Две ночи, один день

Мой ответ Тая устроил: он хмыкнул и попросил поцеловать его еще раз. С какой-то полудетской непосредственностью и искренностью, прямо так и сказал: — Можешь поцеловать меня еще раз? Ему определенно нравилось. Мне нравилось тоже. Я хотел его с самого первого мгновения, едва увидев, и еще больше хотел сейчас, такого вот — распаленного и будто бы полупьяного, с припухшими губами и горячими ладонями, гладящими меня по плечам. Отрываться от него не хотелось, но в кармане у Тая завибрировал телефон, и он, бросив короткое нервное «извини», отошел в сторону. О чем он говорил, я слышал плохо, до меня долетали только обрывки, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять — он перед кем-то отмазывается изо всех сил, объясняя, что у него не получится, и желая хорошо провести время. На той стороне трубки на него, кажется, злились и чего-то настойчиво требовали. Он поджал губы, дослушал и сказал: — Нет. Сегодня точно нет. — Скинул вызов и отправил вслед сообщение, зло отбив по экрану пальцами. Вернулся ко мне и, поняв, что его разговор я частично, но слышал, с досадой пояснил: — С постоянными клиентами одни проблемы. Магия внезапно погасла. Он стоял передо мной — все тот же, но одновременно другой, — а я сразу вспомнил, что у нас с ним на самом деле происходит и полез за бумажником. Перевел в уме евро в местные деньги, отсчитал и протянул ему, отчего-то порадовавшись, что купюры новые, не мятые и выглядят не потасканными. — Давно ты там стоишь? На набережной. Тай усмехнулся, забирая деньги, пересчитал, сунул в карман. — Только пришел. — А вообще? — Нет. Он тоже не выглядел потасканным. Мне хотелось спросить, как он вообще там оказался, как его, такого юного, у которого целая жизнь впереди, вообще занесло в азиатскую страну, и как он оказался на панели. Хуже того, в голове мелькнуло, что, возможно, ему нужна помощь. Я бы спросил. Я бы не удержался — оно уже вертелось на языке, но Тай немного помялся и выдал: — Ты, вроде, две сотни обещал накинуть. За любовь. И вместо вопросов я снова полез за бумажником. — Мой дом в двух кварталах отсюда. Пойдем. По дороге хотелось зайти в бар и выпить чего покрепче. Еще хотелось, чтобы он сделал что-то, чтобы все это перестало так сильно раздражать. Чтобы снова взял за руку, переплел пальцы и вернул обещанное — я, черт возьми, отдал за это две лишние сотни. Но Тай шел рядом, хмурился и молчал. Мы шли по узкому переулку, где не было проезжей части, а по обе стороны тянулись бесконечные ресторанчики, магазины и массажные салоны. Его телефон снова разразился звонком. Он вытащил его из кармана и, не посмотрев на экран, отключил. Остановился посреди улицы, остановил меня, демонстративно спрятал телефон в карман, показал мне пустые руки — все, мол, больше никто мешать не будет. Он смотрел на меня виновато и в то же время с едва уловимой искоркой веселья в глазах: понял, что накосячил, нарушив обещанное, исправил, как мог, и теперь предлагал: мир? Дальше мы пошли, снова взявшись за руки. Я предложил ему зайти в бар и выпить. Он пожал плечами, потом сказал: — Я хочу есть. И потащил меня вперед по улице, мимо многочисленных ресторанов и кафе, на ходу поясняя, что там, дальше, рядом с одним из отелей, каждый вечер стоит дедок с макашницей, который делает самые вкусные в городе банановые блины. Сам я эту полевую кухню, приготовленную в кибитках с вмонтированным в них газовым баллоном, есть побаивался и брезговал, но все же пошел. Это было