Две ночи, один день

Он сидел на бортике бассейна, свесив ноги в воду, и ел манго. Не очищая, не надрезая, без ножа. Прокусил кожуру, потянул ее вниз, обнажая сочную мякоть, и ел, отхватывая большие куски и пачкаясь соком. Воздух был раскаленным донельзя, но солнце уже зашло, в саду сгустились сумерки, и Тай сходил в дом, чтобы включить подсветку в бассейне. Вернулся, плюхнулся в него и потянул меня за собой. — Закрой глаза. Не выпуская мою руку, повертел меня по кругу, отпрыгнул, затих. Я нашел его. Потом еще и еще раз. Потом ему надоело, и, когда я схватил его в очередной раз, он положил мне руки на плечи, опрокидывая в воду. Вынырнул я, оплетенный руками и ногами — Тай вцепился так, будто не собирался отпускать вообще никогда. Фыркнул, отплевываясь, но руки с моей шеи не убрал. — Ты подглядывал. — Нет. — Конечно да. Я же не шумел. — Я и не слушал. — А как тогда? Я и сам задумался — как. Каждый раз я точно знал, где он находится, хотя он и вправду не издавал ни звука. — Чувствую, как ты смотришь. Он отпустил меня и отошел. Вылез, накинул на голову полотенце, растирая волосы. И прямо так, из-под него буркнул с каким-то усталым раздражением в голосе: — Да ни хера ты не чувствуешь. Он улегся вдоль бортика бассейна на живот, уперся лбом в сложенные руки, пряча лицо. При таком освещении шрамы на спине стали почти незаметны, но я, опустившись рядом, все же погладил их пальцем: один, второй, третий. От одного края тонкой линии до другого, медленно и легко, раздумывая, какой он — тот, из-за кого этот мальчишка решил покататься, напившись в хлам, и из-за кого теперь признавался в любви нелюбимым. — Они со временем заживут. Я прикоснулся губами между лопаток, Тай вздрогнул, помотал головой: — Вряд ли. Не все заживает. — Он резко перевернулся на спину и потянул меня на себя, так, чтобы оказаться лицом к лицу: — Скажи мне. Я знаю, что это неправда, но все равно… сегодня ночью, один раз — скажи. Обманывать я не любил, но тогда даже не подумал о том, чтобы отказаться. Он лежал подо мной все еще мокрый, с лихорадочно блестящими глазами. Я поцеловал его долгим, неспешным поцелуем, погладил по волосам, коснулся губами виска и… сказал, сам удивившись, как легко дались мне эти слова: — Я люблю тебя. Тогда я еще не думал о том, что это оказалось так просто потому, что на самом деле я врал не ему. Я врал себе. О том, что вру ему. …Той ночью мы не спали. Я не мог от него оторваться, он не хотел, чтобы я от него отрывался. В памяти картинками и ощущениями застряли воспоминания. Мягкие простыни, пот на коже, его разведенные колени. Горячие пальцы, искусанные губы, его заполошное, жаркое: — Скажи еще. И мое: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Я много чего тогда ему сказал. Двигаясь в его теле, жарким шепотом в его влажный затылок, потом — из губ в губы, глядя в глаза. Той ночью он был «моей радостью» и «моим родным мальчиком», которого я буду любить всю свою жизнь. Его хотелось заласкать до крика, до изнеможения, отпуская лишь ненадолго — мокрого и взъерошенного, — чтобы немного пришел в себя, и снова к нему вернуться. За окнами густая чернота сменилась на бледно-серое, потом — на розовое с прожилками золота. Мы приняли душ, сменили белье и теперь просто лежали рядом поперек огромной кровати, глядя в потолок и переплетя пальцы. — Утро. — Тай зевнул в мое плечо, потерся о него носом. — Давай пару часов поспим, а потом… что сегодня делать будем? — Я уезжаю сегодня. — Куда? — Он снова зевнул, перевернулся на бок, укладывая на меня ногу. Расслабленно и беззаботно спросил — не понял. Решил, видимо, что у меня дела или экскурсия запланированная, или… Я молчал, а он вдруг напрягся всем телом. — Ты же за неделю заплатил. — Так я назад не прошу. Оставь себе. Он дернулся было, сел, подобрав под себя ноги, глядя на меня пытливым взглядом. Будто ждал, что я сейчас скажу, что это шутка и, конечно, впереди еще неделя. Только вот шуткой это не было, а он в первых лучах золотистого солнца показался мне совсем мелким, ранимым и… разочарованным. Во мне, в жизни, вообще во всем. — Возьми меня с собой. Это прозвучало так искренне и с такой надеждой, что я растерялся. На мгновение в голове выстроилась картинка, как я соглашаюсь. Как он радуется. И рассвет мы встречаем, взявшись за руки, а я говорю ему что-то важное и на этот раз — честное. И это как в кино. И это просто смешно. — Нет. Он помолчал, убеждаясь, что я не передумаю, улыбнулся и улегся рядом. — Ну и ладно. — Снова зевнул, потянул на нас обоих легкое одеяло, поцеловал меня в щеку и, ставя точку в нашей недолгой забавной игре, тихо добавил: — Я люблю тебя. …Когда я проснулся, в доме его уже не было. И вещей его тоже не было. Я вышел в сад, постоял у кромки бассейна, нырнул, закрыв глаза и достав руками до дна. Вылез и улегся ровно на то место, где вчера лежал он. Камень был теплым и ненадолго мне показалось, что это не из-за жары: это его тепло осталось и сейчас мягко проникало в меня, просачиваясь сквозь кожу. Я думал, он попрощается. Думал, мы вместе выпьем утренний кофе, скажем друг другу спасибо за приятно проведенное время. Думал, что напоследок, провожая его до калитки, непременно дам ему еще денег, потому что то, что я чувствовал рядом с ним, точно стоило больше, чем он запросил изначально. Но он не попрощался и кофе мы не выпили. Я его не проводил и денег не дал. Я побродил в одиночестве по саду, обсох под солнцем и пошел в дом. Посреди лужайки, на земле сиротливо валялся воздушный змей. От легкого ветра ткань между каркасными ребрами слегка подрагивала — так, будто он просил, чтобы кто-нибудь взял его в руки снова запустил в небо. Я забрал его с собой. Сунул, не думая, на дно чемодана: отчего-то не хотелось, чтобы прислуга, которая придет после моего отъезда, сгребла его и отнесла в мусорный контейнер. Покидал сверху остальные вещи, попробовал развязать узел на браслете - эту летнюю хрень нужно было снять. Узел не поддавался, я взял в руки ножницы, зажал алую полоску между лезвиями, постоял, выругался и решил — черт с ней, дома сниму.

