Casa dell'amore

      Скорая помощь приехала через пятнадцать минут, но время это показалось Донхёку вечностью — он дёрнулся, когда послышались сирены, выбежал на улицу и стоял, пока не показалась машина с мигалками. В дом он вернулся уже с медиками, и тут же оказался оттесненным в сторону — люди в форме суетились, ходили по коридору, кто-то нёс носилки, отрывисто, громко отдавая распоряжения, проверял состояние Ренджуна, колол ему препарат из стеклянной ампулы. Ренджун застонал снова, когда его уложили на носилки. Он зажмурился, стискивая пальцы на брезентовом краю ложа, и на ткани осталась кровь — будто мазок алой краски, — и Донхёк стёр её ладонью. Марк, с мокрым лицом и в перепачканной рубашке, сел в машину вместе с медиками. На Донхёка, оставшегося стоять на проезжей части, он даже не глянул.       — Вы опекун? — толкнула Донхёка плечом доктор, залезая на подножку, и тот растерянно уронил:       — Я…       — Господи, я его муж! — вскрикнул Марк, бледным ртом лихорадочно касающийся безвольной ладони Ренджуна. — Я прошу вас, поехали.       Дверь захлопнулась, включились сигнальные маячки, и скорая рванулась с места, обдавая Донхёка тёплым, удушающим облаком бензиновых паров. Он закашлялся. Глаза резало, и пальцы склеивались от начинающей засыхать крови — крови Ренджуна — Донхёк застонал, будто был и сам ранен. Это и правда ощущалось, как страшная рана, в самое сердце.       Если Ренджун не выживет, то и ему жить тоже незачем.       Да и как можно продолжать существовать после такого? С кровью любимого человека на своих руках, с ответственностью за его смерть, за его боль и страдания на последних минутах жизни.       Нет, сдаваться было рано. Ренджун был жив. Он не мог умереть так просто — маленький упрямец, вечно в своих идеях и мыслях, и Донхёк вытер слёзы рукавом, судорожно вдохнул влажный, колкий воздух. Сидеть и трястись сейчас не было времени. Он должен был узнать, в какую больницу доставили Ренджуна и как пройдет операция.       Только спустя тревожных и жутких два часа Донхёку удалось выяснить, куда его отвезли. Сидя на ледяном бетонном крыльце дома — его любимого Casa dell'amore, — немеющими от холода пальцами он набирал номера найденных в интернете больниц, продолжая повторять в трубку одни и те же слова: «Огнестрельное ранение. Зовут Хуан Ренджун. Год рождения…» Это ожидание выпило его досуха, оставив пустую оболочку, и лишь «Да, пациент поступил к нам сегодня. Сейчас проводится операция» смогло вновь пробудить в нём жизнь, желание двигаться дальше. Донхёк вскочил, на ходу поспешно, горячо благодаря, выбежал на центральную улицу, чтобы поймать такси.       В больнице было тихо, пахло медикаментами и дезинфектором. В регистратуре Донхёку не сказали ничего нового, только добавили, что Ренджуна после скорее всего переведут в реанимацию, а туда доступа нет никому, кроме медперсонала, и потому он отправился бродить по зданию. Уйти сейчас ощущалось как бросить Ренджуна, оставить его наедине с этой невыносимой болью. Донхёк забился на пластиковых сидениях в угол, рядом с кофейным аппаратом, чтобы издалека неотрывно глядеть на двери реанимационного отделения. Там коридор вилял вправо, и высокая фигура в испачканной белой рубашке то появлялась у дверей, то снова исчезала за стеной, словно живой метроном. Донхёк скинул грязные кроссовки и подтянул ноги к груди. Внутри кололо, и неестественная пустота расползалась изнутри, росла и ширилась, будто воздушный шарик.       Донхёк вдруг подумал о том, что если Ренджун не выживет, он застрелится. Пойдет в павильон, к мольберту. Сядет на полу, возьмёт эту чёртову Беретту и сунет дуло в рот, дотянется до курка — хоть ногой, плевать, — и вышибет себе мозги. Надо будет только написать заранее кому-то из парней — пожалуй, лучше Джемину, он был медбратом до поступления в колледж и не испугается раскиданных по терраццо останков, — чтобы убрать тело. На счету есть сумма, которой хватит на кремацию. Пепел высыпать в павильоне, в один из вазонов с гранатами. Если не получится — хотя бы в саду…       Дверь реанимации хлопнула, и маркова фигура замерла. Вышел человек в хирургическом костюме, и Донхёк встал, чтобы подойти ближе.       — Это большое везение. Пуля прошла по касательной: буквально сантиметр правее, и была бы серьёзная травма кишечника, выше — риск задеть жизненно важные органы за счёт временной кавитации, а так обошлось разрывом тканей и обильной кровопотерей. Расстояние выстрела было слишком маленьким, осколки повредили кожу вокруг. Пациент крайне слаб и пребывает в состоянии шока. Мы подержим его в реанимации пару дней, посмотрим на динамику.       Марк задрожал. Напряжённые плечи его опустились, расслабляясь, он ухватил за руку хирурга и принялся её трясти:       — Господи, спасибо вам! Я не могу передать словами, как сильно я благодарен! У меня есть связи, если больнице что-то требуется…       Больше Донхёк не слушал. Облегчение придавило его многотонным грузом, он сел прямо на полу, посреди коридора, уткнулся в ладони. Слёзы снова нахлынули, но были они совсем другие: тихие и сладкие, и Донхёк позволил себе забыться ими на мгновение. Когда он наплакался и убрал руки, напротив стоял Марк. Выглядел он измождённым — щёки бледные, изломанная линия сухих губ, неразгладившаяся морщинка между бровей. На шее виднелась пленка плохо смытой крови. Пятна её, засохшей и затвердевшей, лежали на груди и рукавах, там где он касался Ренджуна. В руках Марк держал два стаканчика с кофе из автомата, и один из них он протянул Донхёку:       — Почему ты без обуви? — спросил, присаживясь рядом, и Донхёк взял напиток, вытер лицо и пожал плечами.       — Снял, чтобы стул не пачкать.       Несколько минут они просто сидели молча. Донхёк пусто, будто в ступоре смотрел в стену перед собой, а Марк мешал в стаканчике деревянной палочкой. Шкряб, шкряб, шкряб. «Будто чесотка для мозгов», — мелькнуло в мыслях у Донхёка. Он подобрал под себя ноги, положил на них тяжёлую пустотой голову.       — Я напишу на тебя заявление, — наконец прервал тишину Марк. Он отложил палочку, но пить кофе не стал и поставил на пол. — Я тебя посажу.       — Ага, — ответил Донхёк. Страшно вдруг захотелось влить в себя хоть что-то, и он ухватил свой стаканчик, чтобы в два глотка опустошить. — Валяй.       Ему было настолько плевать, что это казалось удивительным. Марк и правда мог — и собирался — его посадить. Но думать об этом Донхёк сейчас был совершенно не в состоянии. Чувства возвращались к нему постепенно, будто с опаской, и после пустоты облегчения первым пришло счастье — усталое, выстраданное и хрупкое. Ренджун был жив. Донхёк улыбнулся. Несмело, потом шире и шире, пока рот не заболел от натуги.       — Не сиди здесь, — сказал Марк. — Убирайся к чертям. Не могу рожу твою видеть.       — Ага, — повторил Донхёк, поднимаясь.       Он закинул пустой стаканчик в мусорную корзину и опустился на сидение, под которым оставил кроссовки. Странно. Теперь ему хотелось смеяться.       — Да мне насрать, что ты там можешь или не можешь, — язвительно, громко отбрил Донхёк. — Я остаюсь. Пялься на меня сколько влезет, хоть пока глаза не повылазят. Я с места не сдвинусь.       Марк рассмеялся — хрипло, надрывно, запрокинув голову.       — Ну ты и сука, — горько улыбаясь, уронил он, вцепляясь в волосы и растрепывая их ещё сильнее. — Сразу надо было понять, что ты помешанный. Вообще больной. Задурил Ренджуну голову. И за что мне всё это?.. Ненавижу тебя. Ублюдок. Сделай одолжение, сдохни.       — Если бы Ренджун умер, то уже сдох бы, — честно ответил Донхёк, лбом упираясь в стену и закрывая глаза. Он всё никак не мог прекратить улыбаться. — Твоей Береттой и застрелился бы.       