Хикигая Хачиман VS Нагаторо Хаясэ

Интерлюдия Хикигаи…

«…Я только прошу тебя запомнить одну вещь: с этого момента, какое бы решение ты ни принял и к чему бы это ни привело, я помогу тебе в любом случае». Слова Нагаторо, как на репите, продолжали эхом крутиться в моей голове. Как ни упирайся, мне было приятно услышать их… но и обидно от осознания, что в действительности эти слова мало что значат. Нагаторо… Ты слишком наивна. Но я рад, что ты оказалась доброй. Правда рад. Приятно знать, что на Земле, помимо Комачи, существуют ещё такие добрые девушки. Спасибо за то, что пытаетесь оправдать меня. Сейчас, когда подростковый максимализм и моё трагичное самоотречение понемногу начали уходить в прошлое (по крайней мере, мне самому хотелось бы так считать), я так же начал понимать и то, что эта заносчивая, надоедливая, порой невыносимая девушка значит для меня несколько больше, чем очередное раздражающее знакомство. Для неё я, быть может, тоже кажусь чем-то экзотическим и оттого интересным. Возможно даже, что она чувствует ко мне нечто вроде поверхностной подростковой влюбленности… хотя для меня довольно необычно думать об этом, и потому я всё ещё не уверен. Однако, даже если моё предчувствие меня не обманывает, в конечном счёте, это ничего не меняет. Чувствует ли она ко мне что-то или просто жалеет, как бездомную облезлую псину, в любом случае, её слова поддержки — не более, чем самообман. Быть на моей стороне до конца? «То есть, ты согласишься написать заявление об изнасиловании на Комию, если я попрошу?» — это была первая мысль, прострелившая мою голову. Нагаторо наивна, но не из-за доброты. Оставаться добрым можно и будучи умудренным опытом. Но как раз этого опыта — разборчивости в людях — ей и не хватает. На её месте было бы честнее сказать: «Я буду на твоей стороне, если ты не перейдешь черту (имея в виду её собственные морально-нравственные границы); и, конечно, если Комия случайно не понравится мне больше тебя — тогда я сразу же перейду на его сторону». Когда люди заявляют нечто вроде «я всегда буду на твоей стороне» из-за жалости или каких-то иных теплых чувств, их разум неосознанно блокирует худшие варианты событий. Никто не хочет думать о том, что близкий человек может оказаться далеко не таким идеальным, каким его рисует воображение. Будь то родители, возлюбленные или друзья — взаимодействие с любым человеком почти всегда ограничивается обыкновенной ни к чему не обязывающей распасовкой легких эмоций. Именно это люди и зовут «хорошими взаимоотношениями». И по этой причине самые громкие слова, такие как «любить», «защищать», «справедливость», «вина», «возмездие», «Бог» сегодня кажутся нам такими приторными. И напротив, слова вроде «изнасилование», «убийство», «соучастие», «преступление» и им подобные могут не хило напугать, если их произносят всерьез, обращаясь напрямую к тебе, а не вещая на безликую аудиторию с экрана монитора или телевизора. Люди давно привыкли к насилию на экране, но, вопреки расхожему мнению, это вовсе не сделало их устойчивыми к реальному, безальтернативному насилию. Но ты не поймешь этого, пока не столкнешься лично. Ты можешь думать, что честен с собой, но в действительности ты никогда не знаешь, как поведешь себя в экстремальной ситуации, пока не окажешься в ней. И все твои предсказания испарятся в тот миг, когда ты почувствуешь боль, которую не сможешь вынести. В нашем мире существует не так много вещей, заслуживающих называться настоящими. Настоящее — это то, нельзя отрицать, невозможно проигнорировать и не получится интерпретировать как-то по-мягче. Вот три основных условия, которые убивают любой нигилизм. Которые ломают любого. Не обязательно даже совмещать их. Как правило, хватает одного-двух. Однако, их легко объединить в один-единственный бесхитростный феномен — обыкновенную физическую боль. И страх, который она волочит за собою. Например, внезапная смерть матери, от сиськи которой ты кормишься. Или резкая боль в сколотом зубе, выбивающая все посторонние мысли из головы. Или ДЦП, не позволяющее свободно манипулировать своим телом. Всё это исключено из зоны спектакля, так как не может быть сыграно. Сколотый зуб, труп близкого человека или инвалидность могу стать анекдотом на сцене, но это не отменит факта реальной боли, смерти и болезни. Всё это — обстоятельства, которые невозможно