XII. California Dreamin'
8 марта 2025 г., 13:29
Примечания:
Дорогие дамы, поздравляю с международным женским днем! Будьте здоровы и счастливы! Пусть ваша жизнь будет такой же яркой, как множество цветов, которые принято дарить в этот праздник!
5 апреля, 1993.
Иногда бывают такие дни, когда все валится из рук. И начало апреля для Вакасы оказалось просто несносным. На мартовских каникулах, пока составлялись списки учеников в новых классах, он успел вывихнуть плечо, получить по лицу и одновременно слечь на несколько дней с жаром. Что уж сказать, увлекательное выдалось время! Если рассказать кому, то точно позавидуют. Однако напасть никогда не ходила одна. Перетерпев боль, пока отец вправлял ему плечо, пролежав в забытии почти до окончания каникул и выслушав кучу нравоучений о том, какой же он безответственный, Вакаса узнал, что учебный триместр начинался раньше, чем ожидалось в начале весны. Он-то надеялся успеть послоняться по улицам и встретиться с друзьями, чтобы нанести ответный визит ребятам, которые расхрабрились и решили зайти на их территорию. Вакаса до скрежета зубов хотел отомстить тем, кто позволил себе даже пальцем его коснуться, не то что почти сломать ему руку. Оставалось только одно — прогуливать. Несчадно, как в прошлом году, когда отец выпорол его до той степени, что невозможно было пошевелить ногами, а щеки оказались съедены настолько, что рвота у Вакасы почти вся состояла из крови. Но вот, пятого апреля, Имауши съел на завтрак рис, взял сумку и отправился в школу, пересиливая свое бунтарство и кипящий внутри гнев. Прошлым вечером он попробовал ударить грушу в своей комнате и его плечо разболелось до той степени, что хотелось взвыть. Ни о какой драке речи быть не могло. К тому же, отец, стоявший у окна и затягивающийся очередной сигаретой, пристально наблюдал за тем, куда Вакаса шел. Стоило ему уйти с нужного курса, как вечером домой уже можно было не возвращаться. Как же Вакаса этого хотел! Бросить этого старика, а лучше и вовсе убить, забыть путь к этой многоэтажке или вообще сжечь ее ко всем чертям! Имауши засунул руки в карманы новенькой черной кофты с эмблемой своей банды и раздраженно пнул камень. Солнце постепенно согревало улицы города Йоно, еще не объединенного с Уравой и Омия в Сайтаму. Пахло весной: свежей, юной и манящей на авантюры. Вакаса не оглядываясь шел к станции вместе со стройным рядом офисного планктона — все в обязательно серых костюмах, с одинаковыми прическами, похожими на горшки для цветов, и в начищенных черных туфлях. В руках у этих людей людей обычно были потрепанные портфели с невероятно важными бумагами, а за плечами рюкзак с обедом от жены. И пахло от этих людей спиртованным одеколоном, и изо рта воняло гнилью. И вообще все было так скверно, что у Вакасы разболелась голова. Он стоял в переполненном вагоне поезда, следовавшего из Йоно в Токио, и чувствовал, как в ушах начинало неприятно звенеть. Единственное, что спасало его, давало такой необходимый глоток воздуха — пейзаж за окном, который он иногда мог увидеть за плечами более высоких людей. Голубое небо оказалось почти незапятнанно облаками, а ласковое солнце пригревало серые нескончаемые многоэтажки, и казалось, что все не так уж и плохо в этом чертовом вагоне. И в его паршивой жизни. Однако, прежде чем Вакаса получил возможность ступить на твердую землю, он почувствовал, как чья-то рука с растерянным энтузиазмом доли секунд изучала его сумку, а после — легла сперва на бедро, а затем огладила его зад. Нагло, фанатично. В это же мгновение Вакаса обернулся и с возгласом «Эй!» наткнулся на улыбающееся лицо седеющего мужчины. Его лицо — морщинистый изюм без глаз — было словно бы похотливой мерзкой маской, ни на йоту не изменившейся даже когда его уличили в содеянном. Мужчина поднес к губам указательный палец и сильнее сжал ладонь второй руки. Вакаса испугался. Его обуял животный страх, заставляющий сердце в груди колотиться. На улице можно было много с чем встретиться: Имауши видел и кровь, и сломанные конечности, и мальчиков выворачивающих руки кричащим девочкам, и как мальчишки топили маленьких котят. Вакаса часто встречался с актами насилия. Вакаса часто слышал о них в новостях в телевизоре отца. Но никогда не думал, что это насилие настигнет и его. Настигнет вот так: в обычный понедельник, в утренний час пик, пока небо такое голубое, а солнце так приятно согревает мир; пока в воздухе витает надежда на самое лучшее, а сидящая перед ними женщина сдвинув брови к переносице спит. А даже если и думал, что может оказаться жертвой, то полагал, что улица закалила его, и он сможет сразу же дать сдачи. Но Вакаса испугался. Он не схватил мужчину за лацканы его мерзкого пиджака, не вцепился в сальные волосы и не приложил его виском о пластиковую ручку на сидении. Имауши не мог пошевелится. Он смотрел на незнакомца и видел в его черных глазах самого дьявола, плавящегося в собственной огненной геене. Не получалось ни вздохнуть, ни проглотить ком, застрявший в горле. Однако, поезда имели свойство останавливаться. Вагон резко тряхнуло, мужчина оступился и оказался утянут в бездну толпой людей, потерявших равновесие. Мягкий женский голос объявил, что поезд подъехал к станции «Шибуя». Вакаса, распихивая планктон локтями, панически торопился оказаться на улице, а когда его нога ступила на твердый асфальт, то побежал. Он бежал, бежал, бежал… Пока его легкие не начали гореть, а ноги совсем не онемели. Вакаса уперся руками в колени и жадно