Chapter 3.
17 сентября 2021 г., 10:05
– Негодяй, трубку не берёт. – между монотонными гудками недовольно вставляет комментарий Паша, держа одну из своих ладоней на боку. Сидящий всё на той же первой парте Арсений ухмыляется уголками губ, но ничего не говорит, словно ожидая, что в любую секунду Антон может внезапно ответить. Ему не хотелось бы прерывать или как-либо задерживать их диалог. Через пару секунд гудки участились и звонок оборвался, к несчастью, так и не начавшись. Воля уткнулся лбом в ребро своего телефона, тяжело вдохнув полной грудью, как будто очень-очень устал. – И как теперь мне? Верить или не верить? – учитель выглядит раздраженным, но Попов точно видит – он тоже несколько переживает за парнишку и его самочувствие. Всё таки, это его ученик, с которым они рука об руку идут шестой год. Как тут не переживать? К тому же, Арсений уверен, Воля знает куда больше.
– А он может врать тебе? Вернее, не только тебе, а в общем.
– Вчера он сказал, что переводил бабушку через дорогу, поэтому опоздал ко мне на русский. – Паша переводит насмешливый взгляд на старого приятеля, вздёрнув бровь. – Как думаешь?
– Ну а что? В городе много бабушек, которые ждут спасения самого Антона Шастуна. – отшучивается психолог, чтобы разрядить тяжёлую обстановку и с удовлетворением подмечает тихое хмыканье со стороны Паши.
– Может родителям его позвонить? – с лица Арсения улыбка спадает почти в одно мгновение, от шутки - ни следа. – Они-то знать должны, где их сын пропадает и что с ним.
– Не нужно. – мягко перенаправляет Пашу Попов, ловя на себе непонимающий взгляд со стороны. Ещё немного и он потащит его к себе в кабинет за тестированием, а то от этой недосказанности столько бед, что сто лет разбирать потом будешь.
– Почему это не нужно? Разве не мои проблемы будут, если он посередине дороги от боли грохнется? Ох, Шастун, ёлки-палки...
Арсений мнётся пару мгновений, находясь с тем, что ему ответить и как поступить. Паша безоговорочно прав, но внутри психолога больно жжётся предчувствие плохого, если у учителя всё таки дойдут руки до номера отца Антона или его матери. Он снова вспоминает все ответы из прошедшего тестирования и, противореча огоньку волнения, что горит в душе, холодеет внутри от жалости и сочувствия к парнишке, от желания помочь ему и не колыхать лишний раз его нервы, а уж тем более не давать кому-либо из людей сделать Шастуну больно. С каких пор меня вообще волнует десятиклассник, с которым мы даже напрямую больше раза не общались? У меня на примете есть школьники, которые ждут моей помощи гораздо больше, а я торчу здесь из-за какого-то там Антона... Попову за свои мысли вдруг становится очень стыдно и он благодарен, что читать голову, как открытую книгу, ещё не научились. Да как я мог о таком подумать? Я же психолог, мать твою...
да и в целом говорить. Гораздо быстрее бы было набрать простое текстовое сообщение, не тревожа друг друга навязчивыми звонками и молчанием в трубку, разве не правда? Тем более так уж точно никто не узнает о том, что ты на самом деле чувствуешь, говоря о чем-либо вслух. Не по интонации, не по количеству секунд, которые ты феерично промолчал. Почему-то так думает только Антон и это создаёт проблему.
У парня с грохотом падает сердце в пятки, когда гудки внезапно прерываются и начинается подсчёт потраченных на разговор секунд. Ну, приехали, блять.
– Ну наконец-то Шастун Андреевич взял трубку. - первым прорезает тишину Воля и Антон стыдливо прикусывает нижнюю губу, нервно поглядывая на сидящих рядом приятелей. Те молчат, поддерживая одним только взглядом. – Ты почему с физики ушёл, путешественник?
– Я... Павел Алексеевич, я не успел взять трубку. У меня живот на физике живот очень разболелся и я ушёл. – запнувшись, натурально врёт Антон, пусть это слегка неприятно и отдаётся эхом совести по всему подсознанию, но другого выбора, если он не хочет отхватить звиздюлей, у него абсолютно нет.
– А почему я об этом не от тебя узнал первым? Не расстраивай меня, Антон. – учитель по ту сторону тяжело вздыхает и ученику хочется провалиться под землю. – Ты дома?
