Двадцать четыре

18:00 Комната вся в косых тенях от рыжего закатного солнца. Оно такое тёплое и мягкое, словно в октябре на юге. Разве сейчас не октябрь? Кажется, когда они ушли с вечеринки, было начало апреля, но Слава уверен, что пару часов назад за окном Мирона шумела густая листва, на дереве, а во дворе играли дети, словно был разгар лета. Интересно, сколько времени прошло? Они лежат на кровати и бесконечно долго целуются. Делают это так размеренно, словно им никуда не надо спешить, что у них в распоряжении вся жизнь, умноженная ещё на сто лет. Но и это время они бы продолжали так лежать и целоваться. Мирон оставляет засосы на шее, облизывает ушко, гладит Славин живот, сгорает от желания снять с него всю его многослойность. Что он там прячет? Слава отвечает и подставляется, не проявляя активного интереса. Все именно так, как говорил Мирон. Естественно. Словно так и должно быть. Мысли вяло и медленно перетекают друг в друга, обретая жидкие и неуловимые формы. Ни одна в голове не задерживается, вместо них есть только желание вот так лежать, и чтобы Мирон был рядом. Славу не покидает ощущение, словно он оказался в какой-то песне Cigarettes after sex. Это что жидовские штучки или он просто слишком устал? Или? — Так, пошли чай пить. Он мягко отстраняет Мирона и встаёт с постели. Выходит из комнаты и, Мирон по шагам понимает, что закрывается в ванной. Через пару минут до него начинает доноситься звук включенной воды. Мирон безнадежно поворачивается на спину, смотрит в потолок. — Сука, — в сердцах бьёт кулаками по постели. 19:00 — Может яичницу приготовить? — Я не ем яйца. — Макароны с сыром? — Мирон, ты знаешь значение слова веган? Я не ем ничего животного происхождения. — Господи, что же ты тогда вообще ешь, чем тебя кормить? — Мирон внимательно изучает содержимое своего холодильника и действительно звучит озабоченным. — Давай закажем тогда что-то? — Не надо, дольше ждать будем. Давай я сам сейчас приготовлю. Слава на минуту задумывается, прикидывая, что могло бы быть у Мирона. Быстрее всего было бы приготовить суп или какой-то булгур с овощами, вот только хуй знает есть ли у Федорова хоть что-то. — Ого! Замороженные овощи! Ты такое ешь? — внезапно вылавливает из морозилки пакет "мексиканской смеси". — Не уверен, правда, что нормальный срок годности. — Да что им будет. Это ведь овощи. Слава поднимается из-за стола, берет пакет, изучает упаковку, озвучивает ничего не означающий вердикт: — Нормально. Дай сковородку, сейчас приготовлю. У тебя Терияки есть? Мирон не спорит, послушно даёт и сковородку, и полупустую бутылку тоже неопределенного срока годности. Слава вздыхает, но ничего не говорит, разогревает сковороду, ловко помешивает овощи в ней. Мирон не отводит от него взгляда, от мокрого затылка — видимо умывался в ванной, от нежной кожи и следов его, Мирона, ласк и касаний на ней. — Поставишь чайник? — Что? — выходит из ступора. — Да, конечно. Что ты будешь пить? — А какой есть чай? — Хм, черный, с жасмином зелёный, какой-то барбарисовый Гринфилд. — Ты вообще знаешь, что у тебя есть дома? — Слав, я обычно или где-то ем, или доставку заказываю, ну не приучен к готовке, — виновато оправдывается, пока Слава рассыпает по тарелкам овощи и ставит их на стол. Они садятся и в абсолютной тишине приступают к ужину. — Вкусно. — С нормальным сроком годности может ещё вкуснее было бы, — смеётся. 20:00 — Так а почему ты сейчас меня обхаживать начал, а не три года назад, когда с тобой твои иллюминаты связались? Мирон внезапно находит банку домашнего сливового варенья, и теперь Слава с удовольствием наминает его ложкой прямо из банки, запивая чаем. В нем там ничего не слипается? — У тебя попа не слипается? — не выдерживает. — А что тебе до моей задницы? Планы? — щурится. — Намерения, я бы сказал, но тут тебе решать, — звучит так просто, словно они обсуждают это каждый день. А может, и практикуют тоже. Слава решает подумать об этом потом, а пока напоминает о своем вопросе: — Так что там с твоими иллюминатами? — Да никакие они не иллюминаты, — отмахивается. — А кто? — Неважно. Все равно не веришь мне. — Уходишь от ответа. — Да я сам не верил. — А потом? — А потом показали свои исследования. Они столетиями существуют. У них такие базы данных и такой софт для их анализа! Я ахуел. — И все же? — Слава в который раз облизывает ложку. — Хочу тебя поцеловать. В ответ Слава вскидывает брови и Мирону приходится пояснять: — Ты уже полбанки этих слив съел. Интересно, сейчас такой же сладкий на вкус, как они? Слава молчит. Затем отодвигает в сторону банку. — Ну, целуй. Мирон колеблется какую-то долю секунды, а затем убирает в сторону чашки, чтобы не мешали, тянется через стол к Славе. — Сладкий. Попа точно уже слиплась, — подводит итог спустя пару минут, вернувшись на свое место. — А может, я специально, защита от всяких жидов. — Почему ты конфеты не ешь? — меняет тему Мирон. — Я ведь для тебя купил, — искренне удивляется Слава. И почему он раньше не замечал этого хорошего мальчика под броней из острых слов? Почему никогда не пытался его узнать? Созрел, когда уже нет в этом никакого смысла. — Пошли в спальню. — В жопу не дам, — уточняет. — Не надо, хочу обниматься с тобой. — Со стола уберем? 21:00 — Хочу тебя. — Сказал же, что в жопу не дам. — Знаю, что не дашь. Все равно хочу. Озвучиваю желания, как взрослый человек. Мирон забирается руками Славе под всю его многослойность. Зацеловывает. — Чувствую себя Филей, — смеётся в ответ. — Филей? — Да, моим котом. Я иногда его зацеловываю. Он ничего не подозревает, лежит или идёт по своим делам, а я хватаю его и зацеловываю. Теперь знаю, как это. — И как? — Мне? Хорошо. — Хорошо. — Но в жопу все равно не дам. — Да понял я, понял. 22:00 — Почему ты просто не сказал, что хочешь со мной переспать? Что я, не понял бы? Не посочувствовал бы? Не проявил бы участие к старшему товарищу по цеху? — Потому что если бы все так просто было. Они лежат в кровати прижавшись друг к другу. — Ты что, квартиру переписал? — На кого? — На своих иллюминатов. Мамино золото заложил? Ты расскажи, подумаем, может, смогу чем-то помочь. Мирон смеётся и прижимается к Славиному плечу. Кожа горячая, обжигает. Наконец справляется с приступом веселья, нависает над ним, не отводит взгляд и очень серьезно говорит: — Я очень ценю твое участие. Спасибо. — Мир? — М? — Почему ты сейчас мне все это рассказываешь? — Потому что пришло время. И я не хотел, чтобы ты от них это узнал. Лучше от меня. — Пришло время чего?