете, когда будет стоять у ангельского обрыва и с легким сердцем вспоминать о прожитых во плоти годах.       Сейчас же он достал из нагрудного кармана клетчатой рубашки сигарету и прикурил. Устало надавил на переносицу и потер лоб. Из приоткрытого окна подул прохладный ветер, небо стало постепенно приобретать багряный окрас, вызывая странную ностальгию. Такое удивительное ощущение одновременной радости и грусти была способна вызвать одна лишь магия вечера. Чаще всего это чувство перерастало в состояние некоей апатии, из которой самостоятельно выбраться было практически невозможно. Но сейчас, когда перед его взором стоял образ лучистой девичьей улыбки, добрых глаз и румяных щек, Бену впервые за долгие годы захотелось снова поверить в себя. Кто знает, куда приведет это неожиданное знакомство?

§

      Их судьбоносная встреча произошла тогда, когда Бен меньше всего этого ожидал.       Возвращаясь домой ранним утром, он, как и каждый день до этого, стал подниматься вверх по ступеням. Дом, в котором он жил, был старым и находился почти в аварийном состоянии, поэтому, естественно, о лифте не могло быть и речи, как, впрочем, и о нормальном напоре воды, которая бежала тут чуть ли не по часам.       В голове жужжал улей из мыслей, поэтому сперва Бен даже и не уловил долгожданный звук ее поступи. Он внимательно смотрел себе под ноги, мысленно пересчитывая количество красных квадратиков на старом бетонном полу. На этот раз ему удалось насчитать триста пятьдесят четыре, что было на шестнадцать квадратиков больше, чем на прошлой неделе. Бен проморгался. В глазах начало рябить от обилия геометрических форм.       Внезапно откуда-то сверху донесся резкий вдох. Он замер как вкопанный. Он уже слышал эту интонацию. Эту низкую тональность с долей придыхания. И аромат. Свежесть и мыло. Рей пахла чистотой. Его должно было шокировать, насколько точно за столь малый период времени мозгу удалось зафиксировать столь мелкие детали.       Ноги будто приросли к месту; Бен от неожиданности покачнулся, но вовремя схватился за перила, медленно обратив взор на застывшую в зеркальной позе девушку.       На ней были надеты все те же шапка и шарф, вот только на этот раз руки оказались обтянуты бежевыми перчатками со снежинками. Сердце пропустило удар. Двумя руками девушка вцепилась в шлейки рюкзака, прижимая того к себе ближе, будто пытаясь отгородиться от него. Возвести между ними стену. Бен не мог ее в этом винить. На ее месте он бы сделал то же самое.       Не так он представлял их встречу.       И чего он замер как истукан? Он же ждал этого момента целых полторы недели, неустанно проигрывал в голове каждый их возможный диалог, даже репетировал слова извинения. И все ради чего? Чтобы уставиться на нее как баран на новые ворота и снова испытать тот самый липкий страх?       Должно быть, Рей была не очень-то и рада его видеть, что неудивительно, учитывая то, на какой ноте они закончили их первое знакомство. В груди стало тесно.       — Привет, — внезапно сказала Рей.       Так тихо, он едва сумел различить ее шепот.       И как самый настоящий дурак, он ответил ей молчанием.       Быстрым движением натянув на брови ту самую шапку, она поправила на плече рюкзак и стала спускаться вниз. Бена накрыло паникой. Это он должен был первым начать разговор. Это ему следовало поздороваться с ней, спросить, как у нее дела, поинтересоваться здоровьем, или, например, почему решила поселиться именно здесь… Но ничего из этого он так и не сделал, разве что уловил исходящий от нее аромат душистого мыла. Бен зажмурился. Пальцы впились в плотную ткань джинсов.       Мир вокруг скукожился до невообразимых размеров, слипся, будто старая грязная жвачка. Энергия покинула тело с поразительной быстротой, оставив его ни с чем. Простояв в неподвижном положении черт знает сколько времени, он резко обернулся, моля все силы мира, чтобы Рей никуда не ушла. Чтобы она осталась стоять за его спиной, заверила, что все в порядке и что все его волнения и яйца выеденного не стоят. Но Вселенной было наплевать на его жалкие мольбы. Судьба снова повернулась к нему спиной. Девушки и след простыл.       И Бен снова остался один на один с ненавистью и презрением к себе.       Так тебе и нужно. Чудовище.       Быстрая как молния мысль о том, что не все в этом мире зависело от судьбы и других подобных вещей, осталась незамеченной.