забавно: он мог поужинать где и чем угодно, за мой счет, но выбрал уличную еду за копейки. Судя по всему, она ему на самом деле нравилась. Он заказал две двойные порции, с энтузиазмом потыкав пальцем в наполнители: шоколад, вишневый конфитюр, мармеладные шарики и разноцветная посыпка. От такого количества сладкого можно было запросто впасть в сахарную кому, и я, не подумав, ляпнул: — А не слипнется? Он покраснел. Спрятал лицо, наклонив голову и вгрызаясь в блин. Дурацкая шутка из детства в формате наших начинающихся отношений прозвучала двусмысленно и пошло. — Не, нормально все будет, не волнуйся. Он улыбнулся, а скулы и кончики ушей все еще полыхали. — Кто вообще ест блины на ужин? Это завтрак. — Лучший завтрак — это суп. — Серьезно? — Куриный. С лапшой. — Я, наверное, чего-то в этой жизни не понимаю. — Ты просто не пробовал. Мы все же зашли в бар и заказали ром. Мы говорили о чем-то незначительном, сидя за барной стойкой, периодически заставляя друг друга смеяться. С ним было легко. С ним было хорошо. И как-то правильно, что ли. Будто давно знакомы. В какой-то момент он замолчал, посерьезнел, задумался, а потом накрыл мою руку своей и погладил так, что я дернулся — столько было в этом прикосновении неожиданной бережной нежности. — Зачем ты платишь за секс? — Обычно не плачу. Но… почему нет? Так быстрее. — А ты спешишь? Я пожал плечами. Не рассказывать же мне было честно, что да, я спешил: у меня на него встало с одного взгляда, да еще и в груди что-то дернулось. — А чего тянуть? У нас же с тобой не просто так, а любовь с первого взгляда, да? Так какая разница? — Ты в нее вообще веришь? — Конечно. Он усмехнулся, покачал головой, хлебнул еще рома, а я, повинуясь какому-то дурацкому порыву (играем же, да? и чушь можно нести любую) продолжил: — Верю. Только мне не везет. Хочу, наверное, слишком много. — И чего хочешь? — Сказку. — Какую? — «Алые паруса», например. Помнишь? Он долго изучал меня, пытаясь понять, серьезно я говорю или просто выдал первое, что в голову пришло. — И о ком ты мечтаешь? — Ни о ком. О чем. Чтобы меня кто-то сильно ждал и я его нашел. Тай хмыкнул. Размазал по столешнице пальцем мокрый след, оставшийся от его стопки, повернулся ко мне лицом и твердо, уверенно сказал: — Я тебя ждал. И ты меня нашел. Мы целовались в ближайшей подворотне до саднящих губ и дрожи в руках. Я лапал его, прижав к стене, то хватая за задницу, то путаясь пальцами в его волосах, просунув свою ногу между его и с восторгом отмечая, как крепко у него на меня стоит — такое за дополнительную плату не изобразишь, так не притворишься. Он хотел меня. Хотел так же, как хотел его я: прямо там, на улице, не тратя время на дорогу до дома, но совсем рядом бурлила жизнь, доносилась музыка, разговоры и смех. Я не хотел ждать, но еще меньше хотел, чтобы нас прервали. А Тай, окончательно дурея от моих рук и, может, совсем немного от рома, потерся об меня всем телом и жарко выдохнул в шею: — Как же хорошо, что ты мимо не прошел. Я бы сам к тебе подойти никогда не решился. Люблю тебя, я люблю тебя, я… Это было слишком. Возбуждающе и похоже на правду. Из переулка нужно было срочно выбираться: я понял, что не хочу брать его там, когда он на ухо шепчет такое. …Электронный замок на калитке пискнул, приняв комбинацию цифр и пропуская нас внутрь, в сад, отделяя от внешнего мира высоким забором. Тай огляделся, многозначительно приподнял бровь, оценив размах: — Красиво. Бассейн, подсвеченный мягким голубым светом, явно