Весь глобус — мир

— Какие у тебя планы на Новый год? — спрашивает Антон, едва Арсений садится в машину. Арсений хмурится, подставляет щёку для поцелуя, и уже только после того, как Антон чмокает его в одну из родинок, отвечает: — Я все новогодние праздники буду работать. У Антона вытягивается лицо, и он выглядит настолько потрясённым, что это даже смешно. — В смысле работать? Дети что, именно в новогодние праздники хуже всего выговаривают буквы? Арсений хмыкает. — Я не логопедом. Знаешь, сколько Дедов Морозов в это время вызывают на дом? А сколько праздников нужно провести? Я ещё с месяц назад договорился с одним агентством, что с двадцать пятого по седьмое в первой половине дня буду вести всякие «ёлки», а во второй выезжать на заказы, — говоря это вслух, Арсений и сам сникает и морщится: не так он мечтал провести каникулы, да и новогодние выходные в целом. Антон выглядит таким расстроенным, будто бы Дед Мороз перед пятилетним малышом снял накладную бороду, закурил и рассмеялся, выпустив дым ему прямо в лицо. — Почему ты не сказал раньше? — разбитым тоном тянет он. — Ты не спрашивал, — пожимает плечами Арсений, но под проницательным и унылым взглядом Антона сдаётся. — Ну и не хотел тебя расстраивать. — А со скольки до скольки, это получается, у тебя будет рабочий день? — По планам все эти «ёлки» в ДК начинаются вроде как в десять, но там ещё грим же и переодеться. А выезды обещали самые поздние на восемь. Так что примерно с девяти до девяти. — Арсений закусывает губу и снова напоминает себе, почему это делает — за эти две недели он заработает столько, что можно будет несколько месяцев не париться из-за квартиры, купить Антону с Катей нормальные подарки, так ещё, может быть, если урвать горячую путёвку, даже сгонять на недельку куда-нибудь отдохнуть. — И тебя совсем не уговорить передумать? — потерянно бормочет Антон. — Нет, ты же знаешь. — Что именно Антон знает, Арсений не договаривает, но это и о том, что ему нужно зарабатывать деньги, и о том, что подачки ему не нужны, он же не Фёдор Двинятин, и о том, что уговаривать его, если он что-то решил, бесполезно. — Так, ну с девяти до девяти, с этим работать можно, — совершенно внезапно задумчиво заявляет Антон. Арсений аж теряется. — Ты же в курсе, что мне спать надо? — на всякий случай подозрительно уточняет он. — И что я ненавижу сюрпризы? — Да в курсе, в курсе. Хотя можно подумать, тебе сложно сделать вид, что тебе нравятся сюрпризы хоть раз в жизни ради меня, — вдруг выдаёт Антон обиженно, и Арсений зависает. — Я… — тянет он, сбитый с толку. — Я не люблю сюрпризы, потому что мне не нравится не знать, что произойдёт в моей жизни в ближайшее время, и потому что я не люблю не иметь возможности на это повлиять. — Арсений говорит медленно, параллельно рефлексируя и открывая новое даже для себя. — Это из-за тревожности и потому что я люблю всё держать под контролем. Антон серьёзно слушает и чешет подбородок. — Ладно, теперь понятно, — смягчается он. — Но про контроль, это же и про доверие тоже? Я знаю, что ты контрол-фрик, но ты всегда позволяешь мне самому придумывать, куда мы пойдём на свидание, и ты не разозлился, когда я впервые пришёл к тебе в зал, или когда я ждал тебя под подъездом. Арсений прячет улыбку: у них этих свиданий было всего два, не считая первое. Они встречаются-то чуть больше недели. — Но тут я же знаю, что у нас есть планы, что мы проведём время вместе, и что, если мне что-то не понравится, я всегда могу всё переиграть. — Потому что ты актёр, — вставляет Антон, и они оба театрально кивают. Арсений чувствует, как болят щёки от сдерживаемой улыбки: и как так вышло, что Шастун выучил его настолько хорошо? — Но это же всё равно в некотором роде сюрпризы? — стоит на своём Антон. — И получается, что мои сюрпризы тебе нравятся, раз мы не переигрываем. Арсений только хочет сказать, что свидания в виар-клубе, кафе и кино (за еду и билет он платил самостоятельно) вряд ли могут так уж сильно не понравиться, но слишком ожидающее выражение лица Антона и его тон так сильно умиляют, что он сдерживается. — Да, получается, что твои сюрпризы я люблю, — признаёт он, и улыбка Антона абсолютно точно этого стоит. — Тогда я что-то придумаю, а ты обещаешь не говниться? — тут же подлавливает Арсения он. (Вообще Антон его инлавливает, и у Арсения от этого бабочки в животе). — Ладно-о, — сдаётся Арсений. — Но только ты помнишь, что ника-… — Никаких неразумных трат, чтобы ты не чувствовал себя нахлебником, — перебивает Антон скучным тоном. — Я же уже говорил, что совсем не против быть твоим шуга дэдди? — на этих словах он поигрывает бровями. Арсений закатывает глаза и несильно пихает Антона в плечо. — Это не твои деньги, а деньги твоих родителей, поэтому, по сути, твой дэдди и будет моим шуга дэдди. А твоим он уже является. Антон морщится и смеётся: — Фу-у. Забудем об этом. Он наконец заводит машину, и они трогаются — у них вообще-то важная миссия: надо проконтролировать, чтобы весь выделенный им реквизит на Мосфильме погрузили в «Газельку» и без происшествий довезли до их зала. Так что у «Мосфильма» их будет ждать Катя. — Так, стоп, — после минут пяти сосредоточенной езды вдруг командует Антон. — А новогодняя ночь? Ты же в неё свободен? Арсению вместо ответа хочется