переиграть и не получится пропустить мимо, когда они начинают касаться тебя. Настоящее — это не обязательно что-то ужасное, просто негативные эмоции имеют свойство становиться невыносимыми со временем, тогда как позитивные поддаются интерпретации. Любовь можно представить как влюбленность, привычку, зависимость; что-то хорошее или плохое. А вот страх, боль или пьянящая ненависть наоборот не оставляют простора трактовкам. Когда твоя нога соскальзывает со ступеньки и ты кубарем летишь вниз, тебе в голову не приходят мысли вроде «Как к этому относиться?» или «Какой смысл сопротивляться?» — у твоего мозга нет времени на подобные глупости. Он занят чем-то более насущным и гораздо менее философским: задачей сгруппироваться и остановить падение, или хотя бы выжить после него. В экстремальной ситуации человек не забивает себе голову философскими размышлениями. Когда внешние обстоятельства не оставляют тебе право их игнорировать — это и есть настоящее. Когда твои чувства и эмоции становятся настолько невыносимыми, что захватывают власть над твоим рассудком и поведением — это и есть настоящий ты. Потому что только в таком состоянии ты не сможешь себя обманывать. Задаваться вопросом о смысле своей жизни — первый признак того, что в ней нет ничего настоящего. Эта устаревшая мысленная конструкция отпадает сама собой, как опостылевший рудимент, пассив в памяти, как только в жизни появляется то, чему ты волей-неволей посвятишь всё своё внимание. И не важно, хорошая ли это вещь — или наоборот невыносимо мучительная. Коннотация не изменяет значимости настоящего. В настоящем смысл и значения становятся не нужны. Человек — единственное животное, которое не бежит от страдания, но даже стремится к нему. Мы не отрицаем страдание как таковое: мы желаем, мы ищем его — но лишь при условии, что отчетливо видим смысл этого, цель страдания; если мы можем придать значимость горькому опыту. Нас пугает не участь страдать, а бессмысленность мучений. Поэтому мы часто выдумаем смысл постфактум. Мы говорим себе: «я стал сильнее», «я стал умнее», «это будет уроком мне» потому что для нас неприемлем сам факт, что какие-то вещи происходят просто потому что. Мы стесняемся даже признаться себе в том, что хотим чужих страданий вовсе не ради справедливости или возмездия, а потому что какой-то человек нам просто не нравится. Вопросы о добре и зле, о правильных и неправильных поступках — это всегда вопрос одобрения, и не более того. Но гордость никогда не даст людям признать это. А ведь идея с изнасилованием — всего лишь первая мысль, пришедшая мне в голову. Она совмещает в себе «то, что нельзя игнорировать», так как вызывает сильную тревогу и побуждает к действию, и «то, чего нельзя избежать» — так как нарушение закона влечет за собой неминуемое преследование со стороны государства — человекоперерабатывающей машины с монополией на насилие. Хотел бы я убить Комию? Нет, у меня никогда и в мыслях такого не было. Последнее, чего бы мне хотелось — подарить ему посмертное упокоение. И дело тут вовсе не ненависти. Любые тирады о «справедливом наказании» — это уловки, призванные оправдать наличие у государственной человекоперерабатывающей машины монополии на насилие в отношении своих граждан. Справедливость — это мера, прописанная в законе. А всё, что выходит за пределы закона — самосуд, линчевание, преступление и экстремизм. Сначала пишутся законы и только потом на их основе формулируется общественная мораль. Не наоборот. Поэтому я никогда не хотел справедливости. Я никогда не сочувствовал тем отщепенцам, которых били и гнобили так же или даже даже больше, чем меня. Мне плевать на голодающих африканских детей. Мне насрать, если мой сосед-алкоголик станет бомжом и замерзнет зимней ночью в сугробе. Когда в детстве все мечтали о суперспособностях, я не хотел стать героем на страже угнетенных и обездоленных. Даже супергеройские медиа не делают особого акцента именно на аспекте геройства — целевую аудиторию куда больше волнуют силовые характеристики персонажей, демонстрация могущества и первобытный пафос. Сёнены и другие power-fantasy столь популярны среди подростков именно потому, что позволяют представить себя более крутым, чем ты есть на самом деле. Ощутить себя в центре вселенной, когда всё вращается вокруг тебя. Всё это, конечно, избито и даже как-то неловко