глотал ртом воздух. Ему до ужаса захотелось закурить, снять с плеч тот груз, который не смогло взять на себя отчаянное бегство, но пачка сигарет в его сумке оказалась пуста. Тогда он стер накопившиеся в уголках глаз слезы от той невыразимой ярости, присущей униженному перед самим собой человеку, и огляделся — над головой шелестели кроны уже зеленых деревьев, с одной стороны серое ограждение и дорога с вечно спешащими машинами, а с другой — бетонный забор. Станция осталась где-то далеко позади, за несколькими поворотами и, казалось, за целым городом. Впереди приветливо улыбался маленький магазинчик, который располагался за углом дома у школы Вакасы. Имауши победно вздохнул и на негнущихся ногах побрел к магазину, будто мотылек на свет. Его плечо предательски ныло, напоминая о себе, как о старом друге, перед которым был долг в тридцать йен. — Старикан, дай прикурить чего-нибудь, да подешевле, — сказал Вакаса, пригибаясь перед норэн у входа. В этом небольшом продуктовом работал добрый, но уже совсем старый и слепой мужчина, который даже в очках не мог различить кому он и что продавал, и такие школьники, как Вакаса часто пользовались его слабостью. Иногда им даже жалко было оставить ему йену, и вместо денег они оставляли мелкие камни и листья, а затем убегали, показав язык правосудию. — Добро пожаловать, — разминая плечо, Вакаса даже не увидел, что перед ним стояла женщина. Строгая, темноволосая и громогласная. — Остались только «Hope» на десять штук в упаковке. Она раскладывала вещи под кассой и разговаривала с ним, не поднимая головы. — А где господин, который держал эту лавку? — Еще на прошлой неделе помер, — бодро ответила женщина на его бестактный вопрос. Она поднялась на ноги и даже подпрыгнула, словно резиновый мячик. — Будете брать сигареты? С вас триста йен. Вакасу будто бы вновь ошпарили кипятком, с великим наслаждением проходясь по всем его ожогам, оставленных утром. — Как помер? — бессвязно пролепетал он, встречаясь с ее черными глазами. Что-то внутри Вакасы оборвалось, и усталость сменилась опустошением, которое всегда наступает, после столкновения со смертью. У всех бед черные глаза. У смерти, наверняка, тоже. Женщина оказалась выше его почти на голову, и когда она поняла, что имела дело с совсем еще школьником, то ее доброжелательность тут же улетучилась. На ее место пришли злость и раздражение: — Ах ты, паршивец! — взревела она. — Какие тебе сигареты?! Удумал! Выметайся! Вакаса не заметил, как в ее руках появился растрепанный грязный веник. Женщина с силой взмахнула им, так и норовя ударить его по плечу. Он услышал смешок и, выбегая из магазинчика, увидел девочку, беззаботно жующую острое соевое мясо с прилавка. Гримаса на ее знакомом худом лице была пренеприятная. Она будто бы смотрела на казнь вора и была готова пнуть его голову, улетевшую с эшафота в толпу людей, словно приз. Все время, оставшееся до классного часа, Вакаса провел в кругу своих товарищей у умывальников рядом со стадионом. Погода стояла солнечная, и даже тонкая женская сигарета, которую Имауши стрельнул у одного из хилых старшеклассников, идя по кругу мальчишек с тонкой струйкой дыма и сладковатым ментоловым запахом, дарила всем собравшимся небывалое наслаждение. Они даже остановили только одного из ребят своей параллели и всего лишь отобрали деньги на обед, не особенно угрожая и не прибегая к физическому насилию. Так уж солнце смягчило их вздорный нрав и успокоило бурлящую молодую кровь. Имауши позабыл об утренних неурядицах. Оставалось лишь хорошенько выспаться за первую половину дня да ткнуть один из четырех вариантов ответа на входном тестировании, но госпожа Судьба не только была повернута к Вакасе спиной — она отшатнулась от него, как от прокаженного. Все дело было в волосах: коротких и выкрашенных перекисью. Вот чье знакомое лицо увидел Вакаса. Они вновь были в одном классе. Как же Имауши не узнал ее сразу, еще в магазинчике! Хиираги Хэбико не любил никто. У нее было узкое треугольное лицо, темные любопытные глаза и невыносимый, буйный характер, и училась она, черт ее подери, очень хорошо. Так всегда и случалось, что сообразительных и самоуверенных людей, которые, сами того не осознавая, отделяются от общества, никто никогда не любил. Все старались задавить их, переломать каждую косточку в их позвоночнике и напичкать рот всевозможной грязью. В те времена Вакаса много кривил душой. Погрязнув в лицемерии, он ослеплено поддавался настроениям общества, и его злило когда кто-то (Если, конечно, это был не он сам или не его близкие товарищи) шел против положенных устоев и пытался выделится. Ведь переведись все мужчины в серых костюмах и с рюкзаком на перевес, на кого оставалось злиться ранним утром и кого стоило проклинать жарким вечером? Вакасе всегда хотелось дернуть Хэбико за ее рыжую пальму на макушке. Да так сильно, чтобы оторвать ее. И вот, случай представился. Он по обыкновению вошел в класс, еще несколько пустой, и глазами выискал место у окна за последним столом — его любимое место, куда не падает взор учителя, свободное от криков на перерывах и удобное для праздного созерцания неба. Все в прошлом классе знали, что этот стол занимать было нельзя, но только не Хиираги Хэбико. Видимо, она провела столько часов в кабинете директора, получая выговоры за свой внешний вид, что правила, установленные Вакасой среди их параллели, не были ей известны. Однако, незнание не освобождает от ответственности. Вакаса остановил своих товарищей рукой