Casa dell'amore

      С остервенением Донхёк воткнул лопату в холодную, спресованную землю. Копать в конце октября, даже не смотря на то, что это был отапливаемый павильон, оказалось не так просто. Земля под плиткой была утрамбованной, и лежала сплошным монолитом, годами придавленная керамическими кадками с деревьями. Шумно дыша, Донхёк откинул в сторону, на брезент, очередную порцию глинистой почвы, упёрся предплечьем в рукоять лопаты и вытер пот со лба.       Тишина оглушала. Ренджун, стоящий за мольбертом, нервно кинул кисточку и принялся перебирать ворох набросков на полу, что-то досадливо бормоча. После вчерашнего разговора он будто замкнулся в себе, о чём-то мучительно размышлял — Донхёк попытался бы его утешить, если бы сам не мучился ровно так же. Температура на улице потихоньку падала. Ночью Донхёку приснилось, что он стоит там, за стеклом этого солнечного павильона совершенно голый в тишине позднего октября. Под ногами была покрытая инеем трава, и белесые облачка пара вырывались изо рта при дыхании. Холод его почему-то совсем не беспокоил, будто Донхёк уже был мёртв, просто забыл об этом. Выкопанная прямоугольная яма под вазоны с деревьями вдруг напомнила ему свежую могилу, и Донхёк представил себя лежащим там, под этой дорогой терраццо, между гранатовых корней. Тогда он смог бы остаться, быть с Ренджуном рядом. Стать частью его любимого Casa dell'amore, навсегда срастись с ним. Мысли эти были странными, почти ненормальными, но Донхёк почему-то был уверен, что Ренджуну они понравились бы. Была в подобном какая-то трагическая лиричность, чувственность и отрешение — Ренджуна привлекали подобные вещи как, пожалуй, любого творческого человека, склонного к нахождению специфической эстетики практически в любом проявлении сильных эмоций.       Впрочем, хотя Донхёк и притянулся к нему в том числе и из-за особенного видения мира, относиться к нему с подобным фатализмом он отказывался, и плохие мысли отвергал. Он не собирался смиряться. Принимать поражение. Чёрт, да ведь здесь точно должен был быть выход! Даже если на первый взгляд казалось, что это не так.       Устав копаться в эскизах, Ренджун улёгся прямо на пол, сложил на груди руки, будто обнимая себя, и закрыл глаза. Выглядел он усталым и тревожным, хотя и пытался этого явно не показывать. И если раньше Донхёку казалось, что тот совсем поглощён этим сказочным миром под веками, то теперь он вовсе не был уверен в том, что Ренджун настолько не замечает ничего вокруг себя: уже второе утро подряд, приготовив кофе, вместо привычного размещения на удобном кресле в гостиной, он оставался на кухне, усевшись с ногами на высокий барный стул, будто нахохлившийся птенец. И если вчера Ренджун был просто тихим, то сегодня всё было ещё хуже: пальцами он рассеянно чертил круги на столе, кусал губы и отвечал на вопросы односложно.       В гостиной, прямо под «Экстазом», висела тревожным напоминанием Беретта. Блестела отшлифованными боками и вязью гравировки на рукояти. Донхёк заметил её, проходя мимо, и шестое чувство подсказывало ему, что именно в этом ружье и заключается причина того, почему Ренджун избегает проводить там утренние часы расслабленности. Интересно, оно было заряжено? Глупо было держать в доме такое оружие, однако отчаянные времена требовали отчаянных мер. Марк вполне мог подготовиться, чтобы в один момент иметь возможность претворить невысказанную угрозу в жизнь: почему-то глядя ему в глаза этим утром Донхёк подумал о том, что да. Беретта была заряжена. И единственная пуля в ней предназначалась ему.       Похоже, канадец всё же обращаться с оружием умел: даже если и не посещал какой-нибудь помпезный стрелковый клуб, то посмотрел пару видео уроков на Ютубе, раз уж сумел собрать ружьё. И если он смог, то и Донхёку явно стоило озаботиться тем, чтобы быть в курсе как с ним обращаться. С огнестрельным он раньше дел не имел от слова совсем, и если пришлось бы от него защищаться, должен был знать хотя бы базовые правила. Вообще, вся эта ситуация Донхёка крайне напрягала. Ренджун жил под одной крышей с мужчиной, который притащил в дом смертельно опасный предмет, повесил его прямо в гостиной — чёрт, с головой у этого канадца явно были какие-то проблемы. Ренджун боялся. Может, стоило попробовать уговорить его переехать? После подобной демонстрации агрессивных намерений он явно по-другому взглянул на супруга, и у Донхёка даже появился шанс попробовать изменить ход событий в выгодную для себя сторону.       