указывать на столь очевидные вещи в десятитысячный раз, но, несмотря на всю затасканность этих истин, мы всё равно хотим обманываться представлениями о некой справедливости и объективном зле; верим в карму, реинкарнацию — пытаемся заставить саму вселенную обратить внимание на наше огульное разделение всего плохого и всего хорошего. Ведь, если она вращается вокруг меня, то именно я должен определять значение всех вещей. Но этот детских эгоцентризм пропадает с возрастом, когда ты начинаешь осознавать, что миру, в общем-то, насрать на то, что ты там от него хочешь. Однако это и хорошо. Потому что глобально миру насрать не только на тебя, а вообще на всех. Бомж-сифилитик со сгнившими руками и политик-миллиардер с идеальными зубами имеют между собой куда больше общего, чем различного. Не стоит об этом забывать. Конечно, и общество, и маленький классных коллектив очень удобно разделять по иерархии, но такой стратификации придается слишком большое значение. Есть куда более фундаментальные вещи, характерные для людей не только как для сообщества, а как для вида вообще. За абстрактной силой статуса всегда будет скрываться слабость общечеловеческая - вполне конкретная и неизлечимая. Я никогда не желал Комии смерти, потому что не видел в этом смысла. Я хотел испортить ему всю оставшуюся жизнь, чтобы даже животный страх смерти отступил перед невыносимостью уготованной участи. Лишь об этом были мои фантазии. А смерть… Смерть не может быть наказанием. Атомы далёких звёзд сидят в каждом из нас, их человекообразные структуры, обращаясь молекулами, клетками и тканями плоти дают нам возможность чувствовать. Поэтому, когда мы умрем — мы, в сущности, не умрем, просто структуры атомов в наших телах в очередной раз перестроятся таким образом, что возможность ощущать окружающую действительность через распадающиеся органы чувств исчезнет, а вместе с этим пропадет (надеюсь) и наша способность мыслить. На самом деле, это происходит уже сейчас: все клетки в человеческом теле заменяются новыми в течении каждых семи лет жизни. Так что с биологической точки зрения ты сегодняшний и ты семилетней давности — это два абсолютно разных организма. Так что вполне резонно утверждать, что «человек» — по сути, такое же огульное понятие, как «все». А значит, и умереть он не может, ведь, как это ни очевидно, чтобы умереть нужно сначала родиться. А люди, в сущности, никогда и не рождались. Белковые структуры аминокислот из переваренной пищи просто случайно образовались в сперму в яйцах твоего отца, один из сперматозоидов случайно попал в яйцеклетку твоей матери — и, слившись с нею, превратился в зиготу, которая, проходя разные этапы развития, в итоге стала тем, что ты в это конкретное мгновение времени называешь собой, даже не осознавая, что мгновение назад был ещё совсем другим человеком. Смерти нет — вот я о чём. Кругом одна жизнь. Кругом царит жизнь… И чёрта с два я дам Комии сбежать в посмертие от удела страдающей «живой» материи. Конечно, я никогда не делал ничего настолько экстремального, но… скажем так, если бы я внезапно задумал исполнить это желание, то мне не пришлось бы долго придумывать план, как сломать ему всю дальнейшую жизнь. В памяти уже очень давно ждут своей очереди несколько продуманных до мелочей стратегий, большинство из которых актуальны и по сей день. И в этих словах нет ни единой толики шутки. С момента истории с переломами… нет, если честно, даже задолго до неё — ещё с тех пор, как я начал сидеть на имиджбордах, наверное, если не раньше — я на протяжении всего детства только и делал, что продумывал всё новые и новые планы, нацеленные лишь на то, чтобы как можно сильнее обосрать чью-то жизнь, либо, пускаясь в фантазии, вообще оборвать её. Они даже не всегда были продиктованы местью… Оставьте это клише писателям и сценаристам, пожалуйста. Если бы я был главным героем романа — это было бы настоящим проклятьем для автора. Когда главный герой мстит за что-то серьезное, как убийство семьи, например, то это можно понять. Когда главный герой переходит некую черту в своем возмездии — это тоже можно понять, если режиссер фильма или писатель подаст это правильно. Но что, если у главного героя нет оправданий? Допустим, у него нет ни трагичного прошлого, ни объективной причины, ни даже серьезных психических отклонений вроде клинической психопатии. Он