– А, я... Да, я дома. Я уже выпил таблетку, всё нормально, Павел Алексеевич. – на одном дыхании выпаливает Шастун и звонкая тишина заполняет собой всё пространство вокруг что тут, что на другом конце провода. Только непринуждённая музыка, которую, Шастун надеется, учитель и ухом не услышит, да щебетание зашедшей молодёжи. Вы сюда очень некстати, знали? Он мечтает, чтобы их диалог уже поскорее закончился.
– Хорошо, я поверю, но чтоб, на будущее, оповещай меня о своём уходе и не заставляй звонить с потными ладошками. Завтра в школу приходи.
– Да, конечно... До свидания. – отрезает он и как можно шустрее вжимает палец в красную кнопку сброса. Внутри большим комом стало поперёк горла чувство, что нихера классный руководитель ему не поверил. Да что там он, Антон и сам себе не поверил бы. Его подрагивающий голос совсем не походит на тот, каким твердят чистую правду. Пять баллов, Шастун.
– Ну вот, а ты боялся. – хмыкает Серёжа, легко хлопнув друга по худощавому плечу.
– Что он тебе сказал? – интересуется Дима, провожая взглядом, забравшего чашки, официанта.
– Сказал, что поверил. – вздыхает, убирая телефон в карман толстовки. – Кажется, врёт. Мне крышка. – Шастун плавно сползает спиной по спинке мягкого дивана вниз, принимая неестественную позу.
– На актёра иди, Тош. Из-за такой мелочи так убиваешься, что со стороны этот пустяк кажется самой большой трагедией в твоей жизни. – шутит Серёжа, но ведь в каждой шутке есть какая-никакая доля правды? Ну хоть где-то у меня в жизни она есть. – думает Шастун и, под взглядами приятелей, от чего-то придурошно хихикает. Оба в непонятках переглядываются.
***
– Ссыкло, Шаст, ты – самое последнее ссыкло. Капе-е-ец, с кем я дружу... – Матвиенко роняет свои ладошки на колени и по кафе разносится негромкий хлопок. В кафе зашла громкая группка из людей, направляющихся к заранее заказанному столику. – Да он сто процентов уже в курсе, что я свалил. Он с меня голову сорвёт, я же знаю Пашу! – чуть нервно подёргивающейся время от времени рукой, Шастун держит свой телефон, что пару секунд назад активно вибрировал и сигнализировал о входящем вызове, а потом стих, кажется, тоже желая осудить парня за трусливость, если бы мог и не был... телефоном? – Брось. Может он просто хотел спросить, дошёл ты домой или нет. Чего сразу в крайности впадать, а? – продолжает Позов, осушая стакан с минералкой до конца и смотря на Антона. Последний тяжело вздыхает. – Вот что. Перезвони ему сейчас, скажи, что ты в порядке, пятое, десятое... Я был у Паши на уроках и он не выглядит, как озверевший тиран. Чего его бояться? Тем более, это очень даже заботливо с его стороны. А если он тебя отчитывать будет... – Дима замолкает на пару мгновений. – То поугукай и положи трубку. Всё равно у вас завтра в расписании русский есть. – Если для тебя есть разница в том получить пиздюлей раньше или позже, то уж сам решай, когда для тебя лучше. – вставляет комментарий Серёжа, закидывая ногу на ногу. Шастун смотрит на треснутый экран Сяоми ещё несколько секунд, а потом, окончательно собравшись с мыслями, как будто не звонит, а идёт рассказывать не до конца выученный стих у доски, нажимает на зелёную кнопку вызова. Ему не особенно нравится говорить с людьми по телефону,***
– Сто-о-оп, Шастун. Антон замирает, став столбом возле двери, к которой не успел подойти и выйти из класса прежде, чем его заметят. Урок русского прошёл для десятиклассника, как на самых острейших иголках в мире. Он буквально чуть не умер, когда Павел Алексеевич, загадочно и характерно для него приподняв бровь, вызвал ученика к доске, но по поводу вчерашнего ничего пока так и не спрашивал. Пока. Это "пока", видимо, окончило своё существование именно сейчас. Сглотнув ставшую в горле комом слюну, Шастун поворачивается назад, нервно дергая шнуровку на своей бежевой худи и почти виновато смотрит на учителя. Тот, склонившись над столом, писал что-то на бумаге, а потом подозвал Антона к себе жестом руки. Перестав быть парализованным хотя бы в области ног, младший быстро подходит поближе, руками переключившись на свисающие с рюкзака лямки. Так ему становится спокойнее. – Ну-с, – придавливая лист, на котором писал, какой-то книгой, Паша переключает всё своё внимание