Тошнота

Мир перед ним мгновенно перевернулся, сердце в груди вслед за ним послушно сделало кульбит, а в глазах потемнело. Кэйе хотелось то ли плакать, то ли смеятся от абсурдности происходящего — он, наполовину обнажённый, кашляющий от случайно попавшего в горло пепла, в каком-то грязном туалете, и Дилюк, такой же, каким он его, вообще-то, запомнил, не поменявшийся даже нисколько за все эти годы: собранные в хвост ярко-красные волосы (если не считать того, что хвост стал низким), какие-то наверняка дорогущие брюки, идеально чистая выглаженная рубашка, и даже новая деталь в его образе — какого-то тёмного цвета кардиган. На одежде — ни единой протёртости, царапины, даже на обуви грязи никакой нет. Кэйя уверен, что если подойти ближе, он мог бы почувствовать запах духов. И это всё совершенство посреди туалета. Его ноги в ботинках в опасной близости от лужи чего-то на полу. Его руки не касаются ничего здесь — Дилюк всегда был брезглив. И это всё рядом с ним — с Кэйей, — падающим, прямо сейчас, кажется, на самое дно. Ниже некуда, только ад (в существование которого очень хотелось верить, раз уж сам он не в состоянии наказать себя достаточно, чтобы это искупало его вину за все совершённые им поступки, за сказанные слова, и даже за его отвратительные мысли). Это никак не должно было прийти к тому, чем являлось сейчас. Кэйя, восемнадцатилетний Кэйя 4 года назад исчез. Кэйи из Мондштадта больше не существовало — только его новая повзрослевшая и больная копия. В его жизни не должно было быть больше ни Дилюка, ни других его знакомых, имена которых Кэйя старательно выжигал из собственной памяти, не оставляя там ничего, кроме чувства вины и фантомных прикосновений. Ему стало хуже. Немного хуже, ничего такого, ничего из ряда вон выходящего, в пределах нормы. Кэйе было от себя отвратно, но не сильнее чем обычно. Это не должно было, он не хотел, чтобы это стало тем, чем сейчас становится. Кэйя чувствовал, как горит под взглядом Дилюка в самом отвратительном из возможных значений этого слова. Он каждой клеткой своего существа ощущал его ненависть, и с еще большей ненавистью понимал, что заслуженно. Что он имеет права ненавидеть его даже сильнее, чем Кэйя ненавидит сам себя, и что даже злиться на Дилюка за это он имеет никакого права. Он и не мог злиться, не хотел, но даже если бы хоть на секунду задумался бы о том, чтобы попытаться — он бы, честно, тут же сожрал себя на месте. Он заслужил даже больше, чем презрение, и такое отношение даже слишком милосердно. Дилюк не сказал ни слова. Не сдвинулся в его сторону даже, только развернулся, и слишком громко стуча подошвой ботинок о кафель развернулся — и вышел. Дверь хлопнула за его спиной, и больше не было ничего. Краска под руками Кэйи затрещала и посыпалась, клеясь в некоторых местах к коже на ладонях, а парень посмотрел только на него, тут же отвернувшись и поднявшись на своё занятие снова. Это Кэйя понял по хлюпающим звукам снизу. Только уже не было никакой разницы. Он оторвал руки подоконника, отряхнул их, стараясь держать подальше от чужих волос, и убрал лицо Харви подальше от своего паха, держа его почти ласково. Натянул штаны, особенно долго сражаясь с ширинкой дрожащими руками, и выбежал. Только за дверью уже никого не было. И не могло быть. Он не мог оставаться здесь больше — вышел на улицу, и, собрав в себе остатки сил, дошёл сквозь небольшой парк до берега реки, и, убедившись в отсутствии людей и чистоте скамейки тут же упал на неё. — Ты всё-таки здесь. Кэйя прижал руки к лицу и наклонился вперёд, не замечая, как с собственных губ слетает сбивчивый шёпот: «Прости, меня, прости, прости». Слёзы потекли горячими струями сквозь пальцы. Последнее в этом году ласковое солнце светило очень неуместно, жгло глаза, слепя и не давая проморгаться. Он вообще не особенно помнил, когда последний раз было, но сейчас ему безусловно было так хуёво, как не было очень и очень давно. Хотелось сброситься уже в реку — всё равно не выплывет, тут течение, а он совершенно обессилен. Но… Но что? Зачем он вообще делает всё это?