Из реанимации Ренджуна перевели два дня спустя, как доктор и говорил. Но Донхёка к нему всё равно не пустили, потому что опекун оказался против — не то, чтобы Донхёк ожидал чего-то другого. В больнице он обитал целыми днями, и уже начинал задумываться о том, не попробовать ли подкупить персонал, чтобы те позволили ему Ренджуна увидеть. Туда ведь приходила куча народа — даже из полиции, двое, одетые в одинаковую синюю форму. Ещё какие-то люди с корзинками цветов и фруктов, пара более старшего возраста, неуловимо на Ренджуна похожие — явно родители. Только Донхёка одного и не пускали, и он отчаянно надеялся, что это не сам Ренджун запретил ему приходить. Ренджун мог. Имел полное моральное право, после того, что Донхёк сделал, пусть и случайно. И Донхёк готов был вымаливать его прощение на коленях, но шанса хотя бы попытаться сделать это ему не представлялось.       Судьба сжалилась над ним на пятый день этого мучительного ожидания: одна из пожилых санитарок, всё это время глядевшая на него сурово и чуть ли не тряпкой гонявшая от дверей в отделение, пришла, чтобы сказать:       — Ты чего, всё ещё тут болтаешься? Заняться нечем?       — Меня не пускают, — поделился Донхёк в сотый раз, глядя на женщину грустными, щенячьми глазами. — Можно хотя бы записку передать? Или на словах? Пожалуйста, скажите Ренджуну, что я его люблю. И мне очень, очень жаль. Я принёс для него новый скетчбук и карандаши разной жёсткости, и кофе в банке — без кофеина, потому что ему наверняка нельзя. И если ему что-то нужно…       Властным жестом женщина заставила его замолчать. Она вздохнула, окидывая его раздраженным, тёплым взглядом.       — Ну за что мне такое, а? — поинтересовалась она будто бы у самой себя, доставая откуда-то из-за спины белый свёрток. — Пойдём. Вот халат тебе, дурная голова. Сам ему всё и скажешь.       Палата у Ренджуна оказалась в дальнем конце — индивидуальная, со свежим ремонтом, плазменным телевизором и обустроенным санузлом. Застыв в дверях, Донхёк не сразу решился переступить порог. Слёзы вдруг снова накатили на него и комок стал в горле — но санитарка хлопнула решительно и сильно по спине, и Донхёк ввалился внутрь, едва не упал, от удивления даже забыв как следует подготовиться.       — Донхёкки?..       В чужом мягком голосе было удивление, и чудесная нотка радости — Донхёк поднял голову, уставился на Ренджуна во все глаза. Тот сидел на кровати в пижаме, спустив босые ноги на ковёр, и держал в руках упаковку сока с торчащей оттуда трубочкой. Ренджун улыбнулся вдруг — так солнечно, так хорошо, что сердце защемило, и Донхёк расплакался, спотыкаясь, приблизился, чтобы рухнуть на колени. Только сейчас он понял, насколько сильно успел соскучиться, и вместе с тем осознал, как страшно было бы Ренджуна больше никогда не увидеть. Уткнувшись в его штаны, он уронил пакет, чтобы обхватить колени Ренджуна, прижать к себе, и тот охнул и ласково погладил по волосам:       — Эй, ну ты чего? Разве ты не рад меня видеть?       — Я оч-чень, очень рад, — заикаясь, пробормотал Донхёк, — я так счастлив! Посмотрел на тебя и понял вдруг, что мне больше не надо ничего. Чтобы только ты улыбался. И всё. Чтобы ты счастлив был.       Чужая ладонь замерла. Донхёк отстранился, поднял глаза и увидел, что Ренджун глядит прямо на него:       — Глупый, — сказал тот нежно, и улыбнулся так грустно и сладко, что всё внутри вывернулось, расправилось, словно розовый бутон. — Значит, всё-таки не злишься.       За что Донхёк мог на него злиться? Это он едва не убил Ренджуна, из-за него тот пошёл в гостиную за ружьём, из-за него так страдал, и именно ему полагалось говорить подобные слова.       — Мне очень жаль, Ренджун, — он ухватил чужие прохладные руки, поцеловал каждый пальчик. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Это ружьё… я испугался, когда увидел тебя с ним, и в голове у меня что-то повредилось, наверное. Я ведь знал — чувствовал, — что оно заряжено. Ну что за идиот, разве можно было так хватать!.. Но зачем ты взял его? Неужели ты… ты…       Он никак не смог выговорить страшное. То, что подумал, но озвучить не смог даже в своей голове. Но Ренджун и так понял — глаза его расширились, и губы поджались досадливо.       — Господи, да что с вами не так, — цыкнул он. — Что ты, что Марк. Неужели все считают меня настолько хрупким? По-твоему, я сделал бы что? Свёл счёты с жизнью?       — Но что тогда?.. — стыдливо уронил Донхёк. Сердце стучало в ушах. Он снова прижался губами к пятнышку на ренджуновой ладони и зажмурил глаза, не в силах выносить этого пристального, обличающего внимания.       — Донхёк, может, я и кажусь тебе иногда оторванным от жизни. Но я не идиот, — вздохнул Ренджун, сжимая его ладонь в своей. — Думаешь, я ничего не понимал? В тот день, когда Марк принёс ружьё… он угрожал тебе. Повесил Беретту в гостиной, прямо под моей картиной — такой ужас, у меня мурашки шли по коже при одном лишь взгляде на неё. А потом ты начал спрашивать о моих чувствах, и я просто не смог тебе соврать. Но и рассказать всего тоже не смог. Испугался малодушно, что ты тут же от меня отвернёшься, а я не вынес бы презрения в твоих глазах. Но лучше бы я сам, лучше бы сам…       Он всхлипнул, и звук этот резанул прямо по беззащитной, только-только зарубцевавшейся душе — Донхёк поднялся, заключил его лицо в ладони и медленно, осторожно поцеловал. И когда чужие ладони легли на плечи, потянули на себя, погладил по шее и голове, зарываясь пальцами в шелковистые волосы, коснулся узкой спины, очертив линию позвоночника и лопатки. Отстранился Донхёк только тогда, когда Ренджун перестал мелко дрожать, и щёки его порозовели. Он открыл затуманенные удовольствием глаза шире и вздохнул. Откинул в сторону край одеяла, пригласительно постучал по кровати и Донхёк сел рядом, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить его рану.       — В тот день ты был весь на взводе, и я сразу понял: скоро что-то случится. Кажется, я тогда на мгновение отвернулся, а тебя уже не было. Маячок геолокации Марка показывал, что он приехал домой. Но ко мне Марк не зашёл, хотя обычно всегда делал это. Значит, ты пошёл к нему в кабинет, чтобы поговорить. Могу представить, в каком шоке ты был — наверняка следующим пунктом маршрута стал бы снова зимний сад. Ты захотел бы объяснений, — Ренджун запнулся, и Донхёк поспешил ободряюще сжать его ладонь. Было видно, как тяжело ему рассказывать всё это, но он упрямо продолжал, будто на исповеди.       — И Марк тоже захотел бы правды. Он хороший человек. И никогда бы ничего ужасного не сделал, если бы я не вынуждал его. Это всё была моя вина, понимаешь? Марк чувствовал, что в этот раз всё иначе. Не так, как с Джено. Мы с тобой совпадали, словно две детальки пазла. И он боялся, что когда скажет мне порвать с тобой, я не смогу. А я и не смог бы. И тогда он попытался бы тебя убить.       Голос Ренджуна надломился, и Донхёк потрясённо осознал: Ренджун и правда боялся тогда. Но не за себя: он боялся за его жизнь, пытался защитить, бездумно подставив себя под удар.       — Я понял это слишком поздно, увлеченный рефлексией по поводу собственной мелочной, жалкой сущности: Беретту надо было убрать. Спрятать. Но я не успел, и вышло, что вышло, — он горько, коротко рассмеялся и схватился за бок, морщась. Рана была совсем свежей, и наверняка сейчас Ренджуну было больно тревожить мышцы.       — Не бойся, Хёкки, — пробормотал он, переведя дыхание. — Я не позволю запереть тебя за решётку. Полиции я сказал, что это была случайность, что я пытался застрелиться, а ты хотел остановить меня. Так что я теперь неудавшийся суицидник. Мне назначили консультации у психотерапевта. Но это ничего, мне только на пользу. Давно следовало сделать это, — Ренджун улыбнулся виновато, криво, и Донхёк прикусил щёку изнутри, чтобы не заплакать снова. — Всё теперь будет по-другому. Я сам теперь другой. Знаешь, я вдруг осознал, что жизнь на самом деле такая короткая, и может прерваться в один миг. А я и не жил совсем как будто, всё думал: вот завтра, вот потом, когда-нибудь. Заперся в четырёх стенах, чтобы не поддаваться соблазну думать, куда всё катится. Существовал по привычке