Хикигая Хачиман VS Нагаторо Хаясэ

07.08.20XX

Хикигая Хачиман

Сочинение на тему:

В чём смысл фразы «Тварь ли я дрожащая или право имею?» из романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Данная цитата персонажа Родиона Раскольникова, вопреки популярному мнению, не несет в себе какого-то особенного, уникального смысла. Её единственное предназначение, как и предназначение любой другой аналогичной фразы — банальное оправдание насильственных действий в отношении другого человека путем присуждения ему статуса виновного. Например, если отец отлупит своего ребенка просто так, без каких-либо объяснений, то его назовут варваром. Но если мотивировать это тем, что так он наказывает свое чадо за какой-то проступок, то отца если и не перестанут осуждать, то всяко гнева в его сторону прольется гораздо меньше. И чем весомее в глазах общества будет проступок ребенка, тем более оправданным будет выглядеть наказание со стороны отца. Это встречается повсюду, так как все люди ощущают необходимость оправдывать каждый свой шаг. К примеру, если вы спросите какого-нибудь школьника о его отношении к травле, то он однозначно скажет, что осуждает её. Но всё изменится, если травля будет иметь место в его окружении, и, конечно, если она не будет направлена на него самого. В таком случае человек начнет искать мотив в травле, мол: вообще-то тот пацан сам заслужил такое отношение к себе, мы травим его не потому что он изгой, а потому что он высокомерный, презирает других и вообще «крыса». На самом деле, не так и важно, что сделал или не сделал человек — вину можно навязать кому угодно и придумать для этого любой мотив. Это касается не только общественного порицания, но и самого субъекта вины: нетрудно внушить мысль, что какой-то поступок является плохим даже постфактум — следовательно, внушить чувство вины тоже не является проблемой. Приятнее думать, что ты заслужил наказание, чем страдать просто так, по несправедливости. Большинство людей не имеет самостоятельно выпестованного мировоззрения и индивидуальных моральных координат, но активно перенимает их у окружающих, поэтому изменить взгляды и ценности человека можно просто поместив его в другую среду с иной морально-этической традицией. Без института вины этика перестает иметь смысл, так как без осуждения и наказания за проступки не будет ничего, что удерживало бы от них, и само слово плохо потеряет смысл, а без него не будет и дихотомии, различающей плохие и хорошие поступки. Таким образом, вина необходима для нормального функционирования общества. Поэтому не будет ошибкой сказать, что плох не тот, кто виноват, а тот, кто свою вину не смог опровергнуть. Виновность — сугубо нарицательный титул, присуждаемый не через логическое рассуждение, а через субъективное эмоциональное восприятие того или иного поступка. История доказала это множество раз на примере различий между моралью разных культур и эпох. Что угодно можно назвать плохим и мотивировать это каким угодно постулатом о правильном и хорошем: слушаться — хорошо (заслуживает поощрения), не слушаться — плохо (заслуживает наказание); прощать — хорошо («Это освобождение»), мстить — плохо («Это ничего тебе не даст!»); полагаться на других — правильно («Нужно уметь доверять людям»), отвергать помощь — неправильно («Самый умный, что ли?»); и т.д., и т.п. Конечно, трудно спорить с тем, что мораль необходима для общества, но что это говорит о самом обществе? Едва ли это делает людям комплимент, раз для нормального функционирования группами в миллионы особей нам приходится извращаться с философией и подпитывать внутриусобные нормы, законы и негласные правила какими-то номинальными, но при этом негласными ориентирами. Коллективному бессознательному недостает осознанности, чтобы обходиться без этого лицемерия. Вывод: институт вины необходим, но это не делает его логичным. Субъективность и расплывчатость критериев добра и зла способствует тому, что одобрение и осуждение может получить любой поступок или человек. Простор для спекуляций безграничный. На месте жертвы, убийство безусловно ужасный поступок. На месте убийцы — нет. Из этого следует, что если убийцу поставить в положение жертвы, то он сам себя осудит и сдаст властям. Только и всего.