подтрунивать над русским языком Антона, потому что это веселее, чем признаваться, но он снова делает над собой усилие и честно отвечает: — Нет, работаю. — Чего-о? — Антон аж жмёт на тормоза от разочарования, и их несильно дёргает вперёд, Арсений радуется, что сзади никто не сигналит, и что сцепление у «Тахо» хорошее. — Ты не можешь, Арс! Арсений закусывает губу и заламывает брови. Он сам совсем не рад этому решению. — Антон, прости. Просто я за одну эту ночь заработаю на целых два с половиной месяца аренды. — Арс, ну пожалуйста! Давай я тебе заплачу? — вдруг загорается идеей Антон, и Арсений уже хочет возмутиться, но тот не даёт. — Нет, погоди, послушай! Ты же будешь работать, правильно? В костюме Деда Мороза вести кому-то праздник? — Арсений угукает. — Ну так давай я тебя выкуплю? Мы распишем твой райдер, твои и мои условия, я тоже придумаю костюм, и ты будешь обязан выполнять мои требования, потому что желание заказчика — закон? И ты можешь сделать мне скидку, потому что по знакомству, но по сути я просто компенсирую твои издержки за время со мной? Антон говорит так вдохновлённо, и в этом есть здравое зерно, но… Арсению не хочется, чтобы деньги в целом как-то влияли на их отношения, а если Антон ещё и будет ему платить… — Шаст, ну я так не могу, — несчастно отказывается он. — Это ненормально. — Ненормально, что ты будешь в новогоднюю ночь работать, вот это пиздец ненормально, — злится Антон, и Арсений хорошо его понимает. Антон отворачивается, и Арсений смотрит на его сжатые губы, на морщинки на лбу, на совсем грустные глаза. Ему самому совсем не хочется работать в праздник, но это такая возможность… — А давай это будет твой подарок мне? — с надеждой предлагает Антон. — Типа мне ничего вообще не надо, только будь со мною рядом? — Он поворачивается, чтобы умоляюще посмотреть на Арсения, и эта метафора совсем разбивает сердце. Никто никогда до этого всерьёз не рассматривал само присутствие Арсения как подарок. Он вздыхает. — Я просто откажусь от работы, — бормочет Арсений. — А ты подготовишь сюрприз. Но только он должен быть сногсшибательный и не выходящий при этом за рамки! Понял? — под конец он повышает голос, потому что совсем не умеет показывать свои чувства. — Если бы я сейчас не вёл, я бы тебя засосал, лапа. — В словах Антона столько эмоций, что Арсений сжимает свою коленку, закусывает губу и щипает себя за ляжку. — Ты дурак, — ласково отвечает он и со своей коленки перекладывает руку Антону на бедро. Это не флирт и не намёк, просто знак — я здесь, я хочу тебя касаться, ты мне важен. Бедро у Антона горячее, Арсений чувствует жар даже через плотную и наверняка очень дорогую джинсу. Арс не знает — понял ли Антон, что он имеет в виду, но тот улыбается своими маленькими зубками так ярко, что непонятно, почему машины не сигналят им за дальний свет. Какое-то время они едут в тишине — точнее в музыке, Арсений тихонько подпевает Земфире. Ещё он смотрит на Антона и думает, какой тот красивый: с растрёпанными волосами, с потрескавшимися губами, с мешками под глазами, потому что они целыми ночами переписываются, и Антон, видимо, не привык так подолгу не спать. Антону не надо ничего делать, чтобы быть таким очаровательным — он, как говорится, effortlessly handsome, в отличие от самого Арса, который прикладывает тучу усилий, чтобы хотя бы более-менее быть собой удовлетворённым, а потом весь день переживает, нормально ли лежит чёлка, насколько виднее сегодня отёкшесть, не нужно ли ему хотя бы немного подкрасить брови, чтобы не выглядеть, как Джоконда. Кстати, про удовлетворённость самим собой. Вчера, когда Антон привычно уже подвозил Арсения после их пилатеса и они стандартно с полчаса целовались в тачке, а Арсений параллельно вспоминал, как в который уже раз не дал себе подрочить на Антона в душе фитнес-клуба, в какой-то момент показалось, что они займутся сексом прямо в машине — так жадно Антон прижимал его к себе, сжимая ягодицы и потираясь стоящим членом. Поэтому, когда это всё закончилось примерно ничем (тем, что Шастун зевнул прямо в поцелуй, что вызвало едва ли не истерику у обоих, но стало намеком заканчивать и расходиться), Арсений ощущал невероятно жестокий обман, если не наеб, из-за того, что в который уже раз пришлось использовать видавший виды вибратор и собственные пальцы, вместо того, чтобы жарко стонать и выгибаться от удовольствия под ласками Антона. И не то чтобы Арсений загоняется из-за этого, но рядом с Антоном он теряет голову, причём свою, а не профессора Доуэля, а ещё течёт, как человек-амфибия. Арсений сам же морщится от собственных сравнений — он утром слушал подкаст про Беляева. В любом случае, из-за Антона его либидо повышается до уровня Эвереста, как минимум, и там готово свистеть раком (ну это если Антон ему пальцы в рот засунет). — Как у тебя прошёл день? — специально, чтобы отвлечься от хорни мыслей, спрашивает Арсений у Антона. — Нормально всё с Олегом Петровичем? — Да нормально, я подошёл с конспектами и задачами теми правовыми-хуевы́ми, ответил там ему тему по земельному праву, бля, прикинь земельный кадастр попался, хуйня из-под коня злоебучая. — Антон корчит рожу, и Арсений фыркает. — Ну и в итоге он сказал, что так уж и быть, на минимальный накоп я набрал, так что он и до экзамена