просто мудак, который хотел быть мудаком. И в этом нет ни трагедии, ни даже какого-нибудь сакрального смысла. В реальной жизни, к сожалению, далеко не всё имеет потаенную глубину. Иногда это просто печаль и мерзость от начала и до конца. Такого человека очень тяжело оправдать в глазах зрителя. Поэтому я рад не быть персонажем одной из таких историй. В реальной жизни-то оправдаться можно всегда. Никто никогда не узнает о тебе всего, не прочитает твои мысли, не просчитает волю, не ощутит твои эмоции и чувства, как свои. Максимум, что они могут — близоруко смотреть на тебя, пытаясь выудить из кусочков опосредованной информации известную только им самим правду. Но это и хорошо. Хорошо, что подавляющее большинство людей отказывается верить в то, что существуют беспричинно плохие люди. Плохие не вследствие ужасного прошлого, психологических травм и любых иных причин, заслуживающих сочувствия, а просто в силу своей природы. Искусство научило нас, что за каждым злодеем обязательно должна стоять сильная, правдоподобная мотивация. Иначе персонаж прописан «неправильно», ведь ему будет сложно сопереживать. В двадцать первом веке, когда всё больше людей формируют своё мировоззрение не из опыта реальной жизни, а на основе анальных выдумок сценаристов, режиссёров, маркетологов и литературных рабов, ставящих спектакль вокруг потребителя, очень сложно не поддаться этому стихийному веянию, превращающему всякую мысль и мнение в копипасту. Зачем думать своей головой, когда есть люди умнее меня? Зачем шутить своими шутками, когда в интернете полно картинок смешнее меня? Зачем пытаться создавать новое, когда всё уже создали люди старше меня? Зачем рисовать картины, писать книги, снимать кино — очевидно же, что во всех сферах искусства уже есть люди гораздо талантливее меня? Тебе будет и проще, и получится лучше, если ты будешь просто повторять за другими! Ты можешь мыслить чужими мыслями, чувствовать чужими чувствами, выражать чье-то авторитетное мнение, выдавая его за своё… Распространенное суждение о том, что не бывает плохих людей является следствием этой же ханжеской морали, огульно загоняющей человека в загон с четко очерченными паттернами мышления. Если кто-то выбивается из этих границ, если кому-то не нужны причины и оправдания, кроме собственных волевых позывов, то такой человек выносится системой за скобки — признается «больным на голову», «не таким, как все». Все так говорят, все так поступают, и если ты поведёшь себя иначе, то уже не сможешь оставаться одним из всех. Но не существует такого человека — «все». «Все» не разговаривают, «все» не бьют тебя. Они не сердятся и не смеются. «Все» — это иллюзия, созданная волшебством группового мышления. Призрак, рождающийся в глазах смотрящего на толпу людей перед ним, призванный скрывать маленькое индивидуальное зло. Он пронизывает страхом и заставляет остолбенеть от ужаса при одной только мысли, что тебя осудят, выгонят, засмеют. Стоя перед стеной людей или будучи зажатым в тесноте толпы ты волей-неволей начинаешь ощущать на себе это давление. Единожды столкнувшись в прямой конфронтации с этим огромным, непроглядным и всевидящим мясным монстром ты невольно начинаешь думать, что против тебя ополчились буквально все. Но в реальности так не бывает. Слишком заносчиво думать, будто ты действительно способен вызвать ненависть у стольких людей. В реальности тебе противостоит всего один, максимум — два или три самых громких рыла. Их голоса будут разноситься над толпой и задавать настроение публике. Поэтому, если ты не сможешь перекричать их, если не покроешь их имена позором раньше, чем они покроют твоё — «все» будут смотреть на тебя с насмешкой и омерзением. И ты, как социальное животное, не сможешь отделаться от этого чувства стыда. Поэтому выделиться из «всех» — отделиться от этого мясного монстра — так пугает тебя. Вот почему я это презирал. Я презирал мир, обозначенный словом «все». Мир, построенный на спинах козлов отпущения. Я презирал пустые идеи, превращающие даже доброту и справедливость в оппортунизм. Приторно-сладкие лозунги и плакаты. Презирал популизм, который был так очевиден — и так хорошо работал при этом. Ты не можешь изменить прошлое и не можешь изменить мир. Ты не можешь изменить то, что уже произошло. Ты не можешь изменить «всех». Но это и не нужно. «Все» в моей