К тому же, было ещё кое-что. Долго ворочаясь в своей постели без сна, всю прошлую ночь он думал о том, что Ренджун в ответ на его вопрос о том, любит ли он мужа, промолчал. И что-то подсказывало Донхёку, что в этот раз молчание не означало согласия: Ренджун говорил, что Марк любит его, но сам ни разу не признался в ответных чувствах. Но что тогда могло заставлять его оставаться с ним? Это что, был какой-то чёртов драматический сериал с тайной сестрой в коме и оплатой больничных счетов или огромным кредитом, доставшимся от родителей-мафиози? Даже не будучи озвученным, подобное звучало как абсолютный бред. Они жили в двадцать первом веке, и Донхёк не без оснований считал, что неоплатных долгов у двух взрослых людей практически не может образоваться. Скорее всего, было это что-то из моральной категории, и, зная двойственный характер Ренджуна с его неожиданной совестливостью для человека, занимающегося сексом с посторонним, Донхёк мог с уверенностью сказать, что дело было именно в ней. Пытаться уговорить его было бесполезно. Он думал себе всякое в этой красивой темноволосой голове, но делиться подробностями отказывался.       Но Донхёку нужен был выход. Выход для них с Ренджуном, даже если придётся развалить этот Casa dell'amore изнутри, и Марк попытается убить его. Донхёк не мог не попытаться. Он должен был попросить — потребовать — оставить Ренджуна в покое, позволить ему решать самому, что делать со своей жизнью.       «Наверное, стоило надеть бронежилет», — нервно подумал Донхёк, когда дверь рабочего кабинета Марка распахнулась. Беретта осталась в гостиной, и можно было разве что надеяться на то, что в письменном столе здесь не хранилось чего-то более компактного, но не менее смертоносного.       Жестом пригласив войти, Марк уселся в кресло, достал из стола бутылку виски, плеснул в единственный бокал и залпом осушил. Негостеприимно. Не то, чтобы Донхёк рассчитывал на другое обращение — всё же никто из них не был идиотом, и Марк прекрасно понимал, зачем здесь Донхёк и о чём пойдет разговор. Вернее, о ком.       — Мы с Ренджуном любим друг друга.       Донхёк занял кресло напротив. Сердце билось в горле, но он упрямо сглотнул, силясь протолкнуть его обратно в грудь. Марк выглядел совершенно не впечатленным, он снова наполнил бокал, неспеша отпил и уставился на Донхёка немигающим, тяжёлым взглядом.       — И? — наконец проговорил он.       И? Это всё, что он мог сказать на подобное заявление? Гнев уколол остро под рёбра, Донхёк сложил на груди руки и ответил на взгляд не менее тяжело. Ругательство так и просилось сорваться с губ, но вместо этого он сказал:       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Хватит этих игр. Давай поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной. Мне плевать, что там у вас с Ренджуном было до меня, я вижу то, что сейчас. Он думает, что ты не позволишь ему уйти. А я думаю, что ты мудак, раз так себя ведёшь.       Громко стукнув стеклом бокала о столешницу, Марк откинулся на кресло и хрипло рассмеялся. Он помолчал, потом встал, чтобы достать из кармана сигареты, закурил и открыл окно. Долгие пару мгновений он просто смотрел на улицу — Донхёк проследил за направлением его взгляда, и вдруг осознал, что там, внизу, находится зимний сад. Гранатовые кроны заслоняли весь обзор, но Марк смотрел так, будто мог видеть того, кто склонился над мольбертом.       Ренджун даже не знал, что они были здесь, наверху. Говорили о нём.       — Видишь ли, Донхёк, — уронил Марк, выпуская дым. — Похоже, ты думаешь, я держу его. О, ты крупно ошибаешься. Ренджун остаётся со мной, потому что это его выбор. Что там у вас? Секс? Просто отсосал или получил полный доступ? Ах, ты же успел сделать всё. Ну и что теперь ты делаешь здесь, хотел бы я знать? Трахнул его пару раз и решил, что имеешь право на то, чтобы заявляться ко мне?       Он развернулся, и глаза его были яростными, чёрными и ледяными. Пугающими. Затушив окурок о стеклянную пепельницу, Марк снова опустился в кресло, упёрся локтями в столешницу, переплетя пальцы.       — Эта мелкая интрижка не способна разрушить наши отношения. Секс с тобой даже нельзя счесть за измену: ты не более, чем смазливая секс-кукла, с которой Ренджун повеселился месяц-другой. Думаешь, ты первый, кто вот так приходит требовать его себе? — он рассмеялся, надтреснуто, ядовито, и запустил ладонь в волосы, растрепывая привычно идеальную укладку.       