спокойно без допзаданий допустит, и даже пообещал, что тройку поставит. Ну по нормальной системе в смысле. — А если бы ты не забивал на пары и на домашку, мог бы и на пятёрку рассчитывать, — не может не вставить Арсений. — Да пофигу вообще, Арс, — отмахивается Антон. — Ты же знаешь, что мне главное, чтобы проблем не было и чтобы я не вылетел. Тройка, пятёрка — какая разница. Арсения аж передёргивает — он знает, что пофигистичность Антона распространяется на все сферы жизни, но такое наплевательское отношение к учёбе его коробит. — Но это же образование… — Ой, да какое образование, Арс? Ты лучше меня знаешь, что сейчас главное навыки, опыт и желательно связи. Я всё равно потом к бате в компанию пойду, за месяц меня натаскают. — Но университет же важен, это не я придумал, ты не просто так просиживаешь штаны, ты развиваешься, узнаёшь новое, впитываешь знания. — Арсений сам не понимает, почему звучит настолько неубедительно, доказывая что-то, во что он искренне и свято верит. Антон хмыкает. — Какие знания, Арс? Про кадастровую карту? Так мне эти знания нахуй не вписались. Или, например, матрицы на вышматике, или маржинальный подход на управленческом учёте. Английский я учу, управление командой тоже, остальное — ненужное дерьмо. Арсений очень хочет доказать, что предметы в ВУЗе это не ненужное дерьмо, и что не зря их поставили в учебный план: дело не столько в знаниях, сколько в кругозоре, в умении искать информацию и пользоваться источниками, в навыках, которые ты приобретаешь в процессе обучения той или иной дисциплине, и он просто не понимает, как Антон может так наплевательски относиться к тому, что настолько важно, но у него почему-то не получается сформулироваться, хотя обычно с этим проблем нет. — Арс, ну что ты сидишь сейчас и пыхтишь? Ну серьёзно, назови хоть одну причину, почему я не должен так относиться к учёбе? Я не занимаю ничьё бюджетное место, за меня платят, и я честно стараюсь, чтобы это было не зря. Но какой смысл ходить на ту же юриспруденцию и рвать на ней жопу, если мне она не пригодится? И мои предки в курсе этого, они сами всё понимают. Отец сразу сказал, что я пойду к нему, и меня всё устраивает. Антон косится на Арсения и говорит вроде как логичные вещи, но… Они идут абсолютно вразрез с тем, к чему Арсений привык, и чего придерживается сам. Возможно дело снова в положении и воспитании: Арсений просто знает, что ему некуда идти после ВУЗа, он всего должен добиваться сам, и если для этого надо ходить на неинтересные предметы и рвать на них жопу, он будет это делать, потому что потом будет корить себя, что недостаточно старался. А только попробуй он сказать родителям, что не хочет посещать какие-то пары, потому что считает их бесполезной хуйнёй, и его тут же ждёт многочасовая лекция о том, какой он неблагодарный и как не понимает жизни. — А как же амбиции? Неужели тебя правда устраивает то, что за тебя все всё давно решили? — пробует зайти с другой стороны Арсений. — Не делай из этого трагедию, — фыркает Антон. — Никто меня в башне не держал и наследства лишить не угрожал. Просто так проще? Я знаю, что буду делать, вполне себе имею представление о будущей работе, о её плюшках и о её минусах. Если захочу, в любой момент могу передумать. Мы, конечно, поскандалим с родителями, что я им так долго голову морочил, но оно и понятно. А так — я могу делать, что хочу. — Антон пожимает плечами. Арсений очень хочет возмутиться, что так нельзя и так неправильно, что Антон должен по-другому относиться к тому, как ему повезло, что он должен использовать все возможности, чтобы стать лучше, а не просто плыть по течению, что нельзя считать, что благодаря родителям, их связям и деньгам, весь мир у Антоновых ног. В конце концов это действительно не его достижения, и ему самому было бы неплохо чего-то добиться. Но это всё, конечно, глупо. Если Арсению выпало прохавать жизнь с низов — и то, довольно относительных — это не означает, что у других должны быть такие же принципы. Арсений задумывается: смог бы он на месте Антона жить так же? С его бэкграундом точно нет. Пусть он никогда в этом не признается Антону, но знать, что за тебя всё давно решили и так спокойно принимать это? Это ограниченность и ведомость. Мерзкий Катин совестливый голосок напоминает, что его поступление на экономический было, по сути, тем же самым путём, только без такой финансовой поддержки. Но ведь поэтому Арсений и отказался от родительских денег? Чтобы его нельзя было ими шантажировать. Тогда что он до сих пор делает на экономическом? Он вздыхает. В любом случае, он всего добьётся сам, как бы тяжело это ни было. Ему не нужна ничья помощь, ни финансовая, ни софтскилловская. — Ты загнался? — проницательно спрашивает Антон спустя пару минут тихого земфировского аривидерчи. — Есть немного, — со вздохом соглашается Арсений. — И как так вышло, что до знакомства с тобой я таких, как ты, презирал, а сейчас спокойно выслушиваю твою позицию и даже вижу логику? — Потому что она есть, Арс. Смысл что-то кому-то доказывать, достойный ты недостойный, если результат всё равно один? Вместе с тобой учатся чуваки, попавшие в универ за деньги или по связям, и для них это ничего не стоит. А вы ходите на одни и те же пары в одних и тех же коридорах и получите один