§

      И если бы кто-то хоть один раз сказал ему, что он будет стоять перед дверью другого человека и ждать его, как правоверный христианин второго пришествия Христа, Бен бы точно рассмеялся этому фантазеру в лицо. Потому что Бен никогда ничего и никого не ждал, не ждет, и, как считал до этого момента, ждать не будет. Подобное отношение к окружающим спровоцировало у оных ответную реакцию, которая была в точности равна его собственной.       Его верные друзья — острый язык и угрюмый вид, которые отпугивали людей похлеще средневековой проказы. Бен еще с раннего детства усвоил один-единственный урок — рассчитывать и опираться только на себя, в независимости от того, насколько сложно придется в той или иной жизненной ситуации. Возможно, в выбранной им позиции и был толк, вот только такая стратегия все чаще воспитывала этаких «эмоциональных инвалидов», заковывая человека в своеобразный непробиваемый панцирь. Бен не дурак, он это прекрасно понимал. Вот только сделать с этим ничего не мог.       Шли года, и Бен, верный своему кредо, напрочь позабыл о том, что же такое «другой» как отдельная, самостоятельная единица. В его Вселенной существовал только он, его проблемы и представления о справедливости. Здесь не шло речи об эгоизме, но о полном отсутствии эмпатии, что составляет основу всяких здоровых отношений.       И вот теперь посмотрите на него: дрожит как осиновый лист перед лицом неизвестного. Еще один повод для его отца, чтобы выразить очередную порцию недовольства.       В ушах шумело до такой степени, что ему начало казаться, будто еще минутка — и он точно грохнется в обморок. Бен поднес дрожащую руку к исписанной граффити двери, украдкой обернувшись на лестничную площадку, и постучал. Неловко переступил с ноги на ногу. Поправил вечно падающие на глаза волосы. Вытер о рубашку вспотевшие ладони. Вернее, только одну ладонь — правую. В левой он держал небольшую упаковку печенья. Девушки любят печенья, верно?       За дверью послышались глухие шаги, и Бен инстинктивно сгорбился, стараясь выглядеть меньше, чем он был на самом деле. Секунда — и на пороге стояла обеспокоенная Рей, чье лицо при виде Бена приобрело растерянное выражение. Теперь, когда она предстала перед ним без верхней одежды, он наконец смог должным образом рассмотреть ее целиком: высокая, стройная, с каштановыми тонкими волосами, что едва касались плеч, а на ногах тапочки-зайчики.       Он нервно прочистил горло.       — Здравствуй.       Теперь настала ее очередь таращиться на него, посильнее запахнув вязаный кардиган. В ее глазах не было ни грамма агрессии, лишь немой вопрос, который она по какой-то определенной причине не решалась озвучить. Бен мысленно дал себе затрещину.       — Меня зовут Бен, — он протянул руку.       Рей неуверенно перевела на нее взгляд и в насмешливом жесте вскинула бровь, говоря, мол: «Серьезно?»       — Ну здравствуй, Бен, — ответила девушка и пожала ладонь. По позвоночнику прошлась дрожь. Ее кожа оказалась чуточку шершавой и мозолистой. Значит, ей приходилось много работать руками. — Тебе что-то нужно?       Бен прикусил нижнюю губу. Сейчас или никогда.       — Япришелизвиниться, — на одном дыхании выпалил он, неестественным образом мотнув головой так, что волосы густым каскадом хлынули на лицо, делая его похожим на большую щетку.       Он бы никогда не подумал, что некоторые слова имели форму ножа. Острого, зазубренного по краям ножа. Обычно они приобретали форму дула пистолета, который с одного выстрела убивал прямо в лоб.       