Марк выглядел психом, совершенно сумасшедшим. Он выплевывал слова, с ненавистью глядя на Донхёка, и будто его не видя.       — Был уже один такой умник. Ли Джено. Брал уроки живописи. Шатался тут, смотрел на меня ненавидящими глазами. А потом я застал его на коленях перед Ренджуном в соплях и слезах. В любви признавался. У них даже ничего не было!.. Ни поцелуя, ни близости полноценной, а он вон как. Убожество, честное слово. Хотя я даже понимаю его отчасти. Я тогда хотел этого придурка выгнать. Но Ренджун так влюбился, каждый вечер был весь в слезах и ужасно страдал. Не ел почти. Не рисовал. По всей программе, знаешь. Хоть к терапевту веди. Боже, с ним так сложно иногда, это сводит меня с ума!.. — воскликнул он с надрывом, на мгновение теряя контроль над собой.       Марку понадобилось пару секунд для того, чтобы взять себя в руки. Он снова закурил, развернулся полубоком, чтобы пустить струю дыма в окно, и тот смазался пронизывающим, влажным холодом осени.       — Ренджун легко влюбляется, я знал это с самого начала. Он ведь у меня творческий и тонко чувствующий. И я принимаю эту его часть так же, как и другие его части. К тому же, влюбленность его не стоит ничего. А любит он только меня.       Он сделал небольшую паузу на пару глубоких затяжек, а потом продолжил:       — Я позволил им закрутить небольшой роман. Эдакую тайную аферу, где есть двое, а третий делает вид, что не знает. Ты бы знал, как Ренджун летал!.. Он нарисовал столько потрясающих полотен и был так мне благодарен за то, что я позволил ему чувствовать то, что он чувствует. Знаешь, наш секс стал только ярче после этого. Благодарность его очень сладкая на вкус.       Голос его потеплел, Марк ухватил бокал с виски и задумчиво отпил, покрутил в руке, облизывая горчащие губы.       — Потом, как и ожидалось, всё начало заходить слишком далеко. Этот Ли Джено что-то себе напридумывал. Я велел порвать с ним. И Ренджун сделал это в тот же день. Так что опомнись, мальчик. И снимай уже свои розовые очки. Ренджун никогда не уйдет от меня к такому, как ты. В конце дня он всегда остаётся в моих объятиях, и просыпается тоже со мной. Он разорвёт с тобой все связи, стоит мне сказать хоть слово.       По лестнице Донхёк скатился как пьяный, пропуская ступеньки и едва не переломав ноги. Дышалось тяжело, будто в груди оказался камень, и глаза застилала пелена.       Неужели он и правда был для Ренджуна всего лишь игрушкой? Развлечением на пару месяцев? Но как же эта картина, и их особенная близость, и признания… Нет, этого просто не могло быть. Ренджун не мог врать ему. Глядя в глаза говорить, что любит, и смеяться за спиной. С грохотом Донхёк распахнул дверцу в зимний сад, едва не упал из-за брошенного на пол брезента с землёй. Он повернул за стену из гранатовых зарослей и замер.       В павильоне было пусто. Но там, на мольберте, было нечто, заставившее нехорошее предчувствие сжать внутренности ледяной рукой. Это был автопортрет, написанный крупными мазками чёрной краски прямо поверх абстрактного пейзажа. Сверху вниз на холсте тянулось несколько порезов, разорвавших ткань — на щеке и губах, и ещё один, рассекший лицо, будто раскалывая его на две половины. Что-то хрупкое упало у Донхёка внутри, вдребезги разбиваясь на сотню осколков, и во всём теле закололо столь нестерпимым ужасом, что он пошатнулся.       Ренджун ведь не мог сделать что-то с собой?       Ноги, будто по своей воле, сделали шаг назад, и вот Донхёк уже бежал, задыхаясь, по коридору.       Беретта.       Пожалуйста, пусть Ренджун будет не в гостиной, где это чёртово ружьё!..       В дверях он столкнулся с Марком — они охнули, синхронно замирая, и гнев при виде лиц друг друга тут же превратился в ледяной озноб. Ренджун стоял у камина, и в дрожащих руках его было ружьё. На фоне него он казался маленьким и хрупким — бледный, перепачканный краской, словно кровью — Донхёк потянулся навстречу, но вместо него выступил вперёд Марк.       — Детка, пожалуйста, — хрипло и тихо проговорил он так, будто боялся спугнуть дикое животное. — Отдай мне ружьё.       