и тот же диплом. — Не один и тот же, мой будет красным, — бухтит Арсений, нехотя понимая всю несправедливую жизненность Антоновых слов. Ещё Арсений чувствует сильный укол обиды: если он сам выслушивает позицию Антона и в целом соглашается с ней — в отношении самого Антона, естественно — то тот даже не делает попытки понять Арсения, отмахиваясь от его слов. — Как скажешь, — легко соглашается Антон и вместо того, чтобы продолжить уже немного заебавшую Арсения тему, спрашивает: — Как там твоя ученица? Он явно не запомнил ни имя, ни даже пол ученика — сегодня Арсений занимался с Саввой — но его понимание того, что лучше не доказывать свою правоту и позволить и ситуации, и Арсению отпуститься, стоит всей Антоновой памяти. — Сегодня был Савва, и он смог нормально сказать «гроза», — хвастается Арсений. Может он всё-таки любит детей? Тут же вспоминается, как Савва на полном серьёзе удивился, что Арсений в курсе мема про рыбов, и в любви появляются сомнения. — Прикинь, он подумал, что я настолько старый или отсталый, или ещё что, что пытался шутить надо мной мемами и дико охуел, когда понял, что я шарю! Антон бессовестно хохочет. — Вообще ты иногда и правда напоминаешь деда. Всё из-за душности. У Арсения от негодования брови взлетают вверх, и вместо того, чтобы продолжить поглаживать бедро Антона, как он делал, он мстительно щипается. — Ай! Ты! — Антон надувает щёки от возмущения и тыкает Арсения пальцем в ребро. — За дорогой следи! — ругается Арсений и в ответ тыкает Антона дважды. Антон взвизгивает и аж подскакивает — Арсений делает пометочку в голове — боится щекотки. Они продолжают щипаться и щекотаться ещё некоторое время, пока не устают, и Арсению становится жаль Антона: тот аж вспотел и покраснел от усилий. Это смешно и почему-то немного горячо одновременно — Антон тяжело дышит, у него красные щёки, а кудряшки прилипли ко лбу, и Арсений думает, что тот наверняка выглядел бы так же, если бы трахал его. Атмосфера от этой мысли сразу меняется, становясь тягучей и плотной, и Арсений бы открыл окно, но вместо этого он только развивает эту идею, представляя, как Антон одной ладонью прижимает его руки над головой, а второй проводит от бедра до коленки, а после закидывает эту ногу себе на плечо и медленно входит в него. Арсений громко сглатывает и вдыхает плотный воздух. — Ты чего? — оборачивается на него Антон, и его зрачки увеличиваются на глазах. (Арсений отстранённо думает, где ещё могут увеличиваться зрачки). — Ничего, — врёт он. — Ты возбуждён, — таким будничным тоном заявляет Антон, будто бы говорит о погоде или падении рубля. Бля. — Как ты..? Ничего я не возбуждён! — протестует Арсений, понимая, что его голос больше похож на петушиное кукареканье. Они как раз останавливаются на светофоре — навигатор показывает, что ехать осталось меньше пяти минут. Антон разворачивается всем телом и медленно проводит языком по губам. Чувствуя себя кроликом, Арсений невольно размыкает пересохшие губы и повторяет жест. Лишь секунду спустя он понимает, как легко его посадили на крючок — и он, конечно, Рыбы, но вестись на такое, словно пучеглазый карарсь, не привык. Обычно это Арсений контролирует ситуацию и флиртует так, что собеседники теряют нить беседы, а Арсений, как Ариадна, решает, помочь ли выйти им из этого лабиринта. Почему дебильный Шастун каждый раз застаёт его врасплох и переигрывает, уничтожает, Арсений понять не может. Он показательно фырчит и абсолютно обиженно выдыхает: — Бессовестный ты человек, Шастун. Антон хохочет, уткнувшись в руль и случайно нажимая на клаксон, от чего смешно становится уже и Арсению. Водитель впереди стоящей машины, видимо, принимает это слишком близко к сердцу и высовывает средний палец из окна. — Ты начинаешь ярче пахнуть, когда возбуждаешься, — объясняет Антон, когда они наконец трогаются. — У меня от этого башню срывает. Арсений открывает было рот, но задумывается: в моменты, когда они целуются или когда Антон находится слишком близко, он тоже ощущает, что его запах кружит голову сильнее. Но он никогда не обращал на это внимание. — Ты так чувствителен к этому? — удивлённо переспрашивает он. — Конечно, я хорошо ориентируюсь по запахам, а ты разве нет? — вскидывает брови Антон. — Я не особо уделяю этому внимание, — рефлексируя в моменте, медленно отвечает Арс. — То есть я, конечно, чувствую чужие запахи, некоторые лучше, некоторые хуже, но для меня это скорее дополнение, а не важная характеристика. Договорив, Арсений вдруг осознаёт, что с Антоном было не так, и его запах при знакомстве выбил из колеи и почти заставил изменить первое впечатление. Это… надо будет обдумать. — Блин, может, это потому что ты омега, из-за этого у тебя обоняние как-то по-другому работает? — заворачивая куда-то на парковку одной рукой и почёсывая нос другой, тянет Антон, но, поймав скептичный взгляд Арсения, хмыкает. — Сорре, глупость сморозил. Арсений хочет сказать, что Антон, видимо, и в школе прогуливал уроки, в частности, биологию, но тут ему звонит Катя. — Алло, вы, два придурка, где? — сходу спрашивает она, когда он берёт трубку. — Я уже заманалась вас ждать. Арсений корчит извинительное лицо, и по одному этому Антон всё понимает, поэтому тянется за своим мусорным пуховиком, а потом пытается надеть его, не