Тени твоих переломанных крыльев.

      Ему бы хотелось упасть на колени, блевать, блевать, блевать, выкашлеть все свои внутренности и просто не вспоминать… не вспоминать гавенные записи пыток, гнусную тварь улыбающуюся так нежно так понимающе… его глаза в которых почти читалось сожаление, его слова почти кажущиеся правильными… яд щекотал воспалённый бессонными ночами мозг и глушил совсем ненужные сейчас эмоции… но… Дурацкая цветная картинка в отблесках холодных медицинских ламп казавшаяся черно белой снова и снова вставала перед глазами, как будто бы он был ее участникам, как будто бы он стоял у монстра за спиной: Ты же понимаешь что я должен это сделать — его голос срывался…. «Ты же понимаешь, что тебя убивает собственные мутировавшие клетки, тебе больно и это нормально при твоём положении… Если опухоль не удалить будет только хуже… надо просто потерпеть и все будет хорошо, у тебя все будет хорошо…» — блядь, блядь, блядь…. Этот ребенок был совершенно здоров, Джейсон проверил… он смотрел и медицинские отчёты из редких посещений им и его родителями детской больницы и ничего… ничего!!! Сильнее простуды или детских мелких травм там не было… но он говорил так уверенно, так убедительно, что он почти поверил, маленький ребенок молча терпел все издевательства и сам ложился на кушетку веря своему «врачу» …. Ему было шесть, всего шесть, он ходил в детский садик с весёлым названием "Дом цветов" на Садовой улице… Он выступал на детских конкурсах со своими детскими, но аккуратными и милыми рисунками…. Его раз в неделю отводили в школу для маленьких любителей музыки и он учился играть на фортепиано… Джейсон с размаху приложился головой о пластиковую перегородку и заставил себя прекратить, это ему не нужно, не нужно думать обо всем этом, уже ничего не изменить… И Маркус никогда уже не будет восхищать людей на маленьких детских мероприятиях, малышка Габи тоже никогда больше не станцует, он видел в записи, так отбивать чечётку, он никогда этим не увлекался и думал что танцы это для того кому нечего делать, но она, она так весело стучала маленькими каблучками, а что осталось теперь…. Ничего, просто ничего кроме застывших зрачков и заледеневшие маленьких пальчиков … Кран грел обжигающей водой ладони, а он ненавидящим взглядом прожигал зеркало, уже поздно, слишком поздно…       Самолёт летел, встречая солнце, пассажиры дремали из-за раннего рейса или зависали в телефоне, а крутить мысли по одному и тому же кругу всегда было откровенно тупым занятием, думать: "как ты мог сделать" – абсолютно бесполезно, ведь ничего нельзя исправить, нельзя вернуться в прошлое и все поменять, нельзя забрать назад пропитанные ядом слова….       Самолёт летел, а солнце поднималось выше и заторможенные мысли говорили ему что на самом деле дышать не так сложно, как кажется, а воспалённый мозг все подкидывал новые картинки покрытых инеем тел в том морге… А память все подсовывала подробности из чистеньких скреплённых красной нитью медицинских заключений, где безумец описывал все свои опыты… он помнил слишком много…. И в своей полудрёме он снова прокрался в подвалы к Рикхарту и ещё раз дотрагивался до застывших, окаменевших тел, хватал губами режущие потоки ветра и следил глазами за обрубком луны…. Забавно, почти смешно… И открывать глаза во время тяжёлого приземления почти не было сил …. Встречать зрачками отвратительно яркое солнце, как ни странно тоже оказалось мукой, а душить болезненную горечь и царапающую горло тоску и вовсе не удавалось… В Готэме солнце для избранных тоже довольно едкая шутка… В Готэме высохли лужи, ага очень смешно… А серость и мусор в углах даже солнце не вытравит… А яд, отравляющий разум, так нежно и привычно заползал в легкие, что почти становилось больно…

«Ну что ж... я дома… Привет, Готэм, я вернулся….»