От звука его голоса Ренджун вздрогнул крупно всем телом. Глаза его заметались по лицам вошедших, он прижал оружие к груди и отступил назад. Губы его тряслись, кривились уголками вниз, а глаза блестели, и Донхёк, продираясь через спазм в горле, шепнул:       — Ренджуни, зачем оно тебе? Ты ведь не собирался…       Ренджун моргнул удивлённо, и хватка его ослабла ненадолго — Марк сделал шаг навстречу, и Ренджун снова отступил, прижался к стене, будто пытаясь забиться в угол, спрятаться.       — Собирался сделать что? — взгляд его остановился на донхёковом лице, и это будто придало ему смелости. Ренджун выпрямился, и голос его прозвучал уже ровнее: — Нет, я не отдам.       Это оружие было опасно. Боже, Марк был таким идиотом, что держал его здесь, дома — Донхёк обернулся, и по чужому бледному до синевы, перепуганному на смерть лицу понял, что подозрения его абсолютно верны. Беретта была заряжена. И Ренджун прижимал её к себе с таким отчаянным видом, что сердце уходило в пятки и сирена воздушной тревоги кричала в голове.       — Послушай, малыш, что бы ты себе ни думал сейчас, это всё глупости. У нас всё будет в порядке, ты слышишь? — Марк почти плакал. Он снова сделал попытку приблизиться, но Ренджун дёрнулся, втянул голову в плечи и уставился на него пронзительными чёрными глазами. — Не бойся. Ты же знаешь, я всё для тебя сделаю. Мы решим любую проблему. Вместе. Только ты и я, хорошо? А теперь отдай мне ружьё.       Ренджун так очевидно его боялся, что больше стоять на месте Донхёк не мог. Он вышел вперёд, заслоняя Марка собой и осторожно склонился над Ренджуном.       — Он ничего тебе не сделает, — мягко шепнул он. — Не бойся. Я не позволю ему причинить тебе боль.       — Ты не понимаешь, — вдруг с жаром пробормотал Ренджун, отвлекаясь и позволяя ухватить ружье, — не в этом дело. Вы с Марком говорили, да? Не думай, что я не понял этого. У нас стоит обмен геолокациями в телефоне, и я видел, что он приехал домой. Он всё рассказал, да? Ты меня презираешь теперь? Или…       Он запнулся, сглотнул судорожно и сказал едва слышно:       — Всё ещё любишь?       Боже, Донхёк любил его так сильно, что чуть не умер на месте, когда увидел сжимающим это ружьё! Он бы сам застрелился, если бы с Ренджуном случилось что-то. Донхёк мог отпустить, простить за нелюбовь и обман, но только если Ренджун был бы здоров и счастлив, если бы продолжал жить здесь, в своем Casa dell'amore, пить по утрам кофе и много рисовать, не пропуская обед и оставаясь спать до одиннадцати. Он хотел сказать так много, но вначале требовалось убрать эту чёртову Беретту — Донхёк слепо пошарил по стволу, перехватывая удобнее, но вдруг его резко дёрнули назад. Пошатнувшись, он рефлекторно сжал пальцы крепче, и вдруг раздался оглушительный, жуткий звук выстрела.       Дезориентированно Донхёк огляделся, в мельтешении чёрных мушек перед глазами не сразу осознавая своё положение в пространстве. Он заморгал, и вдруг выхватил взглядом припавшую к стене тонкую фигуру в белой футболке. Одно из пятен на ней — красное и блестящее — росло и росло, и, потянув воздух носом, Донхёк ощутил порох, а ещё металлический, сладкий запах.       Кровь.       Ренджун медленно осел, прижимая ладонь к левому боку, и пальцы его окрасились липким алым.       — Вот чёрт, — бесцветно уронил он, и осознание ударило Донхёка наотмашь, он упал на колени, от слёз не видя ничего перед собой.       — О, боже, Ренджун! Ренджун, я не хотел!..       — Вызывай скорую, идиот! — вскрикнул Марк.       Он откинул в сторону ружьё, на коленях подполз к Ренджуну, стягивая на ходу пиджак и отрывая кусок подкладки. Задрав чужую футболку трясущимися руками, он вытащил пробку из бутылки, стоящей на столе, чтобы плеснуть на свёрнутую ткань, пока Донхёк срывающимся голосом диктовал адрес скорой помощи. И тогда Ренджун застонал. Звук этот прошил насквозь пулемётной очередью, Донхёк едва не выронил телефон, немея.       — Детка, пожалуйста, не закрывай глаза, — проговорил Марк сдавленным голосом, прижимая повязку к сочащейся кровью ране. — Смотри на меня, слышишь? Скорая уже едет.       Ренджун слабо улыбнулся и кивнул. С каждой секундой он становился всё более бледным, его мелко трясло, и холодная испарина блестела на лбу. При виде него нервная тошнота накатывала на Донхёка волнами — он опустился в ногах у Ренджуна, не в силах остановить слёзы, текущие по лицу, и тот вдруг поглядел на него.       — Прости меня, — шепнул Ренджун обескровленными губами. — Вы оба простите. Мне очень жаль.