***

Назад я ломанулся в тот же день. Первым рейсом с билетом в один конец и легкой дорожной сумкой, чтобы по прилете не пришлось тратить время и ждать багаж в аэропорту. Я не скучал по нему. Я не собирался к нему возвращаться. Я зашел в свою квартиру, побродил, заглядывая во все комнаты, потом — в пустой холодильник. Налил себе коньяка, подошел к окну и уставился на ночной зимний город, убеждая себя, что для поганого настроения повод есть: долгий перелет, снег и холод вместо солнца — уже завтра пройдет. Из задумчивости меня вытянул телефон: звонила та самая круглолицая тайка, которая занималась уборкой на вилле. Мы с ней виделись только раз, когда я прилетел, потом, когда мне нужны были ее услуги, я подгадывал время так, чтобы во время ее прихода меня дома не было. Я уж было решил, что забыл что-то из вещей, но звонила она, чтобы поблагодарить. За чаевые. Я удивился — обычное ведь дело, — рассеянно буркнул что-то в ответ, но благодарила она как-то совсем уж умильно и радовалась слишком сильно, с восторгом рассказывая, как зашла на кухню, а там, на холодильнике — пришпиленные магнитиком деньги. Я точно помнил, что чаевые оставил на тумбочке у кровати. — Сколько там было? Тайка по ту сторону напряглась, разочарованно уточнила, не забыл ли я их случайно, но сумму назвала и еще более разочарованно спросила, не хочу ли я получить их назад. Я заверил ее, что нет, не хочу. Отключился и пошел разбирать вещи. Я на него злился. И для злости была причина. Я бы понял, если бы он — черт бы его побрал — оставил на той гребаной кухне разницу между оплаченной неделей и временем, проведенным вместе. Но нет, не-е-ет же, блять. Он оставил все. Я открыл чемодан, вытряхнул из него летние шмотки. Завис, держа в руках красного воздушного змея и глядя на него, как на что-то совершенно инородное, будто артефакт из другого мира — ну правда же, откуда в этой пустой квартире вдруг взялся кусок счастья? Через мгновение я уже шарился на сайте авиаперевозчика, бронируя билет на ближайший рейс, через телефон, чтобы не ждать, пока загрузится ноутбук, с удивлением отмечая, как подрагивают пальцы. От мысли, что я могу не успеть, и синеглазый мальчик сегодня ночью, пока я буду в самолете, вернется на набережную, меня затрясло. Приветствие Олега я не дослушал, перебил, ставя в известность, что мне срочно нужно назад и я уже купил билет. Тот спросил, через сколько у меня вылет, а через час завалился ко мне, многозначительно оттопырил нижнюю губу, плюхнулся на диван, уложив руки на спинку, и велел рассказывать. По ходу рассказа рожа у Олега вытягивалась все больше, а когда я закончил, он выдержал паузу и поинтересовался: — А на самом деле? — На самом. Я принес с кухни еще один бокал — для него, плеснул коньяка, посмотрел на часы. Олег повертел бокал в руках, понюхал, отставил. — То есть ты улетел за семь тысяч километров, в долбанную Азию, снял там на панели русскую проститутку и влюбился? — Да. — Красава. И ты сейчас полетишь назад, чтобы?.. — Его найти. — И? — Привезти сюда. — А. Понятно. — Олег снова понюхал коньяк, снова отставил, поскреб пальцами свою брутальную, вечно трехдневную щетину на подбородке. — Это вы с ним сколько, говоришь, вместе были? — Две ночи, один день. Комментировать он не стал. Смотрел молча, как я ушел, как вернулся из гардеробной с небольшой кучкой вещей, подвинулся в сторонку, когда я кинул их на диван, понаблюдал, как складываю чистую футболку, чтобы упихать ее в сумку. Потянулся и выдернул ее из моих рук. — Кир, ты ебу дался? Ты что творишь? Я бы объяснил, я бы все объяснил, у меня до выезда из дома еще целых полчаса было. Но толку-то объяснять тому, кто тебя с детсада знает? С минуту мы молчали, он смотрел. Потом вернул мне футболку со словами: — Ну охуеть теперь. Поехали, до аэропорта тебя довезу, что ли, — и еще раз с тоской понюхал нетронутый им коньяк. Собираться он мне не мешал и голос подал уже только в машине: — Я вот знаешь, что понять не могу? Если все так, как ты говоришь… а на хер ты его вообще тогда там оставил? Я скривился и отвернулся к окну.