и подошел к Хиираги. — Свали, — приказал он, опираясь на деревянную крышку стола. — С чего бы? — лениво поинтересовалась она, не сводя глаз с проплывающего по небу пухлого облака. — Свалила быстро. Хэбико не отреагировала. — Глухая? И опять. — Что непонятного?! — Вакаса повысил голос и почти навис над ней. Хиираги лишь засунула в ухо мизинец и поковыряла им там. — Кричишь, как девчонка, — пробормотала она, затем все же соизволив повернуть к нему голову. — А, это ты. Малолетка, которому тетушка не продала сигареты. И когда Хэбико озорно высунула язык, товарищи Вакасы рассмеялись, а сам он не выдержал. Ему было стыдно и досадно от того, что из всех людей на земле именно зоркий глаз этой девчонки увидел это. Имауши рывком схватил ее за ненавистную пальмочку и рывком стянул со стула в проход. — Свалила, я сказал. Он никогда не бил девочек, и не собирался начинать. Но разнится любил. К тому же, можно ли было эту дуру считать девочкой? Ребята восторженно заулюлюкали, и Вакаса, не выпуская из рук волосы Хэбико, сел на освободившийся стул, а затем поднял ее лицо так, чтобы видеть ее глуповатые большие глаза. Она так и осталась сидеть на полу, темная юбка ее задралась, а из носа по бледной коже текла алая капля крови. Видимо, падая, Хиираги ударилась о соседний стол. — Твое место здесь, — Вакаса сильнее потянул ее за пальмочку, носком ботинка пытаясь поддеть край юбки, чтобы опустить ее. У него это получилось, и ткань легла на ее бедро, скрывая темное нижнее белье. — Поняла, тупица? Не услышав ответа, он тряхнул ее голову, полагая, что Хиираги была слишком ошарашена, чтобы говорить. Она не сопротивлялась. Но когда ее лицо вновь оказалось обращено к нему, она улыбнулась, сверкая острыми, как у акулы, зубами. — Тявкать будешь у маминой груди! — воинственно вскричала Хэбико и с сумасшедшим визгом вцепилась в волосы Вакасы. Она ударилась лбом об его лоб и они вместе повалились на пол.***
— Опять отделали, малёк? — усмехнулся Дирижер и стукнул Вакасу по лбу банкой ледяного пива. Он был тупым и высоким, волосы его всегда были зализаны назад, а изо рта воняло чесноком. Дирижер был главарем банды, которая занимала большую часть Востока. Неприятный тип, но ввязываться с ним в спор было еще неприятнее. Вакаса забрал пиво из его рук и вежливо поклонился, чувствуя, как внутри что-то разрывалось от подступающего гнева. Вакаса был младшим из всей шайки, орудующей по восточной части Японии. Главари других банд вокруг него были просто неудачниками, неспособными ни на что, кроме преступлений. Иногда Имауши задавался вопросом, закончили ли они все хоть один класс начальной школы. Еще больше он сомневался в том, что Дирижер умел читать. Он всегда просил это делать Цзяцзя — маленького китайца, который носил тонкие усики и постоянно шепелявил. Всем этим отбросам было далеко за двадцать. Только лишь Сэйери, которого на английский манер остальные звали Сэй, оказался выпускником старшей школы. Что он забыл в этом Богом забытом месте, Вакаса мог только догадываться. Во всяком случае, Имауши видел их троих и еще шестерых ублюдков один раз в месяц, но было этого более чем достаточно, чтобы ненавидеть всех девятерых. Собрания главарей банд Востока проводились в первый понедельник месяца, когда «Море и Девочки» пустовало и Дирижер мог бесплатно занять вип-комнату на втором этаже в конце коридора — длинного, пропахшего едкими сигаретами и грязного от мусора и всевозможного рода жидкостей. Комната же была небольшой и темной. Стены там были выкрашены в красный, с трех сторон их подпирали грязные, плешивые диванчики, на четвертой располагался аппарат с караоке. Караоке входило в отдельную стоимость, и им никогда никто не пользовался. Не за этим снимали комнату в «Море и Девочках». А посередине стоял невысокий прямоугольный столик, над ним — низкая круглая лампа на толстой цепи. На столе всегда были банки из-под пива, джин и пара пепельниц. Напившись, все закидывали на него грязные ноги. Вакаса всегда сидел в середине. Дирижер не любил, когда он пропадал из вида. Нет, не из-за беспокойства за шкуру несовершенного мальчишки. Дирижер считал забавным делать из Имауши козла отпущения, особенно когда Цзяцзя выполнял свою роль рассказчика и закрывал меню. — Ну что, надрали тебе зад? — посмеялся Дирижер, с размаху усаживаясь на диванчик рядом с Вакасой. — Отвечай: да или нет?! В одной его руке был стакан с джином, а другой он схватил Вакасу за плечо и притянул к себе, словно старый друг. — Моих ребят работа! — похвастался Сэй, поднимая банку пива. Рядом с ним сидела прелестная блондинка, и отвлечься от ее губ ему было очень сложно. — Прости, брат. Они же не со зла! Весна! Дирижер рассмеялся. — Теперь порядок? Все уладили? — спросил он, пихая в руки Имауши джин. — Или ты все еще злишься? По глазам вижу, что злишься! Хочешь дать сдачи? Врежь этому ублюдку, малёк! Вакаса поджал губы. В любое другое время он бы накинулся на Сэя с кулаками, но его больное плечо, сжатое пальцами Дирижера, заныло, а весь его мир теперь состоял из запаха чеснока. И лучшего побега, чем выпить, предложенный джин, не было. Имауши зажмурился и поднес стакан к губам, а затем опрокинул его, делая большие глотки. Невозможным оказалось даже вздохнуть. Горло невыносимо жгло, и на языке оставался горький вкус спирта. — Не злюсь, — выдохнул Вакаса и закашлялся. В голову ударило неприятное, мерзкое тепло, которое оставляло шум в ушах и мылило картинку перед глазами. Он кашлял так долго, что казалось — еще немного, и легкие у него выйдут через рот. Дирижер заливисто смеялся, откинувшись на спинку диванчика, и стучал пятками своих грязных ботинок о пол. Цзяцзя гиеной вторил ему. Поистине, у смерти были черные глаза. Как же это было тошнотворно! Дверь в комнату со скрипом открылась. В пелене сигаретного дыма и звуках музыки никто даже не придал этому значения, пока тощий официант не объявил о своем вторжении. Дирижер подался вперед и разогнал рукой сигаретный дым над столиком. Утирая рот рукой, Вакаса прищурился и увидел трех девушек, выстроившихся в ряд у аппарата с караоке. Все они, словно сестры, были одного роста, но та, что стояла в дальнем углу, имела более мальчишеские, угловатые, даже детские черты. Вакаса бы мог сказать, что эта девочка смахивала на любого из его одноклассников в юбке и белье, набитом ватой. Он с отвращениям поморщился этому сравнению. Девушки на собраниях не были редкостью. Часто за вечер они и вовсе менялись несколько раз. Одни приходили, другие исчезали. Иногда одни, иногда уводя за собой таких отбросов, как Сэй. Вакаса не понимал, чего они здесь искали. Нет, понимал, конечно. Но не мог найти причин, по которым им нравилось садиться на незнакомцев и вслед получать сифилис. Он был уверен, что у одного только Дирижера болячек было столько, что он мог умереть хоть послезавтра. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Вакаса мало знал о том, что такое этот самый «сифилис» и другие весьма неприятные заболевания. Дирижер взял из пепельницы недокуренную сигарету и положил ее в рот, а затем раскурил, рассматривая девушек. — Аншлаг, — заключил он, довольный, словно сытый кот. Полчаса назад к ним присоединились только две дурнушки, а теперь, по-видимому, было из чего выбирать. — Цзяцзя, будь гостеприимным, подними толстый зад и освободи место. Цзяцзя, сидевший по его правую руку, поспешно, но не без неудовольствия поднялся и подвинулся к краю дивана, однако даже так места на троих бы им не хватило. Дирижер поманил девушек рукой, и они одна за другой в коротких ярких юбках, похожих на обертку конфет, прошли по узкому проходу, сталкиваясь с чужими коленями и острым ребром крышки стола. У первой девушки в розовой юбке и высоких сапогах было удивительной красоты лицо и шелковистые темные волосы. Вакасе показалось, что она сошла с фотографий в модном журнале, и тогда он понял, кто станет добычей дирижера в этот вечер. Незнакомку в оранжевой юбке он почти не видел, ее лицо скрывалось в полумраке за лампой, да и сидела она около колонок, так что нельзя было различить даже ее голоса. Но все в ее ногах было прекрасным. Особенно острые колени. Широкоплечая девочка же шла последней. Места на диванчике ей не досталось, но, было похоже, что оно ей и не было нужно. Не мешкая, девочка подошла к Дирижеру и играючи опустилась на его колено. Тогда Вакаса, наконец, смог ее рассмотреть. Совсем еще ребенок, точно его ровесница, она была в косухе, которая, казалось, больше нее на десять размеров; бандана туго сидела на голове, а из-под нее выглядывали непослушные рыжеватые волосы. Глаза у девочки были накрашены черным, как у панды; на губах — черная размазанная помада, а в ушах большие серьги-кольца. Она кокетливо, по-хозяйски закинула ногу на ногу и обняла Дирижера за шею, и была настолько обаятельной в полутьме, что его рука сразу же легла на ее бок, пробираясь под куртку к коже между топом и юбкой. — Смените пластинку, тошно уже! — потребовал кто-то, и Вакаса отвлекся от внимательного наблюдения за ладонью Дирижера. Это был Хикару, который потягивал пиво и курил, как паровоз. Он был самым старшим, носил старые шлепанцы и всегда оставался у себя на уме. Никто не знал, будет ли он еще мгновение в себе или сразу же пустится на остальных с кулаками. Казалось, даже Дирижер его боялся. Обычно за вечер они не слушали больше трех песен на повторе, которые со своего плеера включал Сэй. Это всегда оказывались старые, заслушанные всеми до дыр композиции «Битлз». — Что хочешь послушать, дорогуша? — спросил Дирижер, обращаясь к широкоплечей девочке. Она тут же повернулась к комнате и чуть ли не крикнула: — «California Dreamin'», раз у вас вечер ностальгии! — а затем приблизилась к лицу Дирижера и прошептала: — Если можно, пожалуйста. — Сэй, — распушив свой павлиний хвост, позвал он тоном, который не требовал пререканий. — Ты все слышал. — У меня ее нет. Откуда я, ко всем чертям, достану это дерьмо? Девочка ловко забрала дымящуюся сигарету из пальцев Дирижера и озорно улыбнулась, схватив ее передними зубами, а затем глубоко затянулась. Кончик сигареты ненадолго вспыхнул, и пепел, вальсируя, полетел на черные мятые брюки Дирижера. — А я слышала, что диджей внизу может достать все, что угодно, — она выдохнула облако дыма и сощурилась. — И ты бы слышал, если бы у тебя из ушей не лилось дерьмо. — Иди к черту, — Сэй показал весьма неприличный жест, но поднялся на ноги. Когда он ушел, раздраженно хлопнув дверью, Дирижер ухмыльнулся. Все это казалось ему, по-видимому, очень забавным. Вакаса же с ужасом вжался в спинку диванчика. В голове у него что-то неприятно пульсировало, и пустой стакан в его руках подрагивал. Вакасу мутило. Справа от него, немного задевая носком сапога его ногу, сидела Хиираги Хэбико. Она, черт побери, сидела на коленях Дирижера. Его одноклассница. Из всех людей в этом чертовом мире это была она и ее дурацкие рыжие волосы. Эти глаза, повадки, улыбка и голос — все было в ней таким знакомым, напоминающим о