Яма и его дрянолин

Случай окончательно разобраться с Полторашкой представился в тот же день, на рукопашном. Не то чтобы Яма всё заранее спланировал, просто повезло — ну, во всяком случае, это он поначалу так подумал, что повезло. Обрадовался даже. Знал бы, чем на самом деле всё обернётся — вообще бы на рукопашку в тот день не ходил. Перетоптался бы. И пусть сержант ещё дополнительными дежурствами награждает, даже на сортире. Самые паршивые наряды лучше, чем тот кошмар, которым для Ямы в тот день рукопашка закончилась. Не ожидал он от судьбы такого подвоза. Ну совсем. Всё ведь поначалу довольно удачно складывалось. В драках, что с оружием, что с голыми руками, Яме отродясь равных не было. Без оружия — так оно даже и сподручнее получается. Если кураж прёт, то винтовка там или плазмомёт какой часто и вовсе мешаются. Где там упомнить, за что держать да на какую кнопку жать, когда кураж и дрянолин аж из ушей? Вот и лупишь дорогущей техникой по подвернувшейся образине, словно не винтовка это, а простая штакетина, из забора выдернутая. А прапорщик потом глаза пучит и визжит, словно кастрируемый поросёнок, и сержант ругается за порчу казённого имущества. И опять бедному Яме вместо бонусных плюсиков наряды вне очереди. Нет уж! Без оружия — оно спокойнее. А ежели кураж вдруг в иную сторону потянет и широкая душа большего запросит — то разжиться какой-никакой дубасительной хреновиной несложно. То увесистое и габаритное, что первым под руку подвернётся и не слишком серьёзно к основанию приваренным окажется — то и подойдёт. Яма не привередливый. Как-то, помнится, ещё во время учёбки в охотку погонял ребятишек из спецназа. Показалось ему, что они между собою по его поводу посмеивались. Косились ещё к тому же, нехорошо так косились. А Яма такого не любит. У него от такого сразу что-нибудь в башку бьёт, не дрянолин — так моча. Ну и подошёл — разобраться. Слово за слово… А они тоже не шиком бриты, приёмчики там, подсечечки… Уронить попытались. Да только Яму фиг кто уронит, кишка тонка. Яма сам кого хочешь уронит. Прежде, чем Яма своё взрослое имя получил, ему многих об себя уронить довелось. Оттого-то и именем своим он гордился, оттого-то и на Полторашку обиделся всерьёз. Ибо о святое она язык свой грязный теребить стала. Да к тому же с подвывертом. Сравнить его гордое имя и ту вонючую котловину у забора, это же надо додуматься было! Такого Яма не прощал. Он мужик хотя и простой, но с понятием. Вот и тогда, в столовке учебной. Не стал он с приёмчиками заморачиваться. По-простому выдрал металлический стол, ухватил его за единственную ножку — и пошёл гонять спецназовцев по всему спальному корпусу. А стол тот, между прочим, четырьмя болтами к полу прикручен был. И каждый болтик — в ладонь длиной и толщиною в большой палец. Ямин палец, это понимать надо. Хорошие такие болтики, за них потом отдельно от прапорщика влетело. Ну и за стол, конечно, Яма ведь его сильно помял, пока промахивался. Крышка чуть ли не воронкой свернулась, даром что тоже металлопластиковая и вроде как ударопрочная. Позже, когда дрянолин слегонца подвыветрился, а спецназовцев из-под диванов и шкафов повынимали и подоставали с карнизов, Яма под распекания сержанта и прапорщика вздыхал, опускал голову и вид делал, что осознал и прочувствовал, а про себя гордился. Стол с четырьмя болтами — это, пожалуй, покруче той секвойи будет, которой папаня все уши прожужжал. Да и весело было этих придурков из тумбочек выколупывать, приятно вспомнить. Так что занятия по рукопашному бою Яма любил поболее многого прочего в новой жизни. Ну, может быть, чуть поменьше, чем отражения нападений лезущей из провала нечисти — но уж точно больше, чем никому не нужные уроки, на которые их всем взводом гоняли чуть ли не каждый свободный день. Зачем мужчине уметь считать? Чтобы все подумали — какой он жадный? Это женское дело! Им, конечно, считать надо, им хозяйство вести и всё такое. Но мужчине-то зачем? А вот подраться с приличным человеком — самое что ни на есть мужское занятие. Или с не очень приличным… Поначалу Яме повезло не то чтобы сильно — его поставили спаринговаться с рыжим недомерком по имени Арик. Яма было даже расстроился слегка, что помахаться как следует не удастся — ну не бить же в полную силу эту вот мелкую шмакодявь? Да и воспоминания о тоже рыжем (везёт же Яме на рыжих!) немце ещё совсем свежие. Хотя немец, конечно, сам виноват, что нарвался, никто его не заставлял лезть, ежели хлипкий такой. Но всё равно неприятно как-то. Вот и сейчас — стоило Яме углядеть перед собой рыжую шевелюру, как всё удовольствие от предстоящей драки испарилось быстрее, чем случайно оброненная Ма монетка в папанином кармане. Но тут рыжий совершил ошибку. Стрельнув глазами по сторонам — слушают ли? — он демонстративно принюхался и спросил нарочито громко: — Яма, это ты что — меня так боишься? Или просто от вчерашнего не отмылся? Ржали все. Яма ничего не ответил. Засопел только и мысленную зарубочку сделал. Но сразу в драку не полез. Ждал сигнала к началу спарринга. То, что в армии абсолютно всё можно делать только лишь по сигналу, Яма усвоил быстро… Позже, когда окровавленного и переломанного рыжего утащили в санчасть, Яму, выбешённого до белых глаз и пены изо рта, с трудом удерживали четверо. В том