Раскаяние

Стояло раннее утро, когда птицы только начинали щебетать для привлечения внимания своих сородичей. Солнце лениво поднималось все еще наполовину укутанное земляным одеялом, но уже сейчас оно оповещало о том, что настал новый день и нужно быть готовым к продуктивной работе. Каждое живое существо было очарованно этим теплым и призывающим к движению светом. Хоть и были те, кого этот свет наоборот убаюкивал, большинство начинали просыпаться и готовились к этому дню. Люди, конечно же, не были исключением. Время на часах близилось к семи, а за окном вовсю исполнял свою печальную мелодию ветер. На улице стояла поздняя осень, но на многих деревьях все еще были рыже-желтые шубки. Погода была подозрительно теплой, словно обманывая об отсутствии суровых трех месяцев зимы. Лишь легкая прохлада и бурые реки из листьев намекали на будущие изменения. Аккуратные постукивания послышались где-то вдали, но что же это конкретно неясно: стук каблуков или удары в дверь? Слишком сильным было желание продолжить смотреть в окно у одного юноши, чтобы вообще обратить на что-то другое внимание. Это ведь могла быть и ветка тихонько отстукивания в аккомпанемент ветру. Разве мог мальчик прерваться, когда перед ним разыгрывают такой концерт? Как минимум прерываться до антракта было бы очень невежливо, а ребенка с малых лет учили быть вежливым. Но вот уже более звонкий стук звучит где-то совсем рядом, а после можно услышать мальчишечий шепот: « Юный господин, вы не спите?». «Юный господин» уловил этот звук так, словно шептали ему прямо на ушко, но голос определенно звучал из-за двери. Это могли быть игры сонного сознания, но голос был безумно знакомым. «Я уже встал» - фраза, брошенная почти, что в пустоту, словно попытка проверить, а что же произойдет дальше. Но мальчик знал, что случится, просто сонное сознание не могло сосредоточиться ни на чем кроме красиво поднимающегося солнца за окном. Поворот головы столкнулся с настенными часами, которые громогласно заявляли о точном времени: 6:45- время пробуждения. Дверь потихоньку открылась, словно все еще боясь разбудить обитателя этой комнаты. В комнату вошел другой юноша, который был чуть старше ее хранителя. Золотые кудри, заплетенные в низкий хвост, сразу бросались в глаза. Человек носил их как гордость и заметно за ними ухаживал. Кожа была светловатой, но скорее серой, чем фарфорово-белой. Лицо было словно напуганное: карие глаза смотрели в пол, тонкие губы были перекусаны, из-за чего казалось, что вместо них нитка. Руки были согнуты за спиной, а приятный костюм был немного смят. «Что-то случилось, Жан?» - все еще сонно, но с явным беспокойством спросил обитатель комнаты. Юноша уже повернулся всем корпусом, готовый, если что броситься на помощь. На какую он пока не знал, но чувство сожаления почему-то засело у него в груди. Мальчик видел Жана в таком состоянии иногда: привычная жизнерадостность заменялась молчаливостью и страхом, но всякий раз, когда он пытался что-то выяснить, то ничего не выходило, а это подогревало интерес еще больше. Жан не был другом или кем-то близким для мальчика, но он каждый раз будил и переодевал его по утрам, поэтому он ощущал какую-то ответственность всякий раз, когда видел Жана в таком состоянии. Отец всегда говорил, что все люди в их доме это те, кто делает очень важные вещи, оставаясь при этом вежливыми и покорными, и если сын когда-нибудь увидит неповиновения, то в первую очередь об этом должен знать глава поместья. Мальчик никогда не видел неповиновения от окружающих, так как не особо понимал значения этого слова, все всё равно были очень милы и добры с ним. Сам Жан по утрам часто рассказывал сплетни касаемо жителей поместья, о некоторых из которых не знал и сам юноша. На этом их общение кончалось, но даже такие моменты были невероятно приятны, особенно по утрам перед учебой. Сейчас Жан не был в том состоянии, но, кажется, от слов немного успокоился. «Все хорошо, господин Вебер» - руки позади опустились, а лицо смягчилось, затем резко стало встревоженным. «То есть доброго утра, господин Вебер» - руки еще крепче сжаты замком на спине, а взгляд будто и не желал смотреть на хозяина, словно позади мальчика стояло огромное чудовище. «Доброго утра, Жан» - мальчик покраснел, так как забыл элементарные навыки приличия. Должно быть, это могло так расстроить Жана. Юноша подскочил и взял слугу за руки, что сильно удивило последнего «Прости, я не хотел быть грубым с тобой, просто утро еще