отстегнув даже ремень безопасности, из-за чего Арсений очень сильно старается не заржать, чтобы не получить от Кати ещё сильнее. И это — альфа, от которого у него мурашки мигрируют? Арсений вообще не врубается, как это возможно. — Уже бежим, Кать! — заверяет её Арсений и тут же сбрасывает, чтобы Катя не успела совсем раздракониться и сжечь прекрасных принцессу (Арсения, который живёт с ней в башне) и принца (Антона, который спасает его). Они с Антоном реально разгоняются до бега и спустя ещё минуты три в проходной охранной будочке виновато предстают перед Варнавой, которая, впрочем, не обращая на них внимания, мило общается с какой-то девушкой. — Ладно, тогда я вам напишу! — доброжелательно заключает она. — Отлично, буду ждать! — кивает девушка и выходит. Арсений борется с желанием спросить, о чём же Катя напишет незнакомке, и нежеланием лезть не в своё дело, а вот Антон ни с чем не борется: — Склеила подружку? — подмигивая, спрашивает он, на что получает такой жуткий взгляд, что даже немного прячется Арсению за спину. — Это ты кого-то там склеиваешь, я знакомлюсь по работе, — чеканит каждое слово Катя. — Арс, она назвала тебя «кто-то там», — громко шепчет Антон. — А ещё почему-то решила, что ты меня склеиваешь, хотя очевидно, что это я тебя скотчиваю, — так же громко шепчет в ответ Арсений. Катя делает вид, что застреливается из пистолета, а Антон хихикает прямо Арсу на ухо, и горячее дыхание щекочет замёрзшую на морозе кожу — Арсений сегодня без шапки — от чего он чувствует себя, словно стадион, полный болельщиков, потому что по нему проходит волна. Дурацкий Антон. — Так, Шастун, ты там давай, звони, чтобы нас пустили, — командует Катя, и Антон, кивнув, отходит, набирая кого-то. — А я пока позвоню грузчикам, они уже должны были приехать. Арсений чувствует себя немного не у дел, что ему никогда не нравилось, но в эту минуту он не ощущает раздражения. Анализируя себя, он уже недели две как, ещё до первого свидания с Антоном, пришёл к выводу, что тот не бесил его даже в театре. Дело, возможно, было в том, что, когда Арсений перестал говниться и чураться всех и Шастуна в особенности, они вместе начали шутить и развлекаться, и былое внимание ребят вернулось, подкрепляемое абсолютным восторгом Антона. Тот смотрел на него так, что Арсению часто хотелось спрятаться то от смущения из-за накатывающей дурацкой нежности, то от смущения из-за агрессивного желания, когда Антон буквально облизывал его глазами. В любом случае, перестав делать Антона конкурентом и сделав своим парнем, Арсений легко отпустил ситуацию и только радовался, когда у того что-то получалось, когда Катя, Полина или Егор его хвалили, и даже сейчас, когда это именно Антон, по сути, спасал их постановку. — Порядок, — объявляет Антон, сбрасывая звонок. — Нас должны были внести в список здесь, и сейчас надо будет скинуть Вале номер грузчиков, она позвонит на проездную, чтобы их пустили, а потом спустится за нами. Катя, не отрывая телефон от уха, кивает и уточняет у собеседника номер и марку машины, диктуя их Антону. Тот записывает и отправляет, а потом совершенно внезапно подходит к Арсению, немного наклоняется, будто хочет что-то сказать, и целует его в верхний кончик уха, а потом жарко шепчет: — Я заметил, что тебе понравилось, лапа. Арсений одновременно хочет и прибить Антона, и прижать его к стенке, целуя так жадно и глубоко, чтобы от них аж пар шёл. — Молодой человек, — обращается Катя к довольно возрастному грузному охраннику, перебивая все Арсовы и так уже спутавшиеся мысли. — Прошу прощения, посмотрите там в списке Варнава, Шастун и Попов. Арсений, прикусив губу, не может не улыбнуться и сжимает руку Антона, немного дёргая его на себя. — Я тебе устрою, — грозится он, слегка приподнявшись на носки, чтобы дотянуться до уха Антона, и тот широко ухмыляется. Следующие минут двадцать, если не полчаса, проходят сумбурно, потому что их наконец пропускают, они дожидаются Валю, которая оказывается низенькой, худенькой и будто бы всеми затюканной, а от этого подзаебавшейся, девушкой лет тридцати, та провожает их через улицу, а потом через какие-то коридоры и склады к другим складам, и они наконец оказываются в нужном павильоне. — Я заранее попросила реквизиторов, чтобы они выделили вам более-менее подходящие декорации, так что отсюда можно брать всё, — высоким голосом сообщает Валя. — Сейчас я позову человека, вам откроют большие двери, позвоните вашим грузчикам, они должны быть снаружи — охрана их отправила к девятому павильону, и можете выносить. Валя сообщает это всё быстрым командным тоном и уже разворачивается, чтобы уйти. — А нам нигде не надо расписаться? — удивлённо переспрашивает Арсений. — Нет, это всё, по сути, списанное барахло, — объясняет она. — Оно даже в музей не пойдёт. Если вернёте, его всё равно утилизируют. Арсений оглядывает огромную кучу мебели, большая часть которой лежит разобранная на части, какие-то колёса, шпили и шторы, и ему становится очень обидно за технологов и создателей декораций. Понятно, что подобным образом наверняка отмываются огромные средства, выделенные на господдержку кино, но это делает всё ещё хуже: получается, что люди стараются за мизерные суммы и наверняка в сжатые сроки, чтобы потом их труд обесценился, и нельзя было вывести на чистую воду эти потёмкинские деревни. Арсений тяжело вздыхает: его ужасно бесит несправедливость в целом и несправедливость в кино особенно. Про последнюю он знает достаточно. — Спасибо, Валь! — бодро благодарит девушку Антон, и та, напоследок всё-таки улыбнувшись, выходит. Пока Катя звонит и объясняет грузчикам, куда тем идти, Арсений с Антоном обходят декорации, осматривая их.  — Мы не меньше дня потратим на то, чтобы это всё собрать, конечно, — тянет Арсений, нагибаясь, чтобы понять: лежащая плашмя дверь приделывается к чему-то или просто лежит.  — Да уж, похуже «Икеи», — хмыкает Антон. — Кать, оно там всё вообще влезет?  — Должно, — всё-таки с сомнением присоединяется к их осмотру Катя. — Я заказала самую вместительную машину. Проблема скорее в том, куда мы это сложим: в нашу каморку уже точно не влезет.  — Стойте, — поражённо выдыхает Арсений, хватая Антона за руку. — Это что, карета? То, что он до этого принял за беседку, при ближайшем рассмотрении оказывается довольно вместительной каретой с позолоченным декором в виде то ли лепнины, то ли отдельных фигурок. Арсений, словно кладоискатель, осторожно оттаскивает какое-то трюмо и деревянные доски, стоящие у основания кареты, открывая обзор на такие же позолоченные колёса.  — Охуеть, — довольно ёмко комментирует Катя, но тут у неё звонит телефон, и она отходит, видимо, встретить грузчиков. Арсений восторженно проводит рукой по стенке, на которой просматривается немного выцветшая фреска в духе Тициана, и дёргает за ручку дверцы, чтобы, открыв её с восхищённым «вау», тут же залезть внутрь. Внутри оказывается не так просторно, как казалось снаружи, но два человека вполне могут поместиться. Арсений дёргает за шторки, стучит по пластиковому, кажется, окну и ощупывает тканевую обивку стенок, параллельно впечатлённо зовя:  — Шаст, Шаст, иди сюда, посмотри, как прикольно! Антон появляется в проёме и, согнутый в три погибели, залезает внутрь, матерясь, из-за того, что ударился лбом. Он усаживается рядом с Арсением, захлопывает дверцу, и, так как Арсений до этого задёрнул шторки, в карете становится достаточно темно.  — Охуеть вообще! — бормочет Антон, судя по всему, вертя головой. Арсений чувствует, что их ноги совсем соприкасаются, и в настолько маленьком тёмном пространстве это почему-то ощущается так ярко и явно, что он ловит лёгкую дрожь. Глаза понемногу привыкают к темноте, и становится видно Антона, смотрящего на него в упор. Делая вид, что снимает шляпу, Арсений важным тоном произносит: — Добрый нынче денёк, барон, вы не изволите так считать? — Безоговорочно согласен с вами, граф! — подхватывает Антон, копируя жест со шляпой. — Позвольте спросить вас, куда мы направляемся? — Ох, я думал, вы имеете честь знать, барон, — продолжает дурачиться Арсений. — Эй кучер? Куда тебе было приказано ехать? — капризно повышает голос он, а потом делает вид, будто прислушивается. — Сказал, что едем к княжне Пожарской на бал, — сообщает Антону важно. — А как вам предложение отправиться к вам, чтобы провести время в более, так сказать, интимной обстановке? — наклоняется к его уху Антон, и его запах, кажется, усиливается, сбивая все Арсовы мысли. — Я боюсь, моё жилище слишком непритязательно для приёма гостей, однако идея замечательная, — шепчет Арсений в ответ, совсем придвигаясь к Антону, шурша их куртками. — Как насчёт вашей роскошной квартиры? Антон лёгкими поцелуями ведёт ему от виска до уголка рта, касаясь немного искусанными губами. — Боюсь, что моя маменька нынче дома, но в целом я с радостью приму вас. Арсений слегка нахмуривается: во-первых, он думал, что они обсуждают вопрос в целом, во-вторых, сейчас он тушуется, потому что был уверен, что этот вопрос — это наконец вопрос секса. Арсений мысленно стукает себя по дурной башке — в смысле «наконец», они встречаются-то всего ничего. Но Антон сегодня вроде бы намекал? Или он предлагает трахаться, пока его мама дома? — Подождите, барон, я… — запутавшись, начинает Арсений, но его прерывает Катино командное: — Эй, голубки! Вылезайте давайте, у нас много работы. Антон будто бы разочарованно вздыхает, легко чмокает Арсения в губы и с кряхтением выкарабкивается из кареты. Арсений лезет следом, осторожно спрыгивая с подножки, но карета даже не покачивается — настолько добротно сделана. Неприятное предчувствие закрадывается куда-то за загривок. Катя стоит, уперев руки в боки, пока мимо неё два грузчика тащат что-то похожее на шкаф без дверей. — Нам помочь? — спрашивает Арсений, в который раз оценивающе осматривая декорации. Сейчас, когда понятно, что основную часть занимает карета, уже и не кажется, что их настолько много. — Хочешь поработать, дорогуша? — хмыкает Катя. — Так просто будет быстрее, — закатывает глаза Арсений. — К тому же грузчикам меньше придётся платить. Антон непонятливо хмурится. — А они, что ли, оплачиваются не за счёт выделенных универом денег? И у них, разве, не почасовая оплата? — За счёт универа, конечно, — отвечает Катя, прежде, чем Арсений успевает объясниться. — И почасовая, просто этого умника хлебом не корми, дай сэкономить. На хлебе он, кстати, тоже экономит. — Можно подумать, это недостаток, — с сарказмом отвечает Арс, мысленно грустно шутя, что, разумеется, недостаток — недостаток