Тени твоих переломанных крыльев.

      Чтобы выбраться из Италии ему пришлось потрудиться, наверняка это можно было сделать гораздо проще, но его мозг решил поиграть с ним и вообще отказывался работать или посылал совершенно абсурдные и тупые идеи. Сначала ему пришлось более двух часов трястись в душном автобусе до Мессины. Затем ещё десять в автобусе до Рима. Учитывая, что он не хотел светить своим лицом самолёт ему был заказан. Выбрав поезд, он с группой цветасто одетых подростков просочился внутрь и затаился. Ехать пришлось бы долго и просидеть три часа в кабинке туалета или где-то ещё ему ни чуточки не хотелось, так что пришлось позаимствовать на нужды страждущих билет и паспорт одного мальчонки, отдаленно похожего на него. А дальше никаких проблем не было, высадившись в Милане, он снова потёр болевшее колено и похромал на пересадку до Парижа… Все было бы проще если снова засбоившее тело перестало бы доставлять неудобства, к высадки в Париже он еле передвигался и чуть не слямзился на рельсы. Грязно выругавшись, он с трудом поднялся под ахания толпы, собравшийся вокруг него, и пока не набежали «помогаторы» скрылся в узком тупичке возле вокзала. Сидя на пыльном тротуаре за ящиками каких-то гнилых продуктов он думал о том, что столица любви, еды и ещё чего-то там в принципе ничем не отличается от Готема, только обложку хорошенько вылизали, а здесь в переулке также пахнет гнилью и разложением. Ноги дрожали, но он старался не обращать на это внимания, впрочем руки дрожали тоже, живот скручивало в спазмах, но когда в поезде он пытался поесть он еле успел доковылять до туалета…       Тяжело закашлявшись он судорожно обшаривал карманы рюкзака, впервые за эти долгие месяцы ему до боли захотелось курить. Дешевые итальянские сигареты, найденные им в маленьком наружном кармашке, сейчас оказались как нельзя кстати. Дрожащими руками он просыревшей спичкой с трудом смог поджечь сигарету и с наслаждением затянулся, но тут же закашлялся. Удивлённо глянув на свои руки, он затянулся ещё и ещё…       Он понимал что уже не справляется, затушив противно воняющую сигарету, он ощупывал все хуже работающие ноги, они все чаще отказывали просто во время движения и все больше времени с утра уходило на возвращение чувствительности. Так что не став долго размусоливать, он заселился в уютный светлый номерок с видом на Эйфелеву башню и отправился на поиски человека, знающего что можно сделать с его проблемой.       Как ни странно ему быстро удалось найти гимнастку, получившую травму и больше не выступавшую, но берущую детей на индивидуальные занятия.       Молодая девушка на ура восприняла состряпанную на коленке историю про аварию и последующие проблемы и с энтузиазмом человека, которому сказали, что только он может помочь, принялась за составление плана тренировок.       Девушка действительно оказалась хорошей. Она разрешала практически дневать и ночевать в её студии, видя как осторожно он двигается и боится упасть, но зная что до этой неприятной истории с «автокатастрофой» парень мог без труда сесть на шпагат, она начала тренировки с самого начала, как для самых маленьких учеников. Она учила его вновь держать равновесие на дрожащих ногах, в начале всегда была мягкая растяжка не причинявшая излишней боли. Она советовала ему массажистов и мази для облегчения боли и разработки подвижности ног, рук и спины, но довериться посторонним людям он не мог, его до сих пор передёргивает от лёгких, ненавязчивых рук Ирины, стремившийся оказать помощь. Он до сих пор чувствовал фантомные ощущения прикосновений холодных рук Джокера и избавиться от этого не мог, но мази купил, да. И сделал свою утреннюю растяжку и проминания более мягкими, по совету тренера. Если честно, он до сих удивлялся доброте этой девушки, она переехала из России ради парня, который бросил ее одну после травмы, не продержавшись и половины года. Но она не отчаялась, не обозлилась и сама словно в шутку, но с грустной улыбкой, слегка потягиваясь говорила: «Я когда болею, настолько ужасна, что меня даже родители вытерпеть не могли, куда же ему было бороться с моим отчаянием и плохим настроением». Он не знал что ей отвечать и как её поддержать, но она похоже вовсе не нуждалась в его поддержке. Сама же смеялась над своими странноватыми шутками и пыталась перевести ему русский фольклор, а когда она поняла что он слегка знаком с основами языка стала учить его русскому и говорила с ним отныне только по-русски. Она любила ввернуть в разговор какую-то странную фразу и смотреть на выражение