старой школе — это голос одного лишь Комии, помноженный на тридцать ртов одноклассников, эхом отдающийся от стен школы. Именно это эхо создавало то самое чувство, будто ты борешься не с человеком, а с чем-то стихийным, чудовищным — монстром из тридцати сросшихся тел. …Но это просто иллюзия. Когда ты поймешь это, заткнуть один-единственный рот уже не покажется такой уж невозможной идеей. Прошло где-то три или четыре года с тех пор, как я пришел к этой мысли, однако она мне всё ещё нравится. Даже несмотря на то, что однажды мне сломали пальцы из-за неё. Возвращаясь к Комии, у меня, как выяснилось, всё же есть «право на месть» по мнению Комачи и Нагаторо. Однако, едва ли они задумывались о такой расплывчатой штуке, как «границы мести». Подрыв газа на промышленном предприятии отца Комии… Смешение химических элементов косметики в салоне красоты его матери, чтобы у её клиентов поплавился скальп… Рассылка детского порно с его аккаунта через «вишню» на имиджбордах… Подмешивание личинок бычьего цепня в фарш в школьной столовой с его отпечатками на пипетках… Да банально подождать его вечером с футбольной тренировки и переломать колени в нескольких местах, чтобы он уже никогда не смог не то что играть, а даже ходить на своих двоих… И много, очень много чего ещё. Этим фантазиям о превосходстве и насилии я посвящал почти всё своё свободное время в детстве. А теперь у меня в руках ещё и сильнейшее оружие человечества за всю историю — женщина. В нашем мире, где одного её слова достаточно, чтобы посадить мужчину в тюрьму или, по меньшей мере, выторговать из него несколько миллионов долларов компенсации — доверие Нагаторо в моих руках опаснее ядерного чемоданчика. Но предложи я ей поучаствовать в чем-то подобном — и куда бы делась её решимость идти за мной до конца? Правда в том, что никто не пошел бы за настоящим, не романтизированным фильмами и сериалами поехавшим мудаком. Самоуверенность Нагаторо преувеличена, но… не думаю, что она мне врёт. Кажется, она действительно верит в то, о чем говорит, и даже готова немного отодвинуть свои представления о «правильном» и «неправильном». Но едва ли она действительно представляет, в какие недра я могу утащить её за эту жалость. Вопрос только в том, где та грань, после которой Нагаторо предаст меня? Нет, не так… Как заставить её незаметно перешагнуть эту грань и перекрыть ей пути к отступлению? Только так я смогу показать ей то, что она хотела увидеть. Меня настоящего. Лишь став моей соучастницей и потеряв последнее, что могло бы тебя оправдать — только тогда, дорогая Нагаторо, ты сможешь понять, какого это — быть действительно плохим человеком. …Вот почему я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты понимала. Я хочу, чтобы в этом мире остался хоть кто-то, кто мог бы меня оправдать. Именно поэтому я всегда старался быть добрым к Комачи. Не наоборот. Она имеет влияние на мать и отца, может манипулировать их любовью и доверием — всем тем, что я благополучно просрал. И потому я чувствовал себя в безопасности, когда вешал на неё эту невосполнимую благодарность; мнимую обязанность выгораживать меня перед родственникам. В конце концов, я тоже не могу изменить этот мир. У меня нет таких сил, чтобы противостоять ему. И нет больше той глупой храбрости, некогда толкавшей меня на самоубийственные авантюры. Я больше не могу идти против «всех». Я столько всего не могу… И я не герой сёнена, чтобы утверждать обратное. В реальности не всегда можно понять другого человека. Не всегда нужно понять. Я бы хотел сказать по-другому, но это была бы не правда. В нашем мире есть плохие люди, открываясь которым ты лишь подставляешься под удар. И я тому доказательство. Я без понятия, в каком мире живет Нагаторо, но я точно знаю, от какого мира оградил Комачи. Мир, который не слышит слова «сдаюсь». Мир, который продолжает бить тебя, даже когда ты умоляешь его о пощаде. В этом мире за каждое действие и бездействие приходится платить. Порой неоправданно много. Порой больше, чем ты можешь вынести. Мир, который нельзя изменить, но который с легкостью изменит тебя. В этом мире есть монстры, и они гораздо страшнее, чем те, что прячутся под кроватью. Я был проклят способностью видеть их под масками людей. Они были всегда, их очень много всяких разных: монстры, которые создают проблемы, не показывая себя; монстры, которые