на горе-ученика. – Сам расскажешь или как? – Не понимаю, о чём Вы... – фыркает Антон, тупо рассматривая узор на столе. – Да ну? – Павел наигранно удивляется, вскидывая тёмные брови. – Может быть мне уже давно не двадцать, но слух у меня – отличный. Так не расскажешь ли ты мне, Шастунишка, с каких пор у вас в доме играет музыка и переговариваются незнакомые люди, с вопросами "будете что-нибудь ещё" и ответами "нет, спасибо"? – ученик, не зная, что найти на ответ и понимая, что его рассекретили, как шпиона-неудачника, молчит, почти смешно хмуря свои светлые брови. И молчит, и молчит... Воля вздыхает, махнув рукой, видимо догадавшись, что признания не добьётся. – Ладно, не мне лезть в то, где ты пропадаешь вместо физики, но чтоб следующего раза больше не было. Окей? – Антон активно закивал и Паша сдержал в себе желание щёлкнуть его по носу. А, вспомнив то, что хотел ещё сказать, понизил громкость голоса почти в половину. – Слушай, Антон, помнишь Арсения Сергеевича? – Арсения Сергеевича? Конечно помню, как тут его забудешь. – ученик фыркнул, как недовольный ёжик, даже быстро вернув к себе свой привычный, а не стыдливый, внешний вид и недовольное настроение. Опять этот психолог. Воля эту перемену в настроении решает оставить проигнорированной. Он осматривается по сторонам, чтобы избежать лишних ушей. – Ты не подумай ничего плохого, Антон, – теперь обязательно подумаю. – Но он попросил тебя зайти к нему в кабинет, как будет удобно. Наверное, он хочет у тебя что-то спросить или поговорить с тобой. – учитель смотрит прямо на Шастуна, а тот, замерев, глазами-лунами пялит прямо на Пашу. Последний думает, что никогда ещё не видел Антона с настолько округленными глазами. Пара неловких секунд, растянувшихся в целую вечность, молчанием повисли в воздухе. Об оконные стекла слабо бились ветками деревья. Шастун заторможенно кивает, быстро разворачиваясь на пятках, и идёт в сторону выхода из кабинета, на грани слышимости кинув сухое и отстранённое "до свидания". Учитель провёл его задумчивым взглядом, желая что-то сказать, но видимо думал слишком долго. Антон уже ушёл. Класс, теперь меня ещё и дебилом считают! Да если кто-то узнает, что я у мозгоправа в кабинете ошиваюсь, то на меня сразу повесят клеймо самого последнего шизофреника. Арсений Сергеевич, видите ли, поговорить хочет! А больше ты ничего не хочешь, умник глазастый? Антон зло рассекает коридор третьего этажа большими шагами, не обращая внимания на заинтересованные взгляды со стороны остальных учеников, имена которых он даже не знает, но определённо видел их лица ранее. Шастуну сейчас больше всего подходит описание "слеп от ярости". Его, его, считают мальчиком-подростком с проблемами? А то он что-то больше не видит причины для того, чтобы психолог-мозгоправ позвал его к себе "просто поговорить". Даже если и так, это – его проблемы, не проблемы других людей. Ещё и это грёбанное тестирование. Он знал. Знал, что написал лишнего! Грёбанный Арсений, грёбанный Максим, грёбанный... – Эй, эй! Полегче, Шаст, куда гонишь? – он вдруг чувствует, как его резко останавливают, придерживая ладонью за плечо. Впереди показывается взволнованное и сбитое с толку лицо Серёжи. – Очнитесь от кошмара, принцесса! – Антон глубоко дышит, стараясь успокоиться и прийти в себя. – Кто тебя уже разозлил так? – Никто. – грубо отрезает Шастун, заметно возвышаясь над Матвиенко и смотря ему прямо в глаза, напряжённо подёргивая кистью руки. – Воу-воу, тише. – одиннадцатиклассник отходит на шажок назад, выставляя руки в безобидном жесте, якобы говоря "я не создаю опасности". Стоящий перед ним трёт глаза. – Паша. – зло выплёвывает Антон почти не размыкая зубов. – Паша? – Да. – он убирает руки от глаз, резко засовывая их в карман толстовки. – Со своим психологом на пару. Заебали. – на выдохе добавляет он. Как говорится, делает из мухи слона. – Тю... И что на этот раз? От Паши сильно влетело? За такой пустяк? А от психолога-то что? – интересуется Матвиенко, поравнявшись с Антоном и бредя в неизвестном направлении. Шастун, немного успокоившись, покосился на Серёжу и ему стало совестно от того, что он совсем не хочет рассказывать об этом другу. Что-то в глубине души подсказывало ему, что это далеко