денег. — Впервые слышу, чтобы кто-то собственное жлобство называл достоинством! — Катя аж вскидывает руки. — Антон, ты знаешь, что он встаёт посреди ночи, чтобы стирку поставить? — Зачем? — хлопает глазами Антон. — Затем, что ночью это дешевле, — тут уже Арсений опережает Катю. — Экономия при дифференцированной тарификации может составлять до восьмидесяти процентов! — А ты не пробовал стирать меньше? — язвит Варнава. — Если стирать через день, то, конечно, понадобится экономия. — Мы это уже обсуждали, — отрезает Арс. — То, что ты предпочитаешь жить в грязи, не означает, что остальным это по кайфу. Катя стонет. — И почему это ты считаешь нормальное человеческое отношение к уборке и стирке желанием жить в грязи? — Хорошо, что ты мою комнату ещё не видел, — вмешивается Антон, разряжая обстановку, и Арсений с Катей фыркают. — А вообще, это же жуть: вставать ночью ради стирки. Арсений хочет съязвить, но в этот момент возвращаются грузчики. — Погодите, вы не хотите сначала карету отвезти? — вмешивается он, видя, как один из них берёт столик с красивыми резными ножками, а второй — пуф. — Мы не будем брать карету, — вместо мужчин отвечает Катя, и Арсений резко оборачивается к ней. — В смысле? — в один голос удивляются они с Антоном. — В коромысле, — закатывает глаза Катя, а потом объясняет. — Она слишком большая и неудобная, я не уверена даже, что она поместится в фургон, и нам негде её ставить. — Она не такая уж и большая! — восклицает Арсений. — Тут метра три с колёсами, что в длину, что в высоту, максимум! Кать, ну мы не можем её не взять, ты что! Это же карета! Катя устало вздыхает, и по этому вздоху Арс понимает, что той тоже хочется забрать карету, так что всё-таки её можно будет уговорить. — Арс, ну, даже если она и влезет, что с остальными декорациями? Она же займёт всё место. И нам правда некуда её ставить, а ещё я не уверена, что она вообще пролезет к нам в корпус. И зачем она нам вообще нужна? В постановке нет никакой кареты. — Катя перечисляет все эти рациональные аргументы, а Арсений думает лишь о том, что это же карета! Бесплатная, мать его, карета! — Давай сейчас измерим и оценим, как она влезет и сколько места останется. И, кстати, некоторые вещи можно и внутрь неё положить. А что не влезет, можем ещё Антону впихнуть. И вообще, лучше оставить банальный стол, чем целую карету! — Краем глаза Арсений отмечает, что грузчики только сейчас опустили стол и пуф, и ему становится их жалко, но он будет стоять на своём желании забрать карету до конца. — Ввезти её можно будет через задний вход, там охранник в любом случае наверняка обе створки нам откроет, а поставим её прямо на сцене, втащим через зрительский вход, хотя мне кажется, что она и через технический сзади вполне войдёт. А так представь только, какой она будет создавать нам антураж! Арсений живо жестикулирует, а Катя стоит, поджав губы, что означает, что он почти её убедил. — Я согласен с Арсом, — добавляет Антон. — Вряд ли у какой-то студенческой труппы есть карета с «Мосфильма». Катя закатывает глаза и машет на них рукой. — С Натальей Андреевной сам будешь разбираться, — кивает она Арсению и командует грузчикам. — Так, молодые люди, мы передумали, вы сможете эту махину загрузить? — Катя показывает на карету. Грузчики переглядываются, и на лице того, который пощуплее, отражается явное сомнение. — Мы поможем! — быстро уверяет его Арсений. — К тому же, она на колёсах, там просто толкать нужно! — подхватывает Антон. — Не знаю, ребят, — тянет лысый грузчик побольше. — Надо её для начала измерить. Ильяс, сгоняй за рулеткой. Ильяс очень аккуратно ставит на пол пуфик и реально убегает, а Арсений, чтобы разбавить напряжение, громким шёпотом бормочет: — А вы знали, что каждый шестой считает, что русская рулетка просто выносит мозг? Катя переводит на него многозначительный взгляд, зато Антон громко прыскает, и Арсений думает, что этого вполне достаточно. Он вообще сейчас понимает, что готов казаться самым большим дураком на свете, если это рассмешит Антона. Это тоже уже почти не пугает, и Арсений осознаёт, что до этого такое с ним было всего лишь раз в жизни — когда он пришёл в театр. Это открытие не то чтобы застаёт его врасплох, потому что, во-первых, это врасхорош, а во-вторых, потому что Арсений некоторое время и так уже, если и думает о своём будущем, о своих планах и надеждах, обязательно видит в них Антона. Это глупо, потому что они встречаются всего ничего, да и знакомы ненамного дольше, но такого раньше не бывало, и сейчас призрачная фигура того самого единственного человека приобретает совершенно очевидные черты Антона Шастуна. Арсений улыбается этой мысли до боли в щеках и ловит взгляд Антона, который явно не понимает причину, но улыбается в ответ, и это лучше солнечных лучей, ласкающих кожу ранней весной. Очень хочется взять Антона за руку, а ещё лучше — поцеловать, прошептав перед этим, как сильно Арсений влюблён, но он никогда раньше такого не делал, ему смущённо и сложно сказать так напрямую, поэтому он просто старается сказать всё взглядом, но этого недостаточно, так что он подходит к Антону и обнимает его сбоку. Шаст приобнимает одной рукой в ответ и кладёт подбородок ему на плечо. Их момент немного прерывает прибежавший с рулеткой Ильяс. Он