числе, кажется, и сержант — не случайно же локоть потом вправлять пришлось. Впрочем, тут непонятно. Если сержант был именно тем человеком, который выдернул Яме руку — то как он сумел ударить в челюсть его же? А другой кто вырубить Яму бы не смог. Так что в челюсть — это точно был сержант. Яма видел, на что сержант способен. И никогда не сможет забыть висящего над пропастью штурмовика в полной экзо-броне, местами поплавленной, но вполне себе боевой. И сержанта, застывшего на самом краю обрыва. И тишину… Тишина стояла просто жуткая, только отдалённый шум реки на дне провала да слабое поскрипывание плохо подогнанных сочленений брони. Яма не знал и знать не хотел, чем тот несчастный боевик провинился. Раз наказывают — значит, заслужил. Сержант держал его над пропастью на вытянутой руке. Не напрягаясь. Словно кутёнка, а не здорового мужика под два метра ростом — над краем обрыва видна была лишь верхняя часть, голова и тело до бёдер, ноги же уходили вниз, их Яме видно не было. И ладно бы просто мужика, хотя такой здоровяк наверняка не меньше двухсот фунтов весит, так ведь к тому же и в полном облачении, которое само по себе потянет ещё на сотню как минимум! И держал-то сержант неудобно так, за краешек нашлемного гребня. Он же скользкий, гребень этот! И не выступает почти, как за него подцепить-то можно? Только кончиками пальцев. Но кончиками пальцев ты попробуй даже пустую ее удержи, эту броню! Яма поначалу так и подумал, что сержант именно пустую зачем-то над провалом проветривает, но потом углядел под прозрачным забралом перекошенную полуобморочную морду хозяина — и обмяк за кустами, пошевелиться боясь. Физику Яма не знал совсем. Но нутром чуял в сцене на обрыве что-то неправильное до тошноты. Когда человек держит на вытянутой руке нечто, раза в три превосходящее его самого по размеру, и при этом сам ни за что не держится и даже не отклоняется, чтобы уравновесить, спокойненько так стоит, расслабленно даже, — тут не надобно никакой физики знать, чтобы проникнуться всей запредельной жутью происходящего. Сержант молчал, разглядывая провинившегося. Руку он при этом держал абсолютно горизонтально, хоть с уровнем проверяй. И словно бы совсем не уставал. Провинившийся, вытянувшись по стойке (виське?) смирно, тоже молчал, только бледнел с каждой секундой всё больше и глаза всё сильнее закатывал. Потом сержант так же молча одним движением выдернул его из пропасти и швырнул на камни. Вот тут уже провинившийся заскулил, заелозил конечностями, подтягивая их к животу и постанывая, в клубок свернулся. А сержант как-то странно подёргал ногами, словно городской прохожий, жарким летом в расплавленный асфальт наступивший, да и пошёл себе. Слова худого не сказал. Яма потом осмотрел то место, где он стоял. Уважительно ощупал углубления, выдавленные сержантскими ботинками в тёмном граните. Аккуратные такие, четкие, каждая рельефинка подошвы видна. Словно в мокром песке, а не в материковой скале вовсе. Потрогал Яма ещё теплые края этих отпечатков — и понял, что самому ему сержантом не бывать. Во всяком случае, не в штрафбате. Тут вакансии не предвидится на ближайшие лет двести. Вряд ли с таким сержантом может хоть что-то случиться. Хоть в рейде, хоть где. Услышав же от кого-то, что сержант — последнее достижение науки, Яма и вовсе порадовался за собственную смекалку да предусмотрительность. Если сержант ещё и в Науке дока — с таким куда выгоднее заодно держаться, а то окажешься невзначай куколкой на особой полочке. Тогда уже поздно жалеть будет, что не постарался вовремя. Вот Яма и старался. А рыжий Арик… он сам виноват! Во-первых, нарывался. Ну, Яме и пришлось его поучить малёхо. Не спускать же такое всякому, да тем более — перед всеми. Но сильно калечить его Яма вовсе не собирался. Швырнул пару раз на землю — и всё. Лежи себе. Лежачих Яма не бьёт, что он — зверь, что ли, какой? Пнул бы пару раз для порядку, да и успокоился. Кто просил этого рыжего засранца снова и снова подниматься?! Да ещё и огрызаться в ответ! И словечки всякие обидные придумывать, да с подвывертом каждый раз, и носом крутить многозначительно. А Яма — не железный, терпеть такое от всякого! У Ямы — дрянолин. Ну, уронил ещё раз. Уже основательнее. Чтобы прочувствовал этот придурок каждой косточкой. Проникся чтобы и понял — пора уняться, иначе могут и всерьёз покалечить. Добротно так уронил. Душевно, можно сказать. И что? Этот рыжий недоумок хоть что-то понял? Как бы не так! Казалось бы — чего непонятного? Полежи немножко, утихомирься, смири никчемушную гордыню — ну куда тебе поперёк Ямы? Сам же понимать должен, что это всё равно как птенчику на гиену жёлтый клювик раззявить. Ну смешно же! Так ведь нет же. Встречались Яме и ранее непонятливые, но этот рыжий все рекорды побил. Не сломай ему Яма ногу — так бы, наверное, и продолжал каждый раз подниматься, сплёвывая осколки зубов и размазывая кровь по стремительно опухающей роже. Вот же придурок! Яма-то ведь к тому времени уже в боевой раж вошёл и ничего не соображал, это ж понимать надо! Такое с ним редко случалось, но уж если довели — в родной деревне прятались все, наученные горьким опытом. Он бы и этого рыжего убил, не остановился. И ничуть не жалел бы потом — а доводить не надо! Если бы сержант так вовремя не вырубил ударом в челюсть.