другом мире. Мире, где был отец, где была школа, где были правила и чистота. И одновременно все в ней оказалось таким чужеродным и отторгающим, грязным и опасным для Имауши. Он смотрел, как Дирижер уточнил, совершеннолетняя ли она. Сделал это ради шутки, с иронией. Ему было плевать, наливает он грудничку или ученице средней школы. Он был отбросом. Тупым отбросом. Цзяцзя отобрал у Вакасы стакан и на четверть наполнил его джином. Хэбико замешкалась лишь на мгновение, любопытство в ее озорных темных глазах на мгновение сменилось животным страхом. Тогда их взгляды встретились. Вакасу пробил озноб. Цзяцзя наливал и двум другим юбкам-конфетам, но Имауши не мог следить больше ни за кем, кроме Хэбико. Она выпила одну порцию, затем вторую и немного пива. Ее глаза заблестели, а движения приобрели слабость. Тогда Дирижер притянул ее ближе и принялся целовать. Сначала он, конечно, что-то шептал ей на ухо, но очень скоро начал прикасаться. Прикосновения его были влажными, мерзкими. Вакаса мог ощутить, насколько Хэбико было неприятно. Она отталкивала его, но из-за слабости в руках у нее ничего не выходило. Имауши смотрел, как Дирижер удерживал ее силой, как слюнявил ее рот, как его рука ползла вверх по голой коже ее бедра. Он смотрел и вспоминал безглазое морщинистое лицо старика, которого встретил этим же утром в метро; его гадкую улыбку и ошпаривающие, противные до дрожи прикосновения. Вакаса не выдержал. — Хватит! — крикнул он, вскакивая на ноги. Мир перед его глазами тут же сжался и поплыл в сторону так неожиданно, что ему пришлось ухватиться за спинку диванчика, чтобы не потерять равновесие. Дирижер лишь ухмыльнулся, но отвлекся от Хэбико. — Ублюдок, — второй рукой Вакаса толкнул его в плечо. — Она и средней школы еще не окончила! Слепой, что ли?! — Так вы все-таки знакомы, — от него ужасно несло чесноком. — А я думаю, почему ты так жадно смотришь. Не хватает домашних фильмов на кассете у отца? Или, выходит, она — твое мясо? — Отпусти ее, ублюдок, — наседал Имауши. — Тебя посадят. — Кто? Ты что ли, сопляк? — Дирижер почти хохотал, еще крепче прижимая к Хэбико к себе. — Или она напишет заявление? «Я, несовершеннолетняя шлюха, приперлась в клуб и напилась!». Так будет? Вакаса почувствовал, как весь гнев и ненависть, питавшие его нутро, подступили к горлу, обжигая его, словно рвота. Он взревел и бросился на Дирижера, чтобы ударить его по лицу. Изуродовать так, чтобы можно было натянуть его мерзкий, дрянной рот на задницу. В это мгновение Вакаса понимал Хикару лучше всех на этой планете. Ублюдки не имели права на существование. Вакаса был готов вырвать зубами трахею каждого из верхушки Востока. Но его, пьяного и почти не стоящего на ногах, схватили первыми. Сначала ударил Цзяцзя, потом кто-то еще, потом Хикару, у него всегда была тяжелая рука. И так по кругу, пока не оказались удовлетворены все. Рот Вакасы был полон крови, и он с достоинством сплюнул ее под ноги дирижера. Тогда кто-то схватил его за волосы и с силой приложил головой об стол. Стеклянная поверхность разбилась вдребезги. Девушки вскрикнули, а на Вакасу полилось пиво и пепел из пепельниц. И только тогда его окончательно пригвоздили к полу, с силой вдавливая голову в осколки стекла грязным ботинком. Тело жгло до слез, но Вакаса запрещал себе плакать. Он кусал щеки и смаргивал влагу. Плечо болело до той степени, что иногда Имауши казалось, что он терял сознание, а когда оно к нему возвращалось, он не знал сколько прошло времени. Он будто бы наблюдал за пленочным фильмом, где каждое движение было лишь кадром, между темными вставками. — Знаешь, малёк, я ведь не собирался ничего делать с этой шлюхой, — Дирижер наклонился к Вакасе и с силой наступил на его плечо. В отместку. — Но ты не оставил мне выбора. Я просто не могу удержаться. С губ Имауши сорвался болезненный вздох. Перед глазами вновь потемнело. — Смотри, — вновь услышал он голос Дирижера. Тот самодовольно шептал, будто бы совсем у уха Вакасы. Вокруг стоял запах чеснока. — Смотри, как она плачет, как умоляет. Смотри на маленькую девочку, которая лишится детства из-за тебя. — Не трогай ее! — зашипел он. — Животное… Ублюдок… Не счесть, сколько раз Вакаса прошептал: «Оставь ее», «Не трогай», «Сукин сын» и все прочее, на что был способен его язык в полубреду. Неожиданно громко заиграла музыка. Та самая «California Dreamin'». Тошнотворный мотив с многоголосым пением. Хотелось закрыть уши и глаза и притвориться, что ничего не происходило. «All the leaves are brown and the sky is grey» Дирижер стащил Хэбико на пол. Большой куртки на ее плечах уже не было. Голой спиной она упала на осколки стекла рядом с Вакасой. Розовую юбку-конфету заставили держать руки Хэбико над головой. «I've been for a walk on a winter's day» Влажные ладони Дирижера вдавливали ее в пол. Она вертелась и плакала от боли. От этого осколки только сильнее впивались в ее кожу. «I'd be safe and warm if I was in L.A.» Хэбико вскрикнула. Панически, испуганно. Она с хрипом задохнулась, и ее лицо на мгновение скривилось, а голова после — повернулась набок, словно у шарнирной куклы. «California dreamin' on such a winter's day» Вакаса не видел, что происходило у ее бедер. Он видел только ее глаза. Они смотрели на него безучастно. Они были такими темными. Такими безбрежными, далекими и погруженными в свое одиночество. В неприязнь ко всему вокруг. Ни «прошу», ни «помогите». Оставалось лишь молчаливое смирение. «Stopped in to a church I passed along the way.» Тело ее двигалось вверх и вниз по грязному полу все чаще. Все тошнотворнее становились звуки музыки. «Well I got down on my knees and I pretend to pray.» Вакаса из последних сил пытался вырваться из крепкой хватки нескольких людей, но его голову лишь наклонили ниже, притягивая подбородок к груди. Там были спущенные брюки Дирижера, пряжка металлом ударяющаяся о костлявые ноги и его волосатый, прыщавый пах, холодными, липкими хлопками бьющийся о бедра Хэбико. Без жалости, без сострадания. «You know the preacher likes the cold» Это было последним, что увидел Вакаса в мгновения прежде чем его сознание не потухло от боли и ужаса.***