его заинтересовал, а мне хотелось побыстрее добраться до спальни и раздеть его. Побыстрее не получилось: как только Тай перешагнул порог дома, он как-то странно притих и посмотрел на меня с настороженностью. Прошелся по гостиной, отвернувшись и ероша волосы на макушке. Постоял, повернулся ко мне лицом и снял майку. Молча. Что-то в этом простом жесте неприятно задело, а он стоял напротив, сжав майку в кулаке, будто не зная, куда деть, и выжидательно смотрел на меня. — Выпить хочешь? — Нет. Мне в душ нужно. — Там, — я махнул рукой вглубь дома и направился к бару. Мне не нравилось. Хотя я и самому себе не мог объяснить, что именно мне не нравится. Херовая получалась игра: он то включался в нее там, где дальше поцелуев зайти было нельзя, то выключался, когда становилось можно, и тогда сразу прорезалось, кто мы друг другу на самом деле. Я не хотел его настороженного и напряженного. Я хотел его расслабленного и жарко нашептывающего сладкое вранье мне в шею. Я плеснул себе из пузатой бутылки, оглянулся ему вслед и замер, не донеся стакан до рта: спина у Тая была исчерчена длинными тонкими шрамами. Я спросил его про них, когда он вышел из душа в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер. Кажется, спросил не своим голосом, потому что Тай удивленно моргнул, глядя на меня, сидящего на краю кровати со стаканом в руках. Я ждал какой-нибудь жуткой истории: клиент-садист или долги, за которые его избили, но так, чтобы не испортить товарный вид, или… не знаю, чего я ждал, но во мне медленно закипало бешенство. Было в нем что-то такое, отчего в голове долбилась только одна мысль: с этим мальчиком так нельзя, ну нельзя же так с ним, таким хрупким и ласковым. — Ну? Откуда они? — С велика упал, — Тай, поняв, что несильно я ему поверил, закатил глаза. — Да на самом деле с велика. Я расстроенный был, решил напиться, а пить я не особо умею. А еще у меня цепь сорвалась, и я в овраг улетел. А там камни и стекло битое. Спине больше всего досталось. Остальное зажило как на собаке, а там… — он замолчал на полуслове, помялся и, истолковав мой интерес по-своему, спросил: — Нужно было предупредить, да? Просто они же мелкие и не уродливые, вроде. Я не подумал даже. Это проблема? — Нет. Я просто… Он него пахло моим шампунем и моим гелем для душа. Мятной зубной пастой. Слегка — алкоголем. С мокрых волос текло на шею, и кожа покрылась мурашками — кондеи в доме работали на полную. И он не врал. Меня отпустило резко и сразу. Я потянул его к себе, поцеловал в плоский живот с тонко проступающим рельефом мышц. — Они точно не уродливые. Они красивые. Ты весь красивый. Из душа я вышел, даже не вытираясь толком и без одежды. Зачем? Игры — это, конечно, забавно, но мы оба знали, чем эта ночь закончится. Зайдя в спальню, я ожидал увидеть его на кровати в какой-нибудь откровенной позе, обнаженного и полностью готового ко мне — не зря же он столько времени провел в душе. Тай на самом деле оказался на кровати. На боку, замотанный по самые уши в ком из легкого одеяла, похожий на гигантскую гусеницу. Я собирался его разбудить. Я уже потянулся, но мальчишка как-то особенно сладко сопанул носом и улыбнулся во сне. Я вернулся в ванную, выругался, но без злости, вытерся насухо и, вернувшись, добавил пару градусов на кондиционере — он, похоже, не любит холод. Улегся рядом, поглазел на него, осторожно убрал пальцем прядь волос со лба, подвинулся ближе, зачем-то уложил руку ему на плечо и отключился, как только закрыл глаза.