такое раннее, и я совсем забыл о приветствии ». Под конец голос стал звучать совсем тихо, а взгляд также был обращен в пол. Сон сняло как рукой, ведь возможно загадка, имеющая название «Грустный Жан» была раскрыта, и виной всему этому был он сам. Жан слегка отскочил, затолкнул тележку в комнату и резко закрыл ее. Слуга был выше мальчика, но чуть горбился. Жан был старше юноши на четыре года, самому слуге было четырнадцать лет, но мальчика всегда поражало, что он так мало знает об окружающем мире или политике, поэтому он всегда старался при удобном случае чему-нибудь его научить. В такие моменты Жан всегда улыбался, а глаза выдавали его восторг. Сейчас он тоже улыбается, но улыбка получилась немного грустнее обычной. «Господин Вебер, это я должен первым вас поприветствовать, я об этом сегодня уже второй раз забываю…» Жан немного дергается, словно скидывая с себя эти мысли «Вам не за чем всегда так сильно переживать. Позвольте я переодену, умою и расчесу вас». Мальчик кивает и вновь садиться на кровать, пока слуга подходит к другой двери, находящейся в комнате и скрывается за ней. Уже полностью проснувшиеся глаза блуждают по светлой комнате, должно быть самой светлой во всем поместье. Юноша болтает ногами и устремляет взгляд на узорчатую бежевую стену, где находились тихо тикающие часы. Там же было и большое зеркало, в массивной раме украшенное позолотой под которым стоял столик из белого дерева. Зеркало висело слишком высоко с данного положения, поэтому мальчик не смог разглядеть себя в нем. На столике стояла одинокая темная ваза, которая всем своим видом показывала отчуждённость от основного интерьера. Смотря на нее, мальчик понял, что не видел ее раньше, ваза была новым незваным гостем в его обители. Желание подойти, и разглядеть ее поближе было сильным, но из-за двери гардеробной уже были слышны шаги, оповещающие о приходе Жана. «Юный господин, так как в поместье все еще достаточно тепло я выбрал для вас черно-красную матроску с черными туфлями» - говоря эти слова, Жан посматривал в сторону гардеробной, будто боясь, что этот наряд в эту же секунду украдут – « Но сейчас вам необходимо помыться, а после будет завтрак. Пока вы завтракаете, я продиктую вам ваши планы на сегодня, господин Вебер». «Спасибо, Жан…» - задумчивый взгляд мальчика с Жана вновь был направлен на вазу. Искушающее любопытство съедало изнутри, поэтому, не удержавшись, вслух были произнесены слова, а рука была направлена в некультурном жесте, оттопырив палец в сторону незнакомки – «Жан, ты не знаешь, откуда она здесь? Я уверен, что вчера ее здесь не было, и когда засыпал, тоже не было. Вроде бы…» Попытки напрячь память отразились на лице мальчика, но вчера вечером он не был уверен, стояла ли гостья тут, слишком тяжелой выдалась верховая поездка под конец дня. Жан выглядел так, словно на месте вазы был призрак или кто-то еще более страшный. Его губы прошептали что-то неразборчивое, но слуга постарался взять себя в руки, чтобы не пугать своей реакцией своего господина. Вдохнув и выдохнув, он посмотрел прямо мальчишке в глаза. В них был водоворот различных эмоций, которые было тяжело разобрать, но две были видны особенно сильно: страх и надежда. «Господин Вебер…» - мягкая улыбка озарила его лицо, что заставило мальчика также улыбнуться ему. Жан все-таки в порядке, наверное, просто дурная мысль была в его голове и сейчас он все расскажет. Может ваза была одним из редких артефактов, о которых иногда говорили на истории. Мальчику доверили оберегать таинственную и мистическую силу, о которой он сейчас узнает. «Флоренц, может ли у нас быть одна маленькая тайна?» - решаясь на отчаянный шаг, Жан назвал мальчика по имени. Такое происходила иногда, ведь сам Флоренц не был против такого к себе обращения. Так называл его отец, которого он очень любил, так называла его матушка, когда они сидели за обеденным столом. Но Жан обращался к нему так очень редко, обычно, если был очень увлечен в очередную сплетню о ком-то из обитателей поместья. В такие моменты он поправлял себя, но улыбался еще сильнее, будто ощущая, что обладает силой. Сейчас он впервые сделал это намеренно, из-за чего мальчик понял всю серьезность ситуации. Если это ответственная миссия, то он приложит все усилия, чтобы справиться с ней. Флоренц слегка кивает и выжидающе смотрит на Жана. Слуга мешкает и озирается по сторонам, будучи в уверенности, что кто-то может зайти в любую минуту и подслушать их диалог. Дверь хоть