Пробуждение приходит с шумом, с влажной темнотой, ласкающей словно руки матери. Вакаса не помнил своей матери, ему была чужда ее природа. Женская, мягкая. Он вырос с отцом, человеком упрямо подавляющим любое светлое воспоминание о ней; отвергающим нежность и любовь. Поэтому когда чья-то рука опустилась на его голову и чуть касаясь погладила по волосам, он испугался и раскрыл глаза. Картинка на сетчатке размывалась. Не сразу ему удалось угадать перед собой смазанный силуэт. На лоб ему что-то отчаянно капало. Оно стекало к бровям, просачивалось по глазу к щеке, а затем оставалось на губах и скользило в рот. Соленое. Вакаса зажмурился и моргнул несколько раз. Над ним склонилась Хэбико. Она горько плакала, и лицо ее было неказистым и противным, со вторым подбородком и соплями в ноздрях. К горлу подступила рвота, и Вакаса перевернулся набок. Его вывернуло на асфальт. Тогда он утер губы рукавом рубашки и ошалело сел на колени. Барабанные перепонки одолевал надоедливый, пропускаемый будто бы через плотную мембрану, шум. Только теперь Вакаса понял, что была это канонада выстрелов. Все вокруг — сюрреалистичная каша из звуков и образов с горьким привкусом переваренной еды. Хэбико сидела на асфальте. Весь ее макияж был размазан, а колготки — разорваны. Она сидела без обуви и своей огромной куртки, лишь в юбке и странной майке. Хиираги казалась призраком, и только яркие рыжие волосы, вьющиеся от влажности на улице, придавали ее силуэту крупицы жизни. Вакасу обдало мертвенно-холодным ужасом — он не помнил, как они оказались на улице, не помнил ничего, кроме едкого смеха, запаха дешевого табака и страха. Вдалеке не переставая продолжала играть песня, от которой в его жилах стыла кровь, заставляя каждую мышцу напрячься в ожидании новых ударов, в ожидании молчаливого насилия. Послышался треск разбитого стекла. Незнакомец, ступая по осколкам, мерно вышагивал по грязному асфальту. Хэбико подняла на него свои круглые глаза, а затем в молчании встала и исчезла, словно увлекаемая ветром, словно ее никогда и не было. Сквозь пелену сознания Вакаса лихорадочно хватался за ее образ, будто бы за сон; кошмар, который никак не мог разверзнуться наяву.***
Сознание вновь вернулось к Вакасе, когда небо перестало быть мертвенно-бледным. Оно потемнело, нахмурилось и начинало плакать. Когда Вакаса понял это, он почувствовал, как потянуло мочой. Его вновь вырвало, теперь уже желчью. Бездомный присвистнул и с визжащим звуком застегнул ширинку. От него несло потом и нечистотами. Это был уже не тот переулок, в котором Вакаса расстался с Хэбико. Голова раскалывалась, и от любого движения начинало темнеть в глазах. Небо озарилось, и тут же грянул разрушающий все живое гром. Вакаса подскочил, оступился, его повело в сторону. Бежать! Бежать! Бежать! Каждый импульс в голове, каждое напряжение мышечного волокна набатом приказывало спасаться. От чего? От кого? Вакаса не знал, не понимал. Ему было страшно до нового приступа тошноты, до сухих губ, до сердца, с горечью вставшего поперек горла. Вакаса остался в одной рубашке. Он не вернулся за курткой и промерз до костей. Даже его карманные деньги остались в куртке. Но он все равно не вернулся. Он бы не вернулся в «Море и девочки» ни под каким предлогом. В голове его все звучало: «California dreamin' on such a winter's day…» И было это хуже церковного хора, хуже всякой ерунды, пропагандируемой на телевидении. До тошноты, до жжения в легких, до темноты в глазах он переставлял свинцовые ноги, спасаясь от звуков фолк-рока и мерных хлопков бедер, царапающих черепную коробку. Жгучие, гневные слезы опаляли побледневшее, замерзшее лицо, и Вакаса не успевал стирать их, не успевал прикусить руку, чтобы сдержать рыдания. Он скулил, приваливался к фонарным столбам и бредил, видя наяву кусающие подсознание картины, чувствуя на языке вкус дрянного пива. Вакаса не помнил, как оказался дома. Его сознание утопало в агонии — отец бил его не щадя, и он то просыпался, то вновь погружался в небытие, корчась от боли и купаясь в собственной желчи, сдавливающей горло в рвотных позывах. Голова его раскалывалась, словно орех от ударов молотка. И Вакасе стало все равно, что с ним станет. Он был лишь тряпичной куклой в череде неудач. В колесе Фортуны, которое выставило его на амбразуру, на прилюдную порку за все совершенные им грехи. Он увидел сосредоточенное лицо отца. В его глазах не было ни жалости, ни интереса, ни фанатичной одержимости в насилии. Он наказывал, потому что так было правильно, таков был урок. Так же наказывали и его самого, так же, он надеялся, будет вести себя со своими детьми и Вакаса. В этом мире уважение можно было получить только через насилие. А освобождение — через смерть. Вакаса взглянул в черные глаза отца, и в убегающей под веками его мысли скрылось: «У смерти черные глаза».***
8 апреля, 1993.