В какой-то момент тело подвело Бена, и он помимо воли крепко зажмурился. Приготовился к шквалу негодования и возмущения, но вместо этого услышал легкий смешок, от которого ему стало как-то не по себе. Его ошеломила такая реакция. На ее месте он бы давно поступил так же, как с ней повел себя он: просто захлопнул перед его носом дверь. И снова сбежал. Подальше от проблем.       — Я вовсе не сержусь на тебя, — мягко произнесла Рей. И только тогда он нашел в себе силы открыть глаза, с чистым изумлением увидев на ее лице добрую улыбку. Бен не мог поверить своим ушам. — Но я благодарна за эти слова.       Внезапно дышать стало как-то легче. Нож, вонзенный под дых, медленно вышел из раскуроченной плоти.       — Правда? — искренне удивился он.       С какой планеты она прилетела? С какой эпохи ее — такую чистую и светлую —занесло в этот убогий, полный жестокости мир?       — Чистая правда, — кивнула Рей. Она шире распахнула перед ним дверь и отошла в сторону, жестом указав на свою квартиру. — Не хочешь зайти? Вижу, ты подготовился, — с долей веселья добавила она и кивнула в сторону печений.       Он покраснел, как самая настоящая свекла.       Бен не мог приложить ума, откуда он нашел в себе смелость выдавить несчастное «да», переступить порог чужой обители и пройти за ней в гостиную. Девушка усадила его на диван и сказала, чтобы тот чувствовал себя как дома, а сама пошла на кухню, дабы поставить чайник.       — Ты будешь черный или зеленый чай? Если любишь кофе, уж прости, у меня его нет, — крикнула Рей, загремев на фоне посудой.       — Зеленый, пожалуйста, — с секундной заминкой ответил он.       Бен с неприсущим ему интересом принялся рассматривать интерьер помещения: светлые кремовые стены, полупрозрачные шторы, которые придавали окнам особенной воздушности. На стенах развешены рамки с фотографиями различных городов и красивых пейзажей. В углу расположен низкий комод и книжный шкаф с множеством книг. Повсюду стояли растения — на полу, полках, подоконнике, балконе и даже на низеньком журнальном столике. У самого потолка подвешены желтоватые фонарики. Их дома — полная противоположность друг другу. Его присутствие здесь — будто столкновение тьмы и света. Добра и зла. Радости и печати. Смерти и жизни.       — Удобно?       Ее внезапное присутствие вырвало Бена из своеобразного транса; он обратил на нее слегка расфокусированный взгляд и принял обеими ладонями протянутую чашку, не забыв пробормотать в ответ слова благодарности. Рей открыла печенья и выложила их на тарелку.       Тем временем Бен неотрывно следил за ее движениями: плавными, размеренными, уверенными. Так действовали только те люди, которые не спешили жить и не предавались днями напролет грезам о своей возможной кончине. Он внутреннее поёжился.       Держи себя в руках.       — Итак… — протянула Рей, усевшись прямо напротив него в весьма уютное кресло, что протяжно скрипнуло под ее весом. Пытливый взгляд зеленых глаз пронизывал его насквозь.       Он отпил маленький глоток, чтобы смочить горло. Зеленый с жасмином. Его любимый.       — Как я сказал, я пришел извиниться, — и будто в подтверждение своих слов кивнул, наверное, чтобы выглядеть более убедительным.       Он на мгновение замолчал, ожидая, что Рей каким-то образом поддержит разговор, так сказать, направит беседу в нужное русло. Но к его внутреннему разочарованию Рей ничего не ответила, однако в ее глазах плескалось нечто такое, что побудило Бена продолжить свой явно нелепый монолог.       — Я не должен был так поступать. То, как я поступил с тобой, это непозволительно… Мне невероятно стыдно за свой поступок. Обещаю, такого больше не…       — Перестань, — внезапно перебила его Рей.       Бен, прекратив разглядывать собственные ногти, непонимающе посмотрел на нее. С ее лица исчезла былая мягкость и учтивость, на место этому пришло выражение непонятного для него негодования. Рей заправила за ухо выбившуюся прядку и, с глубоким вздохом поставив свою чашку на столик, сложила на груди руки.       — Перестань делать это.       Бен неловко прочистил горло. Жилка на шее и над бровью вздулась, пустившись в свой излюбленный бешеный пляс. Что он сделал не так? Может, он каким-то образом оскорбил ее? Возможно, все дело в его дурацкой привычке нервно дергать ногой? А он все думал, когда же покажутся ее коготки… Сомнения подобно самому настоящему цунами закрутили его в водовороте неуверенности, не позволяя вдохнуть полной грудью. Вынырнуть наружу. Бен стал задыхаться.       Рей, должно быть, заметила его состояние, поэтому быстро сменила гнев на милость. Она протянула руку, чтобы, по всей видимости, зачем-то дотронуться до него, но Бен быстро убрал ладонь со стола и спрятал ее между колен. С тупой болью под ребрами заметил, как каждая черточка ее лица стала выражать сожаление.       Стыдно.       — Бен, все в порядке, успокойся.       Он был прекрасно знаком с этим тоном. Так обычно разговаривали матери со своими детьми, чтобы те не устраивали нежелательные истерики. Так делала и его мать, которая прекрасно понимала, что за возможной истерикой ее сына таилось нечто такое, что исправить сможет только мощное седативное. Воспоминания об этом приводили Бена в состояние исступления.       Держи себя в руках.       — Я просто хотела сказать, чтобы ты перестал корить себя, — вкрадчиво объяснила девушка. — Ничего страшного же не произошло. Правда.       Вот как. Значит, для нее это было всего лишь недоразумением. Случайностью, о которой она вскоре и забудет. Но для Бена это было катастрофой мирового масштаба. Он не мог ничего с собой поделать; всякая неудача, всякое колыхание в его жизни воспринималось крайне болезненно. Невероятно сложная штука — прекрасно сознавать, что ты что-то делаешь не так, но все равно продолжаешь давить на рану, раскурочивая ее до крови.       — Прости, понимаю, что это не оправдание… но я просто не очень люблю… гостей. Ты пришла не в самый подходящий момент.       Бен запустил пятерню в волосы, слегка взлохмачивая их. Шум в ушах слегка утихомирился, но вот только нервная дрожь никак не хотела покидать тело. Они ступили на дискомфортную для него территорию. Обычно он старался пресекать разговоры, которые каким-либо образом касались его здоровья… Но что-то на этот раз остановило его; Бен нутром ощущал правильность всей этой ситуации.       — Я уже это поняла, — и снова эта веселость в ее голосе. Удивительное создание. — И не нужно извиняться, у всех нас бывают плохие дни, — губы Рей тронула улыбка, и она протянула ему тарелку с печеньями.       Бен с долей скептицизма посмотрел на нее. А как же. Плохие дни двадцать четыре на семь. Обычное дело обычного человека. Ему не хотелось лишний раз грузить ее, поэтому просто кивнул и продолжил пить чай, кидая осторожные взгляды на с энтузиазмом уплетающую печенья Рей.       На этом их беседа внезапным образом оборвалась, и Бену стало от этого не по себе. Будь у него больше смелости и уверенности в себе, он бы позвал ее на свидание. Если бы его жизнь сложилась по-другому, он бы не испытывал такой неуверенности перед людьми, особенно, перед девушками. Если бы у него была другая семья, возможно, у него появился бы шанс вырасти счастливым человеком. Если бы он не родился…       …тогда бы мир увидел другого Бена, который, по сути, Беном и не был бы. И звезды светили бы ярче, и солнце грело сильнее, и небо было бы краше…       — …занимаешься?       …Рей слишком хороша для него. Слишком невинна и добра. Вся она — воплощение самой жизни. Что ей делать рядом с таким, как он? Вечно угрюмым, молчаливым, грубым человеком, у которого проблем с вагон и малую тележку.       — …Бен?       От неожиданности он прямо подскочил на месте, ненароком разлив на себя все еще горячий чай. Бен зашипел. Как хорошо, что на нем оказались надеты плотные джинсы.       — Черт, — выругался он, беспомощно наблюдая, как влага быстро расползлась по ткани, оставляя на поверхности размытый след, точно клякса.       Рей отреагировала мгновенно. Вскочив с кресла, она с громким ахом приложила ладонь к губам.       — Вот же… Сиди смирно, я мигом, — он даже рот не успел открыть, как она стремглав помчалась на кухню, откуда незамедлительно послышался звук открываемого крана и журчание воды. Вскоре девушка вернулась в гостиную с влажным полотенцем в руках.       — Прости, я такой неуклюжий… — пробормотал он и спрятал в ладонях лицо, будучи не в состоянии вынести такого позора. На фоне доносилось копошение, а после как гром посреди ясного неба — голос Рей.       — Перестань. Это пустяки, сейчас я все уберу…       Бен проглотил ставший в горле ком и опустил ладони, оставив их около рта в молитвенной позе. Девушка выглядела не на шутку обеспокоенной. Кожа лица неестественно побледнела, а вот веснушки на щеках и носу наоборот стали ярче, напоминая крошечные созвездия открытого Космоса. Движения ее стали непривычно рваными и рассредоточенными. Это заставило его сердце болезненно сжаться.       Поспешно отставив подальше многострадальную чашку, Рей в один момент опустилась перед ним на колени, на пару секунд лишив его и так больной мозг нормального функционирования. Все двигалось словно в замедленной съемке: вот она восседает перед ним, вся такая запыхавшаяся и взволнованная. Волосы на высоком лбу прилипли к коже, искусанные сухие губы приоткрыты. Вязанный кардиган с непонятными узорами распахнулся, обнажая изящную линию ключицы, шею и острый подбородок. Будто в тумане Бен наблюдал за тем, как она приложила влажное полотенце к бедру и стала с осторожностью промакивать образовавшееся пятно. Ее движения — будто перышко, невесомые и точные.       Но было что-то еще. Что-то в его теле воспарило из глубинного сна, растаяло из многовековых ледников и дало о себе знать. Что-то, что отдавалось в тазу волнительной пульсацией, а в груди — раскаленной волной. Он точно выпал из реальности, соприкоснулся с чем-то давно позабытым, но таким желанным. И только когда Рей, по всей видимости, с головой погруженная в свое занятие, ненароком коснулась его паха, он осознал всю нелепость сложившейся ситуации. От этого ему хотелось одновременно и плакать, и смеяться.       Он не был бы Беном Соло, если бы не наступил на одни и те же грабли дважды: он грубовато схватил девушку за запястье и оттолкнул от себя ее руку. Рей, не удержав равновесие, с писком приземлилась на пятую точку, непонимающе смотря на него во все глаза. При виде этого невинного выражения лица его всего обуяла ярость.       — Что… Бен? Что случилось?       Вместо внятного ответа он вскочил на ноги и, охваченный небывалым стыдом, сверкая пятками, рванул в сторону двери. Благо та осталась незакрытой. Оказавшись в спасительной тишине своей квартиры, он мигом полетел в спальню и остановился аккурат перед зеркалом. Увиденное ошеломило его: обычно бледные щеки теперь покрывал румянец, зрачки расширены, словно у совы, а джинсы натягивала эрекция. Не решаясь оторвать взгляда от отражения, он с отвисшей челюстью уставился на собственное тело и дрожащими пальцами потянулся вниз, подушечками касаясь темного материала. Изо рта вырвался пораженный выдох, переплетаясь с неверящим смехом.       Бен встрепенулся, услышав, как в дверь кто-то забарабанил. Это, конечно, могла быть только Рей. Она колотила изо всех сил, настойчиво зовя его по имени:       — Бен! Бен! Ты здесь? С тобой все в порядке? Бен?!       