была и закрыта, но обладала невероятным механическим свойством изменять свое положение, дабы впускать и выпускать обитателей поместья, а звук так вообще мог свободно гулять по комнатам, даже не стараясь их открывать. Жан долго стоял в нерешительности, понимая, что время на утренние сборы юного господина не вечно. «Юный господин, для начала я должен умыть вас, поэтому, прошу, пройдемте в ванную комнату» - юноша выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание, что показывало чего стоит ему произнести эти слова будничным тоном. Насколько же страшна эта тайна, что даже мысли и разговоры причиняют мучения блондинистому созданию. Флоренц встал с кровати и еще раз кивнул своему «сообщнику». Тайна, подразумевала то, что о ней должно знать небольшое количество человек, желательно как можно меньше, ведь иначе какая это тайна? Это понимал всякий дурак, а господин Вебер дураком не был. Флоренц пошел вперед и слышал шаги Жана за своей спиной. Сотня вопросов кружилась в голове у мальчика, но задать их можно будет только после того, как они зайдут в ванную комнату. Ждать оставалось недолго, ведь комната была буквально после гардеробной. Шагнув через дверной проем в другую комнату, которая также была во власти юного Вебера, создавалось впечатление, что попадал в обитель сокровищ. Кругом было очень много самой различной одежды и обуви. Сам Флоренц не был уверен, действительно ли он надевал хотя бы половину из того, что таила эта комната. Пройдя до следующей двери, Жан обошел своего господина для того, чтобы впустить в следующую комнату. Выглядел слуга слегка взволновано и нервно: лицо стало еще белее, а глаза приобрели странный блеск. Мальчик зашел и оказался в просторной светло-голубой ванной: по центру стоял большой серебристый резервуар, в котором уже была вода. На левой стене было окно, которое пускало солнечные лучики уже полностью проснувшейся алой звезды. Из-за этого в помещении стало очень светло, солнце словно пыталось ослепить собой все вокруг, поэтому Жан быстро закрыл окно объёмной и слегка шершавой синеватой занавеской. После он повернулся к мальчику на ватных ногах и подошел снять ночную сорочку. Хоть руки слуги слегка дрожали, но он все также аккуратно развязывал бант, который сам же вчера вечером и завязывал. Когда мягкая ткань окончательно съехала с тела, Флоренц поежился, но в эту же секунду Жан помог юному господину забраться в ванну. Вода была теплой, но не слишком горячей, в ней также уже была разведена пена для сохранения температуры. От воды исходил приятный цветочный аромат и Вебер позволил себе полностью откинуться на спину, чтобы каждой клеточкой тела ощутить тепло. На пару мгновений он даже забыл о происшествии в комнате, полностью погрузившись в свои мысли касаемо самых разных вещей. Например, какой сегодня будет завтрак или что же еще интересного расскажет миссис Триаль? Мысли об учительнице истории привели мальчика к осознанию, что многие работники в доме имеют французское происхождение. Должно быть и Жан француз, но что они делают здесь, в Германии? Повернув свою голову к длинному и узкому зеркалу, стоявшему на полу, Флоренц наконец смог увидеть свое отражение. Черные угольные волосы сейчас напоминали гнездо, где отдельные локоны, словно ветки, смотрели в разные стороны, длина их слегка достигала плеч. Живые глаза, как два маленьких океана в штормистую погоду смотрели на все вокруг, анализируя и выдвигая множество самых необъяснимых теорий касаемо самых простых вещей. Они были темно синего, почти фиолетового цвета, хотя кто-то мог назвать этот цвет болотным при определенной игре света. Над глазами росли густые, но аккуратные брови, от широкой части возле глаз они переходили к более тонкой около висков. Глаза также обрамляли длинные пушистые ресницы, такие же угольные и особенно заметные на фоне белоснежной кожи. Лицо больше походило на девичье: тонкий овал лица, маленькие и чуть узкие губы, аккуратный носик. Флоренц почти полностью унаследовал все внешние черты своей матери, которую он сам считал ангельски красивой. Единственное отличие было лишь в цвете волос и глаз, но даже их форма почти совпадала. Локоны волос были мягкими и густыми, но очень легко пушились, поэтому даже в хвосте могли лесть во все стороны. Мысли о матери смутили мальчика, ведь он считал себя слишком женственным, в сравнении с теми, кого он видел дома. Отец был олицетворением мужества в глазах Вебера, но, к сожалению, почти ни одна его черта