***

Проснулся я один. Сквозь занавеску проступал огненный шарик солнца, который висел еще не высоко, но жарил уже прилично — значит, между семью и восьмью утра. Простыня скомкалась, кондей исправно заливал спальню прохладой, а в доме стояла абсолютная тишина. Я недолго послушал ее, потом встал и, не одеваясь, обошел взятые в аренду владения. Выглянул в сад, убедился, что у бассейна тоже пусто и пошел назад. Перед тем, как залезть под душ, хмуро посмотрел на свое отражение и сообщил ему очевидное: — Ты лошара. Нет, правда, что имеем? Минус косарь, а взамен я удостоился чести угостить ужином проститутку и уложить его спать. Запоздало пришла мысль о брошенном в кармане брюк бумажнике и о том, что, возможно, я лошара в квадрате. Но и бумажник, и купюры в нем оказались на месте — кажется, столько же, сколько и было. Удостовериться я не успел: на кухне что-то грюкнуло, потом хлопнуло, потом затопотало, и я, натянув шорты на голое тело, пошел на звук. Мальчишка стоял ко мне спиной у кухонной тумбы, что-то резал. Из кастрюли на плите валил пар, громко гудела вытяжка, на полу у двери, ведущей в сад, лежала тощая спортивная сумка, а Тай отплясывал на месте. Босиком, не отрываясь от готовки: руки делали свое дело. Ноги — свое. Одежда на нем была другая, но от вчерашней отличалась мало: такая же майка борцовка и короткие шорты, идеально сидящие на маленькой упругой заднице. Из кармана вился проводок наушников, уходящий по груди и животу вверх, и, судя по его движениям, в ушах у мальчишки гремело что-то громкое, и дозваться его было нереально — только если дотронуться. Но я не стал. Я остановился в дверях, сложил на груди руки и просто уставился на него, чувствуя, что против воли начинаю улыбаться. От мальчишки отчетливо тянуло счастьем. Не знаю, как это объяснить, просто есть такие люди: смотришь, а в них — счастье. Внутри. Без особой причины. Просто потому, что утро выдалось солнечное или кофе вкусно пахнет, или музыка в наушниках классная. И все — у них счастье. И оно как азиатское солнце — до всех лучами дотянется и всех согреет. Тай отстучал ножом, подстраиваясь под ритм в наушниках, повел плечами, продолжая пританцовывать, обернулся и замер. — Ой. Улыбка у него вышла смущенная, будто я застал его за чем-то неприличным, а глаза вспыхнули. Он жадно сглотнул, дернул из одного уха наушник. — Привет. — Я думал, ты свалил. — Нет. Я за вещами смотался. — Тай ткнул пальцем в сумку у двери. Совершенно мальчишеским жестом взъерошил волосы. — Чтобы потом время не тратить. И на рынок зашел, у тебя тут еды нет. В смысле, сырой. А я хотел… вон, там. Кастрюля на плите булькнула, подкинув крышку. Потянуло вкусным, с детства знакомым запахом. — Суп, что ли? — Ага. Куриный. — С лапшой? — Конечно. — На завтрак? — Да. Я хотел спросить, сколько нужно теперь накинуть сверху за этот его утренний забег на рынок и возню на кухне. Язык не повернулся. Просто смотрел он так, что вспоминать про деньги не хотелось. Из наушника, болтающегося у него на груди, тихонько шипело, я подошел, подхватил его пальцами, поднес к уху. Я любил эту композицию в любом исполнении. Но вот эта — лучшая. Надо же… как совпало. You’re just too good to be true Can't take my eyes off you Тай слегка запрокинул голову, посмотрел в глаза. В наушнике грохнуло: I love you baby, and if it's quite alright I need you baby to warm the lonely nights I love you baby, trust in me when I say Я сам не понял, как он оказался у меня в руках. Друг к другу мы даже не потянулись, а одновременно рванули одним стремительным быстрым движением. Губами к губам. И тут же накрыло какой-то ненормальной эйфорией: оттого, что он оказался здесь, что ему и в голову не пришло никуда сваливать, оттого, что он хотел остаться. Я потеснил его, усаживая на стол, чтобы было удобнее и еще… я поклясться был готов — коленки у мальчишки подгибались. Я целовал его шею, чувствуя, как он лихорадочно гладит меня ладонью по затылку и обнимает ногами. В одном ухе у меня грохотал Muse, в другое — Тай сладко нашептывал мое имя. Задыхаясь, искренне, снова и снова. Я дернул провод, отбросил наушники в сторону, оттолкнул в сторону вылетевший из его кармана телефон — нетерпеливо, не рассчитав силу, и он, скользнув по столешнице, врезался в миску с клубникой и опрокинул ее на пол. На грохот никто из нас внимания не обратил, я в этот момент видел и слышал только