его лица, когда он судорожно пытался понять, что она хотела до него донести. Ну короче, было достаточно весело…       Она не была особо общительной, улыбчивой или приставучий, но ему было как-то комфортно, можно было просто сидеть в тишине и не загружать эфир бессмысленной болтовнёй, как это обычно делают люди. Он и раньше не очень понимал как реагировать на бессмысленные высказывания или непонятные НЕшутки, высказанные в его сторону, так что он просто растягивал губы в неестественной улыбке и иногда кивал даже сам толком не зная на что соглашается, но теперь стало намного хуже, эта бессмыслица теперь не просто вводила его в недоумение, но и пугала. Он стремился убежать от откровенно тупых разговоров, заткнуть уши наушниками, которые он нашел в разрушенном магазинчике электроники ещё в Таормино, включить музыку на максимум и забившись в уголок сквозь сеть ресниц, пряча зрачок, ни на миг не ослабляя внимания, следить и непроизвольно сжимать руки в приступах болезненной паники и контролировать поднявшую голову беспричинную агрессию.       Несмотря на то что они не особо много говорили, именно она первой сказала ему: «Почему ты постоянно улыбаешься? Твоя улыбка не очень подходит твоим глазам, они как будто грустные, а улыбаешься ты довольно злобно...» А на недоуменно вскинутую бровь она повела его к зеркалу и сказала: «Ну вот смотри, глаза грустные и то что ты их постоянно челкой закрываешь только усиливает диссонанс».       А он посмотрел в зеркало и отшатнулся, за всё это время он впервые посмотрелся в зеркало и злая ухмылка Джокера на его блендой коже отбросила его назад на бетонный пол, перепачканные кровью, но стоило только перевести глаза выше и встретиться со своим собственным взглядом, его передёрнуло от отвращения: бесцветные, мертвые глаза с полупрозрачными сеточками возле зрачка словно трещины на стекле. Такие глаза бывают у рыб, он помнил как ходил с Алом на рынок, несмотря на возможность заказать любую рыбу из самого дорого магазина для богачей, Альфред всегда ходил на обычный рынок и никогда не отказывался от его помощи. Он помнил как Ал говорил ему: «Мастер Джейсон, смотрите, когда выбираете рыбу очень важно обращать внимание на глаза, если глаза рыбы занавешены белесой пленкой — это значит что рыба не свежая, а вот эта красавица нам подойдёт», — его голос всё отдалялся, а Джейсон всё стоял у прилавка в своей старой заношеной красной толстовке, но в новеньких пижонских белых кедах и дурацких синих джинсах, которые по словам Дика ему очень идут, но в которых он чувствовал себя грёбаным педиком, и смотрел на пустые неживые глаза рыбы и вспоминал что такие же глаза были у его матери, такие же когда она … такие же серые бесцветные, утратившие небесные оттенки, глубину и все веселые искорки, которые так нравились ему в её глазах …Он дёрнулся и отшатнулся от гнилого трупа, от тухлой мертвой рыбины отражавшейся в зеркале, он казалось сбил какую-то тумбочку, слышал удивленный возглас Ирины, но не отрывал взгляда от слишком бледной кожи, через которую просвечивали фиолетовые вены и капилляры, от слишком длинных рук и ног и сильно вытянувшегося тела, он был маленьким он точно помнил, как Брюс смотрел на его метр с кепкой и недовольно хмурился, и как потом его таскали по врачам и как сказали, что вряд ли он вырастет больше, что голодание и многочисленные переломы, травмы и обморожения сделали свое дело. А сейчас … сейчас он смог бы с лёгкостью сыграть Слендермена. Непропорциональное худое тело действительно выглядело жутко и противно. Он с недоумение следил за нежными и осторожными движениями Ирины в его сторону, и не понимал почему она не кривит лицо в гримасе отвращения, смотря на него, она действительно старалась ему помочь, мягко улыбалась и ловила глазами его взгляд. Но ему становилось невыносимо от ее сочувствия, он не мог терпеть ее жалостливые взгляды, ему постоянно казалось что она притворяется и ей противно, и он ушел… Ушел несмотря на ее разочарование… Прощание казалось ему долгим и неловким, оно тянуло внутри какой-то невнятной тоской. Он заплатил ей много, очень много, уходя выдавил из себя сдавленное спасибо и не обернулся держа курс на аэропорт, но … ему было грустно. Противно от самого себя… эта девушка сделала для него так много, а он в разговорах с ней, так же как и всегда, не мог вести себя нормально, он наверняка ей ужасно надоел. Он не понимал почему она смотрела на него грустно во время прощания, он снова не мог понять людей и их взгляды изредка бросаемые на него вводили его в панику…