протягивает её второму грузчику, и они вместе принимаются измерять карету. У Арсения немного замирает дыхание: ему очень хочется, чтобы она влезла, но в Антоновых объятиях он, в принципе, готов будет смириться и с необходимостью оставить её. — Так, ну вроде должна влезть, — приходит к выводу лысый грузчик. — Но надо её допердолить. — Ура! — восклицает Арсений и оборачивается к Антону всем корпусом, чтобы радостно чмокнуть его в щёку. Катя только закатывает глаза, но Арсений слишком давно её знает, поэтому отчётливо понимает, что она на самом деле рада: и за карету, и за него — её ямочки на щеках и блеск в глазах не скроются за сарказмом. В этом они с ней похожи. Они все впятером разбирают карету от других декораций и пробуют осторожно покатить вперёд. Карета отлично слушается, будто бы сделанная для реальных перевозок, а не для присутствия в кадре. Докатить её им не составляет труда, а на улице грузчики вытаскивают наклонную подложку из кузова фургона, так что и вкатить её по нему оказывается вполне несложно. Арсений радуется, словно ребёнок — от счастья ему очень хочется танцевать, но, чтобы не задерживаться, он всего лишь пару раз прыгает и разворачивается на месте, а потом всё-таки помогает грузчиками таскать остальные декорации. Вчетвером с Антоном они справляются буквально за двадцать минут, и даже почти всё влезает. Антон обещает оставшиеся декорации (два пуфа, позолоченное зеркало в раме и небольшой столик на смешных ножках) погрузить к себе в машину и довезти, поэтому снова звонит Вале с просьбой запросить пропуск для его тачки, договорившись, что Катя с Арсением поедут с грузчиками, потому что та не хочет руководить разгрузкой одна. Когда Арсений наконец залезает в высокую кабину фургона, он слегка опешивает, потому что на заднем сидении сидит какая-то женщина с ребёнком лет двух-трёх. Следом залезшая Катя, судя по её лицу, тоже охуевает. — Женщина, а вы кто? — больше с удивлением, чем с наездом, спрашивает она, но та лишь качает головой и улыбается, и становится ясно, что она не понимает русский. Арсений с Катей переглядываются, и в этот момент на передние сидения наконец залезают грузчики. — Молодые люди, а это..? — только начинает Катя, как Ильяс её опережает: — Жена, негде оставить. Вы же не против? — с небольшим акцентом спрашивает он, и Катя с Арсением снова переглядываются. Не то чтобы у них был выбор, конечно… В этот момент ребёнок начинает ныть, а женщина откуда-то из-под переднего сиденья вытаскивает банку с энергетиком и под совершенно охуевшими взглядами Арсения с Катей открывает её и даёт ребёнку. — А это… — явно хочет как-то прокомментировать ситуацию Катя, но дальше не находится и замолкает. В это мгновение грузчик Ильяс, который сидит на месте водителя, заводит машину, и в кабине на высокой громкости раздаётся «Лесник» Короля и Шута. Арсений совсем не уверен, как ему на это всё реагировать: смеяться, требовать высадить его или продолжать шокировано наблюдать за ситуацией, а они уже выезжают с территории «Мосфильма». До их театрального корпуса добираются они с трудом, особенно учитывая, что в какой-то момент ребёнок начинает орать — естественно, после «Ред булла» у него есть на это энергия — и лезть к отцу на колени. Арсений на это сжимается и закрывает глаза, хватая Катю за руку, потому что риск опасности из-за этого выходит за границы допустимого, особенно учитывая то, что, усадив орущее чадо к себе, Ильяс позволяет ему трогать руль. Лысый грузчик смотрит на это крайне с похуистичным выражением лица, делая погромче теперь уже Кипелова с его «Беспечным ангелом», так хорошо вписывающимся в атмосферу, а Катя просто молчит, сжав губы, и по этому понятно, что она тоже не совсем понимает, что делать в подобной ситуации. Когда они наконец паркуются у чёрного входа в корпус, Арсений не выдерживает и тут же набирает Антона, хотя он сам каждый раз бурчит, если тот разговаривает за рулём. — Ты не поверишь, что сейчас произошло, — выпаливает он первым делом, со слегка дрожащими руками наблюдая за тем, как грузчики с лёгкостью протаскивают карету внутрь здания. Катя идёт с ними, показывая куда её тащить, а Арсений стоит напротив открытого фургона и бессмысленно смотрит в него. — Это была самая ужасная поездка в моей жизни. — Ого, и это ты даже не про моё вождение! — смешливо замечает Антон, и Арсений нервно хмыкает, отстранённо осматривая лежащие в кузове декорации. — Я ещё сразу хотел сказать, что тот фургон в принципе — чудо на колёсах, но что случилось? «На колёсах»… Арсений внимательнее всматривается в декорации, и только сейчас ему приходит в голову. — Антон, — медленно тянет он, забывая даже про адскую поездку. — А ты же говорил, что нам нужны декорации именно для театра? — В смысле? — непонимающе переспрашивает Антон, и Арсений даже представляет, как тот нахмуривается. — Просто сказал, что нам в театр нужны декорации. А что? — А то. — Арсений давит в себе вырывающийся смех, хотя ситуация совсем несмешная. — Что декорации для театра либо лёгкие и небольшие, либо на колёсиках, чтобы их легко было вывезти для смены сцены. А у нас из того, что на колёсиках сейчас — только гигантская позолоченная карета и куча обычной, по сути, мебели. — Бля-я-я, — искренне тянет Антон, и Арсений всё-таки хохочет.