не отразилась во внешности юного господина. Когда мальчик перевел свой взгляд со своего отражения на Жана, который вертел в руках мочалку и слишком уж беспорядочно осматривал комнату, Флоренц вдруг осознал, что же он чуть не забыл. «Жан, начинай, пожалуйста» - слуга сначала не понял, что обращаются к нему, возможно, он также окунулся в свои мысли. Потом юноша и не мог понять, что именно была за просьба. Отряхнув голову и посмотрев на мочалку, Жан сосредоточился и взял душистое мыло, которым натер сначала мочалку, а после стал обтирать ею своего господина. Движения были четкими и уверенными, во время которых он тихо начал говорить. « Эта ваза действительно не должна быть в вашей комнате, вчера вечером ее принесла Ви…то есть Сильвия» - поняв, что господин Вебер может не знать о ней, Жан пояснил – « Она является горничной вашей матери. Дело в том, что в вазе лежит кое-что ценное…» «Это сокровища?» - немного резко перебил слугу Флоренц. Глаза мальчишки засияли и стали напоминать два маленьких темно-синих смерча. Сейчас, когда свет в комнате обеспечивался лишь слабыми лампами, можно было посчитать их чуть ли не черными. Взгляд Жана, впрочем, не отставал, карий цвет перелился почти в антрацитовый. Вебер теперь находился достаточно близко, чтобы увидеть всю красноту белка глаз своего слуги, а в некоторых местах были даже «красные ниточки», названия которых мальчик не помнил. Все указывало на то, насколько же утомленным и нервным выглядел Жан и это должно быть действительно первый раз, когда юноша видел его таким. Слуга и раньше приходил уставшим по утрам и вечерам, но сейчас все в нем выглядело как-то иначе, как-то отчаяннее. Вдруг осознание своего невежества пришло мальчику в голову. «Прости, что перебил тебя» - взгляд теперь был обращен вниз к воде, дабы скрыть свое смущение за свой же поступок. «Вы не должны извиняться передо мной, но позвольте я продолжу. Это можно назвать сокровищем, к тому же, безумно ценным для нее и…» - слова застряли в горле блондина, но встряхнув головой и слегка сжав мочалку в руке, Жан обрел уверенность: взгляд стал сосредоточен и сам он будто обрел неведомую силу – « Для меня это тоже очень важно. Прошу вас, господин, ваш отец ни в коем случае не должен узнать об этом. Госпожа Вебер, добрейший души человек, сжалилась над ней и тем самым она сжалилась и надо мной. Она отдала нам самую малость, но этого хватит на новую жизнь. Этим вечером мы с моей Ви сбежим. Возможно, нас и будут ожидать трудности, но мы будем свободны. Моя Ви, моя милая Ви говорит, что знает, куда мы можем деться, и к нашему счастью святейшая госпожа поможет нам. В этой вазе деньги на побег, но должно быть вчера вечером что-то случилось из-за чего ваза сейчас в ваших покоях. Я искренне сожалею за это, видимо моя милая Ви не смогла донести эту вазу до покоев вашей матери и зная, что я приставлен к вам, поставила вазу здесь. Надеюсь, вы сможете меня простить, сможете простить этот поступок, но иной возможности может не оказаться. Скорее всего, это наша последняя встреча… Вы всегда были так добры ко мне. Ваш отец, будь он вами, наказывал меня каждый раз, как только видел, но вы лишь улыбались на мои оплошности, я безмерно рад, что знаком с вами и рассчитываю на ваше понимание. Я.. я просто хочу быть счастлив с моей хрупкой принцессой, с ангелом, что был послан мне здесь на земле…» - произнося свою речь, голос Жана то становился громким, словно убеждая скорее самого себя, чем маленького господина, который смотрел на слугу с широко открытыми глазами, то вновь был тихим, дабы никто не мог подслушать, хоть и сделать это было достаточно непросто. Но что нельзя было скрыть тональностью это чувство, с которым Жан говорил. В словах была признательность к маленькому мальчику и его матери, любовь к некой «милой Ви» и ощущение надежды на лучшее светлое будущее. Самому Жану должно быть стало безумно неловко за свое словоизлияние и его лицо вмиг стало пунцовым и методичные движения мочалкой прекратились. Страх сковал его тело, и в эту секунду ему действительно стало плохо. Вдруг юный господин не сможет понять его чувств: посчитает его предателем и расскажет обо всем своему отцу. Тогда им с Сильвией не жить, но может еще не поздно обратить этот монолог в шутку. Слуга отшатнулся от ванной и сгорбился еще сильнее, чем раньше, почти падая на пол. Глубокие вдохи через нос и выдохи через рот наполнили комнату, не решаясь, что сделать: начинать плакать и молиться или