— Пересмотрите свое отношение к жизни, молодой человек, — строго сказала сухого вида медсестра, щелкая авторучкой и поднимаясь с высокого табурета. — Ученик средней школы упал с лестницы в нетрезвом состоянии! Как вы теперь своему отцу в глаза смотреть сможете? Вам стоит принести ему извинения. — Я еще и курю, — язвительно пробубнил Вакаса, но медсестра его не услышала, задвинув дверь в палату. Он откинулся на подушки и повернулся на бок, укрываясь одеялом с головой, чтобы спастись от яркого белого света медицинских ламп. Врач сказал, что у него диагностировали воспаление легких и ушибы многих внутренних органов, от печени до селезенки. Встать с больничной койки для Вакасы было непосильной задачей, каждая частичка его тела ныла, отзывалась спазмами и тупой болью. Иногда ему казалось, что он умирает, но затем он просыпался вновь, чувствуя неприятный холод на сгибе руки. В первое время Вакаса вырывал иглу капельницы из вены, не в силах терпеть зуд, но затем привык. Человек привыкал ко всему. Он лежал на больничной койке и глядел в большое окно палаты. Ласковое солнце играло лучами на листве деревьев, что шумели и перешептывались, будто бы обсуждая кого-то. Вакаса представлял, что они говорили о Хэбико. Ему казалось, что все в этом мире могли говорить только о ней. Было ли возможным для нее привыкнуть, смириться с тем, что произошло тем вечером? Как бы ему хотелось понимать язык деревьев и узнать, что с ней теперь. Была ли она все еще жива? Но больше, чем гадал о ней, Вакаса винил себя. Ему казалось, что он повинен абсолютно во всем, словно лирический герой, должный извиняться за смерть Христа, за погребенные под золой Помпеи и за каждую смерть от бубонной чумы. День за днем среди белых стен, призраками мелькающих халатов и пресной еды, прикованный к больничной койке, Вакаса все острее ощущал непроходящую, плотную изоляцию и холодное одиночество. Даже отец не приходил к нему. Все было настолько безрадостным и давящим, и Вакаса начал размышлять о том, что будет, если он задушит себя. Будет ли что-то после того, как он закроет глаза, или на той стороне всех ожидала только лишь зияющая пустота, преследующая людей во снах. Времени на раздумья у него было много, ведь он все не решался поднести руки к горлу. Над ним дамокловым мечом продолжала висеть вина перед Хэбико. Она съедала его изнутри, словно червяк, и он не мог так просто расстаться с жизнью, не узнав, что же с ней стало. Если бы не влезал, если бы бездействовал, было бы все по-другому? В ночных кошмарах к нему приходил образ старика, который держал магазин у их школы. Вакаса исповедовался перед ним, плакал, рассказывал, как сожалел. Старик лишь улыбался: печально и со снисхождением, отражавшемся на мудром лице. Словно бы он уже знал и о Хэбико, и о дьяволе в поезде в Шибую, и о камнях и листьях вместо денег на своем прилавке. Просыпаясь, Вакаса чувствовал себя еще более скверно. Через месяц Имауши выписали. Отец не забрал его из больницы. Он больше не заговаривал с ним и не давал карманных денег. Отец все курил, смотря вслед уходящему в школу Вакасе, и подавал на завтрак холодный рис. Повседневные события вернулись на круги своя, словно бы никогда череда неудач не караулила за очередным поворотом. Товарищи считали Вакасу героем и воспевали оды его смелости. Они все говорили о том, что хотели бы оказаться на его месте, да еще и месяц отдыхать в больнице! Вакаса закрывал глаза и ничего не отвечал. Он будто бы стоял на лесной опушке в ночи, а в руках у него оставался только неблагонадежный фонарь. Пути назад не было, нельзя было обернуться, над головой горели чужие и далекие звезды, а из леса тянуло холодом и сыростью. И путь его лежал только через самую чащу. Вакаса знал это лучше всего, но никак не мог ступить в темноту. В один из особенно жарких дней, он забрел в маленький магазинчик у школы. Оберег от злых духов, висящий на двери, брякнул. — Чего тебе? — хамовато спросила женщина с черными глазами. Вакаса замялся. Нутро кричало ему — убирайся. — Уже поздно просить прощения, — поклонившись, ответил ей Вакаса и продолжал, не поднимая головы: — И не перед кем… И это совершенно бесполезно. Но я не могу больше этого выносить. Я обманывал слепого старика, я ужасно сожалею. Он все знал, но терпел наши выходки. Ни разу не укорил нас, думая, что мы сами сможем избрать правильную дорогу. Не смогли, — его голос предательски дрожал и срывался, прерываемый всхлипами. Имауши чувствовал себя пристыженным, преступником, пойманным за руку на краже. — Мы ужасны, я ужасен. Я сожалею за все: за обман, за каждую йену, за каждый камень, за каждый смешок в сторону старика… Пожалуйста, примите мои извинения… Они ничего не стоят… Но пожалуйста… Женщина в смятении осела на табурет у прилавка. — О дитя, что же с тобой произошло? Лицо Вакасы было истощенным от кошмаров, и пунцовым от гнева, смущения и сдерживаемых слез, когда он несмело обратил его к ней невидящим взглядом. Женщина поманила его к себе. Вакаса был готов принять свое наказание, он уверил себя, что готов получить еще больше ударов. Но она лишь начала поспешно собирать в небольшую картонную коробку молоко, соевое мясо, конфеты… — Нет! — встрепенулся Вакаса. — Я не попрошайка. Мои слова были искренними… Я действительно сожалею. Пожалуйста, услышьте меня! — Я поняла тебя, — ответила ему она. — Что, по-твоему, я должна сделать ребенку, который ест свои сопли передо мной? — Вы должны… ударить меня. — Мальчик, — женщина вздохнула. — Раскаяние не стоит розг. Вакаса услышал треск. Что-то внутри него крошилось, ломалось, с чудовищным воплем изгибалось. Будто бы в нем еще оставалось хоть что-то, что можно было сломить. — К тому же, ты и сам себя неплохо наказываешь, не правда ли, дружок? — она подмигнула ему. Так по-женски, так доброжелательно и тепло, что руки у Вакасы покрылись гусиной кожей. — Не все в жизни решается насилием. И не на все насилие нужно отвечать им же.***