не самое важное и обязательное из того, что можно рассказать. А еще, прекрасно зная характер Матвиенко, за этим разговором последуют и прозвища, и подкалывания. Потому Антон глубоко вздыхает, набирая и выталкивая воздух полной грудью, и запоздало кивает головой. – А психолог просто опять у Паши ошивался. Как будто ему там мёдом помазано. Хер с ними, всё. Время ещё есть, пошли покурим? – переводит тему Шастун, пихая друга в бок локтём. – Не выйдет, Шаст. – разочаровано отказывает друг, останавливаясь раньше, чем они прошли бы кабинет физики. – Физичка попросила всех помочь ей подготовить приборы к большой лабораторной, сам буду виноват, если ничего не сделаю. Я бы с радостью... – Давай ты, я и Дима после уроков встретимся тогда? Нам всё равно почти вместе всю дорогу до дома идти, хоть поговорим после всей этой школьной суматохи. Так нам точно никакая физичка не помешает. – предлагает парень, хмыкнув. – Ну, уговорил. Я Позу передам. После уроков возле входной двери. – заканчивает Матвиенко, ухмыльнувшись. – У нас четыре урока осталось. – Удача, у меня тоже. – ну хоть что-то хорошее за сегодняшний день.– Ни пуха, ни пера, Серж. Последний благодарно кивнул, кинув что-то похожее на "к чёрту", а после слился со своими одноклассниками внутри кабинета, пробираясь к шкафу с приборами в самый конец. Антон постоял ещё немного, сверля глазами оранжевую стену, а потом, пожав плечами, развернулся на пятках, быстро шагая в сторону выхода из школы. Ну, как хочешь, Матвиенко, а я от сигарет не был научен отказываться. Без них я, как рыба без воды. А английский всегда его подождёт.***
Смертоносный дым приятно щиплет стенки лёгких, то возвращаясь к ним по горлу, то выбиваясь наружу, рассекая чистый воздух перед лицом, делая его опасным и не пригодным для вдыхания из-за своего противного запаха. Геннадий-пьяница точно не рядом. Это хорошо. Это место единственное, где, не выходя за территорию школы, можно спокойно покурить и остаться незамеченным. Увидеть всё, что твориться около мастерской, можно разве что с четвёртого этажа школы, но там очень мало вещей, за которыми можно подняться. Библиотека, которая популярностью пользуется только если по литературе попросили принести какое-то произведение, маленький кабинет, в котором хранится ненужный хлам в виде макулатуры или картона, а также кабинет английского, но в нём почти занятия не проводятся. Вроде только у "Б" классов там. На втором этаже есть кабинет куда лучше и туда куда более легко забраться, чем аж на четвертый этаж. Да кому он нужен с таким тяжёлым портфелем? Поэтому Шастун даже по сторонам не оглядывается, докуривая белоснежную сигарету почти до конца. На улице сегодня холодно достаточно, чтобы парень неприятно ёжился в попытках согреть себя тканью толстовки время от времени. Сигарета совсем немного согревает его, но этого мало. Очень сильно мало. Антон смотрит перед собой на землю, он стоит на пороге важного выбора. Ему никогда не нравилось расстраивать людей и быть главной причиной их ухудшенного настроения. Тем более, когда этот человек - это твой классный руководитель, который и так старается Шастуна поменьше трогать, видя, что ему не нравится чрезмерное внимание. Это стоит благодарности, но парень просто не может выполнить его просьбу. Как это вообще должно выглядеть? Что Антон должен и не должен говорить психологу, когда окажется в его кабинете? Он никогда там не был. В начальной школе приходили к ним в класс, если были вопросы о воспитании или успеваемости, но эта неизвестность и отсутствие чёткого списка, плана, правил - пугала Антона. Быть может дело не столько в Арсении... Нет, кому мы врём. Арсений его до чёртиков напрягает. И в чём причина? Глаза, которые видят и подмечают слишком многое. То, что, по мнению парня, совершенно не должны. Шастун тушит сигарету, сминая её носком кроссовка о землю и собирается идти обратно в школу. Впереди у него ещё четыре урока. Паша же сказал зайти к психологу, когда будет удобно? Значит не обязательно сейчас, сейчас совсем неудобно. Мысли – в хлам, в голове – бардак, на душе – маленький камушек. Успеет решить ещё. Внезапно он слышит активно приближающиеся шаги. По звукам идет не один человек, а сразу несколько. Три