панически смеяться. Маленький мальчик не сможет понять всех тех чувств, что испытывает слуга, это просто невозможно, неслыханно, немыслимо! Хватаясь мокрыми руками за рукава одежды, Жан пытался себя успокоить, тихо нашептывая извинения и, кажется, действительно читая молитву. Возможное обвинение за воровство у своего же хозяина не шло ни в какое сравнение с тем, что могло произойти с милой Ви, если эта ситуация обнаружится. Маленький мальчик, сидящий в этой ванной, был словно исполнителем смертного приговора. Одно неверное слово об этой ситуации из его уст и их с Сильви ждал конец. Флоренц был слишком юн и имел иной статус, чтобы действительно понять, понять те ужасы, на которые был способен Вебер старший. Счастливая жизнь была так близко: вот-вот до нее можно было дотянуться пальцами и ухватить, поддавшись неизвестности. Их ждали бы трудные времена, но вместе, на свободе, где все было бы им нипочём. Но сейчас эта счастливая жизнь больше походила на море, касаясь которого руки проходили сквозь, а в воздухе оставался лишь слабый и соленый шлейф потери. Юный господин сам может не понять, как обрушит на них погибель, этот невинный ребенок, должно быть, и не знает, что плохого в том, чтобы быть слугой в этом поместье. Понемногу Жан стал приходить в чувство и поднял глаза на мальчика, понимая, как озадачил юного Вебера. « Мне грустно прощаться с тобой, Жан, будет не хватать свежих сплетен из твоих уст по утрам. Если это действительно сделает тебя и твою подругу счастливыми, то в чем причина слез? Не стоит бояться, ты ведь не совершил преступление, да и разве быть счастливым столь ужасная мысль, чтобы так себя мучать? Если в этом всем замешана матушка, но не должен быть замешан отец, то я не стану делиться с ним этим. Все-таки это ведь тайна, а четыре человека итак слишком много. Я не стану увеличивать это количество, но только пообещай, что ты тоже не будешь» - Флоренц говорил все то, что было у него на уме после всего услышанного и увиденного. Голова была устремлена на полулежащего Жана, а взгляд был полон серьезности. Радужка цвета бушующего океана гипнотизировала и заставляла верить. Вмиг все чувства словно исчезли из тела блондина, и появилась только глуповатая жизнерадостная улыбка, с которой чаще всего можно было его и видеть. Слуга вмиг замотал головой вверх и вниз. Флоренц улыбнулся в ответ и произнес: « Продолжай также улыбаться для своей Сильвии, хорошо? А то иначе ты ее испугаешь до полусмерти. О, а еще, мы могли бы присылать друг другу письма, правда? Я как твой господин ведь должен проследить, чтобы с моими подданными все было хорошо». Жан от этих слов даже слегка рассмеялся. Вся тревога растворилась, а счастливая жизнь уже не была где-то спереди, она стояла позади, подталкивая вперед, как волна, устремляя к вершине. Слуга кивнул еще несколько раз, поражаясь тому, насколько же мальчик не похож на своего жестокого отца, и насколько же черты госпожи Вебер передают и суть всего внутреннего в невинном ребенке. Мысль о возможности вести переписку вызвали у юноши чувства легкости, ведь за небольшое время, проведённое в служении у юного Вебера, буквально заставили привязаться. К тому же если это их последний день, то он должен будет пройти у мальчика лучше всех тех прочих. Достав платок и порывшись в жакете, Жан вынул видавшие лучшие дни карманные маленькие округлые часики. «Эти часы достались мне от моего отца, а ему от его отца… Можно ли назвать это реликвией я не знаю, но в благодарность хочу вручить их вам. Я многим вам обязан, даже не взирая на всю эту ситуацию… Прошу, примите их…Мой отец поступил бы точно также, я уверен…» - все еще сидя на полу и находясь намного ниже юного Вебера, Жан поднес часы к его рукам. «Ох, Жан, тебе совсем не стоило, но если это твоя просьба… Последняя просьба, то кто я такой, чтобы отказывать…» - мальчику часто делали дорогие подарки родители, но принимать что-то столь ценное было очень ново, из-за чего мальчику стало неловко и слова не приходили в голову. Спустя пару мгновений Флоренц продолжил: « Но для начала, наверное, стоит закончиться водные процедуры». Жан вскочил так быстро и резко, чуть не ударившись об краешек ванной, а округлости щек стали такими алыми, будто слугу охватила лихорадка. Блондин убрал часы обратно и тут же принялся за волосы молодого господина. Спустя какое-то время Флоренц вновь узнал старого доброго Жана, который с широкой улыбкой рассказывал обо всем, что происходило в поместье.