28 мая, 1993
Дни шли, мелькали кинолентой, черно-белыми кусочками пылающей цветом весны. На исходе апреля яркое солнце начали заслонять серые плотные тучи. Они дымовой завесой ложились на плечи и терзали ветром окружающий мир. Планктон в серых костюмах следовал к станции с портфелями в руках и рюкзаками за спиной. Вакаса мялся у темной стены леса. Солнце все не восходило над его головой, а фонарь, шипя и кряхтя, призывал идти вперед. Но что-то мешало. Что-то всегда мешало двинуться в путь. В мае запахло летом — теплым и влажным. В Канто пришли дожди. Небеса извергали столько воды, что Вакаса мог плыть, добираясь до школы. Обыкновенно уже к обеду он чувствовал себя дранной, мокрой шавкой. Все ждали каникул, предвкушая семестровую аттестацию. Но Вакасе не нравилось слушать об экзаменах. Обычно он отворачивал голову к окну, по которому ползли толстые струи воды. Казалось, еще немного, и школа превратится в большой водопад. Это его забавляло. Думалось: пропади всё пропадом. Пусть вода смоет Шибую, пусть она сотрет с лица земли их всех. И тогда в его голове неизменно всплывали мотивы фолк-рока, мужской голос, поющий о Калифорнии. Вакаса обессиленно отводил взгляд от окна и затем вздрагивал, будто пробуждаясь ото сна. Плечо больше не ограничивало его в драках, но ему все равно было совершенно нечем заняться. Спустя месяц он перестал ожидать, что Хэбико объявится. Оставалась лишь надежда на то, что ее переведут из их класса или она и вовсе уйдет из школы… или ее похоронят. Не важно. Вакаса надеялся получить хоть небольшую искру, которая могла бы пролить свет на то, что случится с Хиираги Хэбико. Но все молчали, никто ничего не знал, будто она растворилась вместе с апрелем да так и осталась пугающим воспоминанием о начале весны. Молчали и упыри из Канто. В ту ночь их перестреляли. Всех до единого. С упоением и содроганием Вакаса думал о том, как в тело Дирижера одна за другой входили свинцовые девочки, как брызнула его теплая кровь, как искажалось его лицо в агонии. Что теперь ожидало Канто? Куда отправились твердолобые остолопы, потерявшие хозяев? Кто затеял перестрелку? Кому будут мстить? Все это было таким же неясным и безрадостным, как небо за окном. В конце мая из-за туч выглянуло солнце. Его жаркие лучи заставили асфальт дымиться. Все вокруг казалось блаженно оживающим. Требующим внимания жизни на секунду, на мгновение, прежде чем вновь очнуться в дождливой реальности. Вакаса в тот день находился в особенно приподнятом настроении. Он раскурил крепкую сигарету с одноклассником на заднем дворе у сверкающих после стольких дней дождей умывальников, а затем направился в класс, каждой косточкой ощущая, как солнце прогреет его тело во время урока. Однако его размышлениям не было суждено сбыться. Вакаса увидел Хэбико. Он остановился в дверях кабинета и завороженно смотрел на нее, будто бы на призрака, на наваждение, вызванное преломлением и влажностью. Она сидела на стуле, сняв школьные туфли и подогнув под себя одну ногу. За его столом. И смотрела в открытое окно. Отрешенно, без особенного интереса. Бледная занавеска самозабвенно плясала перед ее лицом, иногда касаясь впалых щек или острого подбородка. Не изменились в ее призрачном силуэте только растрепанные рыжеватые волосы. Вакаса обомлел, его бросило сначала в жар, а потом в холод. Хэбико! Он провел множество часов, разговаривая с самим собой, представляя их встречу, но теперь все слова исчезли из его головы. Его тело сковала корка ледяного ужаса. — Имауши, — позвала его одноклассница. — Пропусти меня, пожалуйста. Вакаса порывисто обернулся, отошел на шаг, а затем вновь устремил взгляд на Хэбико, опасаясь, что она пропадет, исчезнет вместе с солнцем и ветром. Класс постепенно наполнялся людьми. Он во всем виноват, он должен просить прощения. Тогда Вакаса пересилил себя: на негнущихся ногах преодолел знакомый путь до последнего стола и остановился, не в силах выговорить и слова. Все они казались такими маленькими перед жестокостью, с которой им обоим пришлось столкнуться, а извинения и вовсе — жалкими. Однако Хэбико избавила его от тяжелой ноши. Она меланхолично взглянула на него, мазнула темными глазами по руке, рубашке и лицу, а затем скользнула руками к своей шее. На ней оказалась тонкая серебряная цепочка с кольцом. Перстень Дирижера — печать царя Соломона. Символ власти над Канто. Хэбико протянула его Вакасе, и он машинально принял кольцо. И вот Имауши вновь ощущает дуновение прохладного ветра, лес дышит ему в лицо, словно дикий зверь. Фонарик в руках предупредительно мигает, но Вакаса делает шаг вперед. — Беги, умный мальчик, беги, — шепчет Хэбико.