или четыре, может, в крайнем случае, пять. Антон покидает стены мастерской и замирает, как будто крепко примёрзнув ногами к земле. Под кожей у него заходили желваки. Небольшая группка из трёх человек, во главе которой шёл Максим Соколов, уверенно двигалась в сторону к Шастуну, о чём-то предельно громко переговариваясь, а, когда заметили стоящего парня, подали голос по обращению к нему. – О, Антошечка. – щебечет Максим, насмешливо уродуя свой голос. – Что ты тут забыл, мамочку потерял или с пьяницей мастерскую красишь? – Антон подавил в себе желание плюнуть в это мерзкое лицо напротив, потому что точно знает – отхватит. Он приосанивается, становясь ещё выше, чем был до этого, но уверенности действие почему-то не предаёт. Остальные двое из шайки, те, кто пришёл к ним с параллели после девятого класса, смеются, как-то странно смотря на Шастуна. Ему такой взгляд не нравится. – Ну, чего язык в задницу уронил? Прикурить дашь? Или ты у нас ЗОЖник-хуёжник, Тошечка? – подаёт псина, с кличкой Артём, голос и делает шаг вперёд. – Я не курю. – отрезает Шастун и ему до неимоверности хочется верить, что голос у него прозвучал уверенно, а не трусливо. В воздухе витает предчувствие чего-то плохого, если напряжение сейчас срочно не сбить и не уйти отсюда в безопасное место. – Да ну? Чё пиздишь? – зло скалится Максим, подходя к парню поближе и принюхиваясь к нему. Точно как псины. – Не говорили, что врать не хорошо, а, дылда? – Соколов смотрит на Антона такими же зелёными глазами, как и у него самого, но, в отличии от Антоновских глаз, в очах напротив плещется жестокость, которую Шастун презирает в людях. Прям как у отца. – Поучи меня ещё, что мне делать. - он говорит твёрдо и мало. На пару мгновений в воздухе между ними застывает тишина и только ветер гудит высоко среди ветвей деревьев. Одноклассник вдруг заливается смехом, а остальные двое его подхватывают, разливаясь звонко. Шастун, сбитый с толку, просто не сводит с них глаз. Он напряжён каждым миллиметром тела и хочет уйти, но тогда он "сольётся" и будет ещё очень долго об этом жалеть. Он опять в центре проблемы. Ну блять. – А что ты, только папочку своего слушаешь? Или новоиспеченного бойфренда? - выплёвывает Макс, щуря глаза. Вот бы вокруг этого глаза был синяк. Антон замирает при упоминании отца. Эти суки знают, куда нужно давить, чтобы было больно и без физической силы. Он поджимает губы, подходя ближе к Соколову и чуть ли не нависая над ним. – Если твой грязный рот скажет ещё хотя бы одно слово, то я за себя не ручаюсь, Макс. – предупреждает Шастун и его голос как никогда серьёзен, холодно посверкивая глазами он ждёт непонятно чего. Парень напротив молчит также. Его хватает ровно на несколько секунд, а потом он, отходя от застывших одноклассников, быстрым шагом поплёлся в сторону школы. – Э, стоять, сучара! Максим нагоняет его быстро, разворачивая к себе лицом за плечи и в ту же секунду лицо Антона прошибает болью от сильного удара в нос. Он отшатывается в сторону, исподлобья смотря на хулигана и готовясь ответно нанести удар, когда его поддевают за ногу и десятиклассник, полностью теряя равновесие, падает на сухую землю. Двое оставшихся псин подбегают к нему, возвышаясь и боль в области живота отрезвляет его, одновременно с тем заставляя болезненно прошипеть, сжавшись в неполный клубок. Антон чувствует во рту металлический привкус крови и то, как она начинает активно течь к его губам с разбитого носа. Соколов садится на корточки перед Антоном, сгребая его волосы в свою ладонь и тянет, вынуждая смотреть себе прямо в глаза. У Шастуна в это время перед лицом прыгают красные пятна. – Помой рот с мылом, урод, и всегда помни, с кем говоришь. – Антону невероятно хочется ударить этого придурошного идиота, но боль притупляет его, да и положение - совсем не то. Максим отпускает его волосы небрежно, почти вдавливая в землю, на последок пнув парня ещё раз, да так, что тот еле сдерживает себя, чтобы не взвизгнуть от боли. Помимо красных пятен перед глазами появляются и черные, боль, кажется, расползается по всему телу. Он чувствует, как теряет связь с реальностью и проваливается в какой-то неизведанный омут. Хулиганы удаляются быстро. Им проблемы абсолютно точно не нужны.