***

Хикигая Хачиман и Займокуза Йошитеру — дети интеллигентных родителей, названные в честь исторических личностей — вели подобающе интеллектуальную беседу в кафе близ школы Соубу, в которой учился последний. — ...Не, я Достоевского не читал. Наша отечественная классика ничуть не хуже русской. Я вообще считаю, что именно ей должен отдавать предпочтение каждый уважающей себя японец! — примерно в таком ключе рассуждали герои, пребывая уже который день в экзистенциальном падении. Хикигаю, несмотря на внешнюю отчужденность, всё ещё тяготил конфликт в семье, тогда как его друг искренне ему сопереживал — и от того сам был не в своей тарелке. Даже его обычно эксцентричное поведение пошло на нет вскоре после их встречи. — Ты Мисиму обчитался, что ли? — Кхм!.. Ну, в общем... да, — признался Займокуза. Они случайно встретились на пересечении Иннай и Тёме неподалеку от самого именитого святилища Чибы — храма Мёкен Хонгу. По пути в раменную близ исторического памятника взяла свое начало дискуссия: — Мы и наши родителей — потомки предателей родины! — причитал Йошитеру. — После атаки на Хиросиму и Нагасаки наши офицеры должны были наоборот сплотиться, неистовать, идти до конца, показать Западу, что наша участь священа в своей смерти, что... — Хватит нести бред, — прервал товарища Хачиман. — Тебя там не было. Да и нет смысла воевать, когда страна не готова и поражение неизбежно... — однако, проговаривая эти слова, Хикигая невольно подловил себя на мысли, что ему самому неприятно отстаивать эту позицию. — ...Нет, ты не понял. Можно проиграть с честью, а можно позорно отступить, как крыса Хирохито! — прервался ненадолго Займокуза и перевел дух. — Исторически так сложилось, что японский идеал смерти был обесчещен этой позорной капитуляцией. — Ты же понимаешь, что пойди мы тогда до конца, не было бы сейчас ни нас с тобой, ни твоего любимого аниме, ни, возможно, даже самой Японии как суверенного государства? В тот раз мы склонили головы — и это унизительно, я согласен. Но если бы мы не сделали этого, то нас смешали бы с дерьмом, и мешали бы до сих пор: для всего мира мы бы так до самого конца и оставались фашистами. Ты такое историческое наследие хотел бы видеть? — Да мы и так были смешаны с дерьмом! Нам запретили иметь армию — нам тупо запретили защищаться, считай забрали суверенитет, так как без оружия в руках кто угодно может присягнуть на него и отобрать! В пятидесятых нам даже запретили производить традиционное холодное оружие и преподавать боевые искусства! На нас навесили такие репарации, которые физически невозможно было выплатить и заставили влезть в долги, чтобы в случае чего развалить нас ещё и финансово! Ты же сам должен это понимать!.. — ...