Он думал притвориться, сделать вид, будто его не было дома, но такой обман в ее отношении выглядел бы самым настоящим кощунством. Поэтому, бросив последний взгляд на отражение, Бен прошел в коридор и припал ухом к двери. Голос Рей звучал все отчаяннее:       — Бен?! Если ты сейчас же мне не откроешь, я вызову скорую, ты меня слышишь?       — Не нужно никому звонить, — поспешно крикнул он, прислонившись лбом к ободранной обивке двери. Набрав глубокий глоток воздуха, заставил себя успокоиться. Не ради себя, ради нее.       — Бен? Слава Богу, — едва не плача, простонала Рей.       — Чего ты хочешь, Рей?— глухо спросил он, мысленно считая удары собственного сердца. Ему безумно хотелось плакать, но глаза, словно в насмешку, оставались сухими.       — Можешь… можешь открыть мне дверь? — предельно осторожно спросила она, а после тихо добавила: — Пожалуйста.       Душу точно вывернуло наизнанку, обнажило, выставило напоказ. Как бы она не просила, он не откроет дверь. Он не сможет найти в себе сил посмотреть Рей в глаза. Он не вовлечет ее в свою тьму, в свой стыд и позор.       Бен до сих пор не мог приложить ума, почему она побежала за ним, почему ее голос так дрожал, срываясь на всхлипы-стоны? Это заставляло его чувствовать себя самым последним подонком. Ни один мужчина в мире не стоил ее печали.       — Бен?!       — Уходи, Рей.       Вот они. Слезы. Как спасение.       Какое облегчение — снова позволить себе быть слабым. Завернуться в объятия печали и убаюкаться ее песней. Бен даже не утрудился вытереть горячие дорожки, что бежали вниз по щекам. Отчего-то вспомнился отец, который после очередного припадка родного ребенка предложил матери положить того на лечение в частную клинику. Бен как наяву наблюдал ее не на шутку испуганные глаза и настороженные взгляды дяди, в которых горело невысказанное облегчение. Все это было в далеко прошлом, но почему рана так свежа?       — Тебе… нужна помощь?       На этих словах Бен окончательно сломался. Помощь? Черт возьми, да! Он отчаянно нуждался в понимании, в безусловной заботе и словах поддержки. Но он ни за что в мире не признается себе в этом. Он сохранит эту боль до конца своих дней и унесет с собой в могилу.       — Убирайся! — что есть мочи рявкнул он и громыхнул кулаком по двери.       И тогда Рей удивила его во второй раз, поскольку вместо того, чтобы обидеться и убежать, она спокойно ответила:       — Как скажешь. Но если тебе что-нибудь понадобиться, обязательно стучи, ладно? Я буду рядом.       Бен с кривой влажной улыбкой кивнул. Ага, как же, постучит. Скорее кто-то постучит по крышке его гроба.       Он так и остался стоять за дверью, пока не заныли ноги и не потянули его на пол. Сколько бы Бен ни вслушивался, он так и не услышал ни звука удаляющихся шагов, ни эха закрывающейся двери. Неужели Рей осталась за дверью? Грудная клетка ходила ходуном. Если сейчас же не успокоится, то грозится пробыть в этом состоянии до самого утра. Поэтому он сделал глубокий вдох, даже если легкие разрывало от боли, а горло саднило от насилу сдерживаемых криков, и начал пытаться размеренно дышать через нос, увеличивая каждый последующий счет на один.       Раз-два. Раз-два-три. Раз-два. Раз-два-три-четыре…       Ладонь помимо воли потянулась к ширинке, отодвигая вниз нижнее белье. За глазами мелькали разноцветие круги, перетекая друг в друга, словно большие мыльные пузыри. На языке расцвел вкус свежести. Грудную клетку раздуло от полноты чувств. Тело обуяло невиданное тепло, прямо как в тот раз, когда он впервые посмотрел в пытливые мшистые глаза.       Бен падал. Но на этот раз он не боялся приземлиться.