Когда тьма милее света

      Нора хмыкает, глухо, почти болезненно. Тряпичной куклой откидывается на спинку потёртого кресла, давно уже не мягкую и ощутимо искривлённую. Жадно обхватывает припухлыми губами округлое горлышко винной бутылки, сильно зажмуривается, когда прохладная, обволакивающая язык жидкость заполняет рот. Глотает, но с усилием. Морщится от обжигающего чувства, змеёй ползущего вниз по пищеводу.       «Скоро мне станет лучше», — с маниакальной, вызванной беспрестанным самовнушением уверенностью повторяет себе Мартинес, выдёргивая трясущимися пальцами из белой картонной пачки сигарету.       Неумело и неловко прикуривает, с животным остервенением до отказа наполняет лёгкие едким дымом, но резко давится и начинает громко, надсадно кашлять. Стремительно багровеет лицом от натуги, ярко чувствует, как слизистая горла перестаёт выдерживать незаслуженное надругательство и покрывается сетью микроскопических трещин, начинающих мерзко и неприятно саднить. С отчаянием утопающего прикладывается к рубиновому алкоголю и делает несколько крупных, беспрерывных глотков.       — Зачем ты это делаешь?       От неожиданности Нора вздрагивает, едва не роняет бутылку, но в последний момент справляется с замерзшими, а оттого едва подвижными пальцами и осторожно ставит её на журнальный стол перед собой. Виновато, чуть ли не по-детски склоняет голову, боясь встретиться с молочно-серыми глазами, не отображающими ничего, кроме пугающей пустоты.       — Я… не знаю…       — Глупый ответ, — сухо отзывается Куинлан, бесшумно и быстро сходит вниз по деревянной лестнице. — И глупые действия.       — Не думала, что именно ты будешь меня отчитывать, — Мартинес некрасиво кривит губы, что-то безнадёжное, окончательно решённое проступает в мягких чертах её лица.       — Я ещё не отчитывал, — его голос раздаётся где-то за спиной.       Нора изумлённо приподнимает брови, хочет встать и обернуться, но Куинлан не позволяет ей. Быстро, но мягко сжимает тонкими, чуть тёплыми пальцами плечи, медленно, едва ли не угрожающе наклоняется к уху:       — Если отчитывал, не ограничился бы словами.       — Ясно, — испуганно шепчет Мартинес, с ужасом понимая, что в тайном подвале Абрахама Сетрокяна она с ним наедине.       — Ты не ответила на мой вопрос, — он равнодушно отстраняется.       — Хочешь знать, что у меня внутри? — истерично спрашивает Нора, находя в себе силы порывисто встать.       Мгновенно натыкается на внимательный, но непроницаемый взгляд дампира, испуганно замирает, боясь последствий своего эмоционального всплеска. Инстинктивно делает шаг назад.       — Травить своё тело ядами, ты не боишься, — чуть криво усмехается Куинлан, очевидно, скрывая горечь, но не до конца.       Мартинес ошарашенно улавливает её в неестественном искривлении губ, в секундном, едва заметном выражении глаз. Стыдливо краснеет, осознавая откровенную глупость своего поведения. Обречённо опускает плечи, расслабляется, всем существом стараясь показать, что больше не испытывает настороженности и страха.       — Прости, я… не должна была кричать на тебя. Извини, — она расстроенно качает головой. — Я сейчас всё уберу. Я… просто сегодня не мой день, наверное… Вот и всё.       Нора быстро улыбается, словно бы для галочки, кидает истлевший сигаретный окурок в пепельницу, тянется к бутылке, но неловко замирает под твёрдым, обличительным взглядом молочно-серых глаз.       — Если хочешь, чтобы полегчало — выговорись.       — Не думаю, что ты хочешь это слушать, — ровно отвечает Мартинес.       Куинлан вдруг ухмыляется, насмешливо, широко, даже немного весело, медленно и бесшумно подходит:       — Тогда почему я до сих пор здесь?       — По… каким-то своим причинам? — с наигранной надеждой предполагает Нора.       — Не без этого. Я ещё раз повторять не буду, — он произносит это уже с нажимом, отчётливо ставя ментальную точку.       — Ну хорошо, — Мартинес глубоко вдыхает: — мне больно от того, что мной пользуются, а я… позволяю это делать. Больно, что не могу ничего изменить… Больно, что… до сих пор… люблю его… Я хотела забыться… — она виновато косится на вино и сигареты, — хоть ненадолго… Но ты прав. Это глупо.       — Забыться? — Куинлан хмыкает, но как-то безрадостно, почти мрачно. — Я могу это устроить.       — Долбанёшь меня лампой по башке? — криво улыбаясь, шутит Мартинес.       — Я у тебя ассоциируюсь исключительно с насилием? — флегматично уточняет дампир.       — Извини, — Нора стыдливо отводит глаза в сторону. — Нет, совсем нет. Просто это у меня в голове сейчас… полный бардак. Не понимаю, что несу.       — Посмотри мне в глаза, — вдруг просит Куинлан.       Мартинес хмурится, но послушно заглядывает в молочно-серые омуты, растерянно моргает, чувствуя, как изображение собеседника кривится, складывается в какую-то замысловатую спираль, и обессиленно падает, теряя от некачественного алкоголя сознание.       Куинлан осторожно, чуть изумлённо подхватывает её на руки, не позволяя упасть, относит на небольшой, потрёпанный диван.       — Мой способ, конечно, не так хорош, как твой, — едва слышно хмыкает он, легко встаёт, забирает три полные обоймы патронов, за которыми приходил, и уходит.

***

      — О-о-о… — стонет Нора, приходя в себя, — моя голова…       — Знаешь, нажираться в зюзю палёным грузинским вином в подвале у армянина — это жесть. Чёрт, — Гудвэзэр на пробу отпивает немного алкоголя, страшно морщится и, подойдя к раковине, равнодушно выливает рубиновую жидкость, — да ты даже меня переплюнула. А что был за повод?       — Кажется… — Мартинес странно, почти что взволнованно хмурится, — я не помню…       — Ещё бы ты помнила, — насмешливо хмыкает Эф. — Я после такого вообще бы всё забыл.       — Вот и я… — тихо, без интонации произносит Нора, осторожно принимая сидячее положение, — кажется, всё забыла…       — Эй, — Гудвэзэр не на шутку пугается, быстро подходит к дивану, хладнокровным взглядом дипломированного специалиста осматривает напарницу, но не находит в её облике ничего подозрительного, — ты помнишь, кто я?       — Ещё глупее вопроса ты не мог задать? — подло хихикает Мартинес, но тут же болезненно хватается за голову.       Её опьяняет чувство какой-то странной, иррациональной лёгкости, свободы. Она не справляется с собой и широко улыбается, ещё больше изумляя Гудвэзэра. Тот растерянно хлопает глазами, но потом встаёт, бросает на неё странный, ничего не понимающий взгляд:       — Поднимайся наверх, как придёшь в себя. Там наш старик очередной план по спасению мира придумал.       Нора кивает, не имея возможности говорить. Она счастлива от того, что, наконец, освободилась от бремени воспоминаний и готова жить дальше.