похищают детей; монстры, которые крадут мечты и пожирают время; монстры, которые высасывают жизнь из других людей… и монстры, которые не говорят ничего, кроме лжи. Такие монстры самые хитрые из всех. Они ни за что себя не выдадут, поскольку, зачастую, и сами не знают, что они монстры. Это осознание для них столь болезненно, что они предпочитают всю жизнь провести в вечном, непрерывном обмане. Они едят, когда не голодны. Они хорошо учатся, не будучи заинтересованными ни в чем. Они заводят друзей и строят отношения, хотя не понимают, что такое любовь. Такие монстры ничего по-настоящему не хотят, ни во что всерьез не верят, никого, на самом деле, не любят. Они не знают ничего, кроме лжи. И потому неспособны говорить правду. Тебе становится страшно, когда ты начинаешь замечать их впервые. Тебя одолевает дрожь, когда их становится больше. Столько, что в какой-то момент начинает казаться, будто весь мир ополчился против тебя. Ты хочешь убежать к людям, спрятаться — и впадаешь в животный ужас, когда понимаешь, что даже твои родители точно такие же вечно лживые монстры. Боль одиночества раздавливает твое сердце в тисках… Ты понимаешь, что остался последним человеком во всем мире. Смотришь в зеркало — и… …Меняться — это всегда болезненно. Люди не могут измениться по щелчку пальца, но внешние обстоятельства действительно способны их изменить. Здесь всё имеет свою температуру плавления — дружба, любовь, ненависть, личность — и единственный способ измениться, который мне показал этот мир — это вовсе не развитие или деградация, как можно подумать, а деформация. Обманувшись атмосферой рафинированного спектакля, легко убедить себя в том, что ты можешь меняться по своей воле, развиваясь в выбранном направлении. Но это самообман. Изучая бессмысленные вещи, обучаясь бесполезными навыкам, прикладывая усилия, чтобы достичь каких-то номинальных высот вроде первого места на экзамене или победы на спортивных соревнованиях — ты делаешь то же, что дрессированные собаки, выполняющие трюки за вкусности. (Впрочем, даже собака не стала бы бежать за наградой, которую не сможет попробовать…) Такие вещи, как обучение, улучшение, открытие новых граней и горизонтов — всё это нихрена не приятные процессы. Они мучительны и невыносимы. И чем сложнее они даются, чем сильнее тебя от них воротит, чем тебе больнее — тем лучше они работают, к сожалению. Поэтому измениться по-настоящему — всегда значит сломаться. Принято считать, что человеческая психика весьма податлива и способно адаптироваться под любые условия, но это верно лишь в тех случаях, когда эти условия становятся неисправимой и нестерпимой реальностью, из которой невозможно сбежать. До тех пор, пока у тебя есть возможность облегчить свою участь, пока ты можешь получать удовольствие от обучения, несмотря на его мнимую тяжесть — это не будет работать. На самом деле, люди крайне аморфные существа. Мы ненавидим меняться. Даже самые невероятные волевые усилия не избавят тебя от лени, страха или глупости. Только что-то настоящее может положить начало деформации, которую впоследствии ты сможешь назвать либо ценным опытом, либо психической травмой. (А чаще и тем, и другим). …Но даже тогда это не даст тебе желаемого результата. Самая ужасная правда этого мира в том, что опыт реальной жизни не только крайне мучителен, но нередко и вреден, так как часто оборачивается вовсе не мудростью, а зацикленностью и паранойей. По сути, психи деградируют в плане своей личности, сводя её к более узкому спектру эмоциональных реакций и категорий мышления. Но, вспоминая поговорку, если ты параноик — это её не значит, что за тобой не следят. Если бы только жизнь была действительно честна с нами и предлагала настоящую свободу выбора, а не её иллюзию; если бы чрезмерное число неизвестных не делало любые попытки просчёта, планирования бесполезными; если бы люди могли не полагаться на шлюху-удачу, а только на свои усилия и выстраданный опыт — тогда, быть может, я не стал бы столь категорично ограждать Комачи от этого мира. Но даже я ещё не настолько сбрендил, чтобы отрицать действительность. Поэтому прошу, Нагаторо, просто поверь мне: это не стоит того. Никакая мудрость и вымученный опыт не оправдают эту цену. Вот почему я не хочу, чтобы вы влезали в это. Я не хочу приводить вас в мир, который всей душой ненавижу.