его, он — меня. Майку с себя Тай стаскивал, неловко ерзая, обхватив коленями мои бока. Дышал заполошно, жмурился и кусал губы так, будто ему больно. На задворках сознания пронеслась мысль, что нужно перебираться в спальню, где в прикроватной тумбочке были нужные нам сейчас вещи. Только вот сил оторваться от него не было. Я вспоминал потом то утро много раз, пытаясь найти хоть какое-то объяснение и понять, от чего меня так вставило, — и не мог. Мне было жарко, меня трясло, я не мог выпустить его из рук ни на секунду — не хотел и знал, что он тоже не хочет: настолько, что если бы я отстранился, он бы заревел — глаза у него влажно блестели. Я легонько куснул его в плечо, одновременно запуская руку в шорты, под белье. Не изучая, сразу уверенно обхватывая пальцами. Он тек, как девчонка, а меня тряхнуло. Нежная тонкая кожица, твердая плоть под ней, мокрая, перепачканная смазкой головка — одно движение и ее стало еще больше, а Тай застонал. Мне хотелось ему отсосать. Попробовать его, как один из местных тропических фруктов: обхватить губами и слизывать языком сок. Мне хотелось, чтобы он отсосал мне. Хотелось держать его за волосы, заставляя смотреть в глаза. Хотелось сделать с ним много умопомрачительных вещей и послушать, как именно он будет стонать, когда я буду двигаться в его теле размеренными глубокими толчками — Тай был громким. Мне нравилось до темных кругов перед глазами. Нравилось так, что все не получалось убрать руку от его паха и хотя бы раздеть его полностью. Нравилось так, что пришло осознание — никуда мы с этой кухни не пойдем, еще немного — и он кончит в мою ладонь, пачкая одежду. А я, как малолетка, кончу только от того, что буду на это смотреть и слушать, как он стонет. Я не помню, как мы оказались на полу, но помню зачем я его туда потащил — мне хотелось чувствовать его всего. Хотелось его тела под моим телом. Хотелось его кожу, приклеенную тонким слоем испарины к моей коже. Собственное имя — изо рта в рот на выдохе. Его смазку — на своем члене. В голове снова трепыхнулось что-то про спальню, а потом я после бесконечно долгого поцелуя, открыл глаза и забыл обо всем. Тай лежал на белоснежном, выстеленном каменной плиткой полу — встрепанный, возбужденный, обнаженный — а рядом с ним, вокруг головы и плеч, рассыпались глянцевые ярко-красные ягоды клубники. Я целовал его снова, опираясь локтем о пол, второй рукой стягивая шорты уже с себя. Потом целовал, держа за волосы, чтобы не дергался от нетерпения, вжимаясь в него и просунув руку между нашими телами, обхватывая сразу обоих. Его пальцы накрыли мои, Тай вскинул бедра, подаваясь навстречу, руки заскользили в едином, хорошо слаженном темпе. Его трясло жадной, заразительной дрожью, и после пары настойчивых сильных движений он оторвался от моих губ, задышал часто-часто и уже на предоргазменном выдохе, глядя в глаза, сказал: — Я люблю тебя. Кончил я вместе с ним — так, что едва не отключился и долго лежал, приходя в себя, уткнувшись носом ему в ключицу, все еще не выпуская его из рук. Между животами было мокро и липко, а я… я чувствовал себя так, как чувствуют себя люди, стоящие в жаркий раскаленный полдень у стеклянной витрины цветочного магазина, глядя на то, как ее моют водой из шланга. Я поцеловал его в шею, перевернулся на спину, перетаскивая его на себя — пол был прохладным — погладил по голове, уставившись в потолок. Хотелось выругаться. Хотелось поцеловать его в макушку. Очнуться. Дойти до спальни. Продолжить — теперь уже медленно и со вкусом. Хотелось что-то сказать — оно зудело в голове, но не складывалось. Тай пришел в себя первым — на ощупь нашел свою майку, вытер меня и себя, натянул перепачканные шорты и сел, подвернув под себя ногу. Молчал и смотрел на меня. Потом улыбнулся, поднял большую спелую ягоду и сунул ее в рот. — Она же на полу валялась. — Он чистый. — Я по нему ходил. Расхохотался он так, будто я на самом деле сказал что-то смешное. Обхватил меня за ногу, потянул к себе — на плечо. Прижался губами к выступающей кости на щиколотке. — Точно. Ты по нему ходил. — И вдруг лизнул языком свод на стопе. Коротко и мокро. — Чего ты смотришь? Ты уедешь и больше меня никогда не увидишь. Мне не стыдно. И я тебя люблю. Ему на самом деле было нормально, а вот мне на пару секунд стало не по себе: как-то слишком легко, слишком просто у него получалось выворачивать мне душу наизнанку.