один день за другим, пытался поступать правильно, по совести. А на самом деле только мучил и себя, и Марка. Надо было уходить раньше. Не доводить его до такого, не доводить нас до такого. Марк же просто хотел как лучше, старался. Боже, мне так перед ним стыдно! Я говорил себе: «Марк такое от тебя терпит, а ты… а ты его даже не любишь. Ну так хотя бы веди себя по-человечески». А по-человечески было бы просто уйти. Сразу. Ещё семь лет назад, когда я понял, что мы с ним совсем разные, и как бы Марк ни старался, понять меня он никогда не сможет, а я не смогу полюбить его так, как он этого заслуживает. Но вместо этого я сидел, ждал, не известно чего. Разбил его сердце. Себе сердце разбил. Потом сделал больно Джено. А ведь он мне всё ещё пишет, и даже говорит, что простил. Хотя нельзя простить такое. И ты не прощай.       Донхёк нахмурился, наклонился к нему, чтобы оставить поцелуй за ухом, и ещё, и ещё один:       — И что этот Джено тебе пишет? — процедил он между ними.       Ренджун отодвинулся, чтобы посмотреть на него, и в лице его отразилась потрясающая смесь восхищения, раздражения и нежности:       — Боже, и это всё, что ты уловил? — проворчал он, закатывая глаза. — Донхёк, ну почему ты такой глупый? Ты меня вообще слушал?       — Ага, — сказал Донхёк, мягко улыбаясь. Он взял чужую ладонь, чтобы переплести пальцы. — Знаешь, может, я и правда глупый, но даже я понимаю, что в этих отношениях вас было двое. И пока ты выбирал оставаться, Марк выбирал продолжать тебя удерживать. Он мог отпустить тебя, раз знал, как ты с ним несчастен. Но не сделал этого. Так почему испытывать вину за всё должен лишь ты один? — свободной рукой он приподнял подбородок Ренджуна, заставляя взглянуть на себя. Глаза у того были влажными, растерянными и полными такой щемящей надежды, что заставила сердце сжаться острым сочувствием.       Ренджун жил с виной все эти годы. Ненавидел себя, свои чувства. Брал безоговорочную, полную ответственность за всё, что происходило в тех мучительных отношениях. И это было жутко, чудовищно несправедливо.       — Ты говоришь, что мучил его. Но разве Марк не мучил тебя? Заставлял закрываться в себе, вечно ощущать вину, обязанность расплатиться с ним за эту любовь, которой ты не просил. А ведь настоящая любовь — это уметь отпустить, если человеку с тобой плохо. И я обещаю, если ты захочешь в один день уйти — я не стану требовать, чтобы ты остался. Вместо этого я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы ты никогда не захотел уходить.       — Спасибо, — губы Ренджуна дрожали. Он отвёл в сторону взгляд, часто моргая и кусая губы. — Ты удивительный, Донхёк. И я знаю, что не заслужил то, что ты рядом, и то, что говоришь все эти вещи. Не заслужил твою любовь.       — Ты не обязан что-то заслуживать. Я люблю тебя потому, что ты — это ты, — Донхёк прижался к его щеке губами, исцеловал лицо, ощущая, как чужая кожа становится влажной от слёз. Дыхание застревало в горле, но он упрямо растянул губы в улыбке:       — Знаешь, у меня дома совершенно пустые стены. Там, конечно, совсем не Casa dell'amore, но тоже может быть очень неплохо — если повесить картины одного известного художника, — Ренджун всхлипнул, и в звуке этом отпечаталась робкая ответная улыбка. Донхёк привлёк его к себе, уткнулся носом ему в макушку и глубоко вдохнул. — Думаю, я смогу договориться с ним на небольшую скидку за оптовый заказ. Или он согласится часть оплаты взять натурой.       Ренджун тихонько фыркнул, украдкой вытирая лицо. Был он бледным, с тёмными тенями, залегшими под глазами, пахнущий остро лекарствами — такой красивый, родной, что всё внутри дрожало болезненно сладко натянутой струной, и голова кружилась от счастья.       — Casa dell'amore — это дом, где живёт любовь, — пробормотал он вдруг. — Им вполне может быть квартира на окраине, где большие окна и парк рядом, а ещё булочная на первом этаже с миндальным печеньем — если там со мной будешь ты, Донхёк.