Тени твоих переломанных крыльев.

      Тьма обволакивала, успокаивала, баюкала. Он не помнил кто он, он помнил только теплые руки, ласковые касания, улыбку. Он тянулся к ней словно к свету, она сияла. Но вдруг улыбка исчезла, стало темно, но тьма больше не дарила покоя, она бурлила, пенилась, кричала и выла, истошно визжала и смеялась, жутко смеялась, визгливым смехом.       — «Ты запомнишь меня! Запомнишь!» — твердила, ломая рёбра, — «Малыш, разве не весело?!» — душила, калеча спину. Она убивала надежду вновь и вновь повторяя одно и то же — «Он не пришёл! Он не спас тебя! Ты ему не нужен! Не нужен! Неправильный! Испорченный, грязный! Ты для него собачка! Он найдет новую! Он забыл тебя, забыл! Ты не нужен! Игрушка!» — и сливаясь с тьмой в едином ритме зазвучал голос, кричащий: «Что ты наделал?! Ты недостоин! Я тебе не отец, чтобы терпеть твои выходки! Я тебе… не отец! …не отец!»       — Папа, нет, папа! — вой, жуткий, отчаянный, молящий, стонущий. — Прости меня, прости, пожалуйста, не уходи, только не оставляй меня! — Но голос не слушал, он замолк и только тьма давила и рвала, резала и уничтожала.       Волны швыряли его и топили, но он больше не старался выплыть. Искрами насмешки глядели жуткие красные глаза. Ядом слов отравляли душу гнилые губы. Жуткая улыбка и смех, смех на грани визга, истошный, воющий, орущий, заползающий в уши смертельной змеёй: «Он тебя выбросил!.. Он больше не вернётся!.. Ты будешь здесь… со мной, навсегда!»       — Нет, нет, нет, папа… Неправда! Он не мог… Он не оставит меня! Брюс!!! — «Ложьложьложь, он уже бросил, не пришёл, а ты ведь так ждал? Да, Малыш?!» — тьма, вскрывала грудную клетку, брезгливо взвешивала сердце. Он дрожал.       — Спаси меня… Папа! — кашлял кровью и задыхался. — Спаси — кричал во тьме, — Пожалуйста — одинокий, – Папа?! — брошенный,       — «Никто не придет!!! Ты один… теперь навсегда… навечно!» — ехидно шепчет визгливый голос.       А он всё просит и молит, кричит и захлёбывается, стонет, кусается и пинается.       А тьма пахла кровью и тоской. Она, то нежно пела, то, разрывая вены, вползала внутрь, то скрипела тысячью голосов, то визжала одним-единственным. Заливалась в глотку и текла из глаз. Хотелось кричать во всю мощь лёгких, но… никто не придет… Как бы громко он ни просил услышать его, как бы истошно он ни молил помочь… Лишь тьма издевательски гоготала ему в ответ.       –Извини… папа… я… старался. — из глаз мальчика текли слёзы… или… это была кровь? Вывернутые рёбра торчали кроваво-белыми пиками, уже никак не мешая тьме живиться содержимым грудины. Руки дергались, сжимались в кулаки, но разве переломанные конечности слабого тела способны отбиться от всё-пожирающей Бездны? Разве сознание брошенного, искалеченного ребенка способно не отчаяться и раз за разом искать выход? Сопротивление бесполезно, так почему же он снова и снова находит силы кричать и вырываться из душащей хватки?       –«Ради чего… ради чего?» — любопытным щенком бездна ластится к лопаткам.       –«Ради чего?» — злобно вцепляется в горло. «Не отпущу!» — тащит всё глубже, но вновь и вновь получает отпор.       Он помнит, зубы сжимались, он помнит, изломанные руки готовы защищаться, он помнит всё, он не сдаётся, он хочет вернуться, обратно… К нему!       Боль…