Займокуза, успокойся, — шептал Хикигая, вжимая голову в плечи и прячась от взглядов посетителей кафе. — Кхм! В общем, то, что ты говоришь — пропаганда Запада. По факту, мы бы потеряли не сильно больше. «Крушение страны — всего лишь фантазия. Люди... Нет, наследие продолжает жить вечно!» — Да ты даже правильно процитировать его не можешь... — закрыл глаза рукой Хикигая. — Для кого-то с такими познаниями в истории и литературе ты слишком много говоришь. Думаешь, если прочитал пару исторических сводок, то сразу экспертом стал? — Ну, нет, но... — К тому же, если наследие, как ты говоришь, будет жить вечно... хотя это неправильная интерпретация цитаты, но ладно... то выходит, что даже при смешении нашей культуры история эпохи Сёва, Тайсё и всех тех, что были до этого останется нетронутым наследием. К тому же, несмотря на глобализацию за последние семьдесят лет Япония привнесла в остальной мир не меньше нашей культуры, чем мы сами теперь потребляем с Запада... ну, может, я немного преувеличиваю, но в любом случае мы не так подвержены влиянию Запада, как та же Корея, например. — ...Эх, Хачиман-Хачиман, когда же тебе успели так промыть мозги?.. — Повзрослей сперва — тогда и посмотрим, сколько радикального останется в твоих взглядах. Нам скоро выпускаться, а ты всё как дитя малое скандируешь ситуационистские лозунги. Хотя не спорю, доля истины в них всё-таки есть. Но что касается Запада, их влияние распространяется далеко не только на Японию. Их поведение, попытки взять экономику и военную мощь других стран под свой полный контроль и оправдать всё это освободительной демократией есть обычная клоунада, в которой Япония занимает коммерчески удобную позу. Однако мало смысла в том, чтобы повторять это как мантру и делать вид, что что-то понимаешь в политике. В некоторых случаях это также неосознанное стремление к максимализму, как у тебя... — Как у меня?! — снова взорвался на всё кафе Йошитеру. — Я же наоборот за традиционализм и против принятия западной культуры, ты чем слушал? — Да заткнись ты, чёрт... К их столику подошла официантка. — Простите, вы могли бы не шуметь? Вы мешаете другим посетителям! — Гм... Извините... — почему-то за своего друга извинялся Хачиман. Займокуза в свою очередь лишь тихо что-то бормотал, отводя взгляд. — Я... Я больше не буду кричать! Честно! Честно! — замахал руками Йошитеру, столкнувшись с кровожадностью во взгляде своего друга. — Ха-а... В общем, я просто хотел сказать, что и сам не в восторге от всего этого парада лицемерия, когда фактически захватническую деятельность оправдывают всякими эфемерными ценностями, выступают «за всё хорошее» без какой-либо конкретики и под этим лозунгом идут крошить чужую «варварскую» культуру и насаживать свою... — Ну так и я про то же! — опять раскричался Займокуза. — Цыц! — ... — ...Но в сорок пятом у нас просто не было другого выхода. Когда вариантов нет, выбирать не приходится. Это печально, но здесь спихнуть вину на Запад уже не получится — в проблемах Японии до первой мировой виноваты были мы сами. А после виной стала проигрышная политика эпохи Тайсё. Впрочем, я и сам не настолько хорошо в этом разбираюсь, чтобы судить, — Хикигая перевел взгляд на Займокузу. — А ты так тем более.

