Тошнота

- Кэйя! Кэйя! Выходи во двор, Кэйя! Дилюк всегда был молчалив, но вот звонкий голос Томы Кэйя мог узнать, даже когда из-за собственного болезненного вскрика закладывало уши. - Перестань. Он, должно быть, не выйдет сегодня. Давай зайдём попозже. Кэйя, если бы слышал, мог бы даже представить, как Дилюк выставляет руку перед Томой в элегантном жесте, призывая прекратить крики. Но у Кэйи плыло перед глазами, и он не был способен видеть перед собой ничего, кроме выделяющейся на фоне стен белой батареи, и не мог слышать никаких других звуков, кроме звона в ушах и шлепков провода о кожу. Он ещё долго будет хромать, кричать и срываться на слишком дерзких пацанов в школе, и тщательно прятать под рукавами синей толстовки яркие красные следы. И никогда в жизни он больше не будет злить отца. Он очень-очень постарается. (Папа, умоляю, люби меня). Дилюк будет смотреть укоризненно на ввязавшегося в драку Кэйю, Дилюк самолично растащит парочку и доведёт Кэйю до медпункта ("Нет, отпусти, я не пойду туда") и обязательно потом ему выскажет всё, что думает о таком поведении. Но Кэйя правда близок Дилюку, так что после школы Дилюк принесёт из дома свой новенький, купленный на прошлой неделе футбольный мяч. А потом они, вдали от всех, будут есть растаявшую плитку шоколада, запивая какой-то газировкой ("Мой папа говорит, это вредно" - "От одного раза ничего не будет, просто не говори ему"). Кэйя научит Дилюка, как правильно бить, чтобы не повредить руки. А ещё готовить макароны. Старшая сестра в чужом большом и красивом доме научит запекать курицу. "На самом деле, она двоюродная" - "Какая разница! Она ведь очень вкусно готовит". Дилюк поможет ему собрать вещи, когда Кэйе будет 15. Кэйя давно не умеет плакать, и он делает это впервые, когда спустя две недели понимает, что папа даже не пытается его искать. Кэйя рвёт волосы и раздирает кожу на своих руках, когда спустя два месяца он узнает, что его отец умер. Сквозь пелену истерики он едва ли чувствует на своём животе чужие тёплые руки. Засыпая в тревоге и беспокойстве, с ярко-красными следами под глазами и влагой на щеках он не может осознать, что они с Дилюком лежат в обнимку. Ворочаясь, не осознает, что мешает спать. Просыпаясь утром, не замечает в чужих глазах усталости, зато находит силы сказать, как он бесконечно благодарен. Засыпая ещё несколько недель спустя, впервые за долгое время раздельно, он больше не слышит чужое дыхание, хотя понимает, что их разделяет одна стена. Кэйя в любом воспоминании с того времени сжимает ладонями своё горло и смотрит в потолок, пока из глаз беспрервным потоком текут солёные слёзы. Он проиграл. Проиграл, он, чёрт возьми, проиграл! Его больше не радует курица, которую вкусно готовит двоюродная старшая сестра Дилюка, и спустя несколько дней на похоронах отца он уже не в силах выжать из своих глаз ни единой капли солёной влаги. Он глотает слёзы в своей новой кровати, в чужой ему комнате, в чужом доме и с чужими людьми. Он царапает свою кожу на руках, упираясь мокрой щекой в чистые синие простыни с детским рисунком. Крепус где-то там ещё даже не приехал домой - ему предстоит тяжелая борьба с органами опеки. Дилюк плачет также тихо, в своей собственной комнате, зажимая рот ладонью, чтобы не побеспокоить домработниц. У него очень сильно болит сердце и сжимает внутренности от беспокойства за Кэйю. (Папа, люби меня, пожалуйста, очень сильно...)