***

— Опять винишь всех вокруг... — с усталостью в голосе говорила Хаясэ, когда они с Хикигаей шли домой на следующий день. Он не стал рассказывать девушке о недавней исторической дискуссии, но тема сочинения как-то сама всплыла в диалоге. — Я никого не виню вообще-то. Это был мой выбор, за меня его никто не решал. — Я, конечно, благодарна тебе за брата, но, сэмпай, это не меняет того, что ты поступил жестоко и мерзко. Хотя чего ещё можно ждать от мерзкого сэмпая? — ... — но Хикигая никак не отреагировал на очередную издевку, даже не поморщился. Хаясэ это казалось несколько нетипичным, хотя парень и раньше старался не выказывать ярких эмоций, всё же ему не удавалось полностью их скрыть. Сейчас же создавалось впечатление, что он вовсе пропустил мимо ушей всю её реплику. — Но... — посерьезнела девушка. — Не делай так больше. — Тебе-то какая разница? — Такая, дурак! Думаешь, это никого вокруг не задевает? Парень откровенно не понимал, о чем она говорит. Или, может, просто не хотел понимать. — Ну, последствия несу я один, так что... тебе не на что жаловаться. — Кха-а... — с раздражением выдохнула Хаясэ. — Считаешь себя жертвой? — Отнюдь. Это вы слишком самоуверенные, раз считаете, что отказ от общения — это жертва. Потому и не можете принять мысль, что кто-то отказался от общества по своей воле. — Ч-Чего?.. — девушка явно запуталась в ходе мыслей Хикигаи. — Кто это «вы»? — Все, кроме меня. — У-а... А потом удивляешься, почему с тобой никто не хочет общаться. — ...Ты меня вообще слушаешь? — Слушаю, слушаю... М-да, ну а как насчет всех этих плаксивых историй? Ну, там, про неразделенную любовь, как тебя девочки отшивали в средней школе и всё такое? Чем больше времени Нагаторо проводила со своим сэмпаем, тем сильнее она убеждалась в том, что издеваться над ним просто бессмысленно — психологическая защите в лице самобичевания не давала и шанса поднять себе настроение очередной колкостью, скорее уж окончательно испортить его. Поэтому сперва девушка решила посмотреть, как Хикигая будет оправдываться, дабы знать, за что можно зацепиться. — Ну так я же не всегда был таким, как сейчас. — Ага-а-а! А говорил, что на тебя ничего не повлияло! Как ты тогда объяснишь эти изменения, сэмпай? Не сами же собой они произошли? — Я этого и не утверждал. Хватит уже передергивать. Люди меняются с возрастом, но это не всегда зависит от окружающих их людей. Если, конечно, мы говорим не о ком-то вроде тебя... — В смысле, вроде меня?! — насупилась девушка, предчувствуя оскорбление в свой адрес. — ...В том смысле, что ты зависишь от людей, которые тебя окружают. От подруг, и тех парней... — О-о, так ты всё же ревнуешь, сэмпай? — Не неси ерунды. Я о том, что кто-кто типа тебя зависит от общества куда больше, чем одиночки вроде меня. Хикигая вдруг поймал себя на неприятной мысли, что то же самое, вероятно, можно сказать и о Займокузе. Неприятной ему казалась сама мысль, что между ними на деле столько общего. — Просто удивительно, как ты умудряешься быть таким жалким и высокомерным одновременно... — Жалок как раз тот, кто всеми силами пытается подстраиваться под социум, — парировал Хачиман, намекая на свою собеседницу. — А если окружающие считают меня мерзким, то только потому, что я сам себя сделал таким. — Какая-то странная ситуация... — вздохнула девушка. — Сэмпай, ты единственный человек, который так упорно пытается доказать свою вину. — ... «Так вот, как это выглядит со стороны», — подумал про себя парень. — Я не считаю себя виноватым. Подытоживая, виновато общество, но не в том каким я стал, а в своем лицемерии. Они делают вид, что понимают другу друга, сопереживают друг другу, поддерживают, вместе взрослеют... Но как только их пути расходятся, внезапно оказывается, что ничем таким там даже не пахло. Проводят время вместе лишь потому, что быть наедине с самим собой им скучно. Пытаются заглушить тишину. Это только лишний раз подтверждает, какими никчемными личностями является большинство людей. — У-э... — скривилась девушка, будто её собеседником вдруг оказалась склизкая, теплая, вонючая масса, а не человек. — ...В любом случае, твоему брату я помог случайно. Даже если бы его там не было, я бы всё равно сделал то, что сделал, — подвел черту Хикигая, заканчивая этот разговор, и ускорил шаг, оставляя Нагаторо позади. — ... Хаясэ поняла, что хочет сказать её сэмпай, но не могла принять такое его отношение. Дело было даже не в чувстве долга перед ним, куда сильнее её волновало то, почему он так поступает, почему отказывается принимать благодарность? Она сжала кулаки и поспешила его обогнать. Затем развернулась, встала перед ним лицом к лицу и... склонила голову. — Что ты делаешь?.. — Спасибо, сэмпай! — Нет, сказал же... — замешкался парень. В тот же миг Хаясэ подняла голову и в два шага быстро приблизилась к нему практически вплотную. — Но... — она схватила его за отворот пиджака, не давая отступить ни на шаг. — Больше. Никогда. Так. Не делай! Нагаторо продолжала удерживать Хачимана, требуя немедленного ответа. — Ну, эм... как бы... — глаза парня забегали из стороны в сторону. В одно мгновение весь его цинизм и самоуверенность сошли на нет. — Л-Ладно... — Обещай! — ...Обещаю. Нагаторо ещё несколько секунд всматривалась в лицо Хикигаи, после чего медленно отпустила и аккуратно расправила смятый отворот пиджака. Девушка развернулась, стараясь скрыть румянец и зашагала в сторону дома. Парень медленно поплелся за ней.