Весёлые мертвецы

Когда рабочий день подходил к концу, на улице Ло ждало неимоверно серое небо, своим холодом заразившее всё вокруг. Немногочисленные прохожие кутались в плащи и шали, шли прямо по лужам и смотрели лишь себе под ноги, сливаясь с городом, становясь настолько серыми, что Трафальгара тянуло запереться дома и никуда больше не выходить. Но на главной аллее парка его ждала Нико Робин, поэтому хирург тоже сильнее кутался в свой плащ, и, также смотря лишь под ноги, шёл по лужам, в которых отражалось ледяное небо. Небо устало, и Трафальгар готов был поклясться, что он устал не меньше. Его глаза уже давно не отражали солнечный свет и последние несколько лет ему казалось, что он не держал в руках ничего кроме скальпеля и письменных перьев. Он был серым, как и всё вокруг. Трафальгар шёл среди людей, его окружали женщины с глубокими декольте и теплыми шалями, мужчины в коричневых плащах и с изысканно украшенными тростями, дети в ярких одеждах. У всех людей вокруг него были безжизненные глаза. Ло был один среди безликой толпы. Ло путался в нитях реальности и ещё более реального, чем то, что окружало его, собственном воображении. Люди вокруг него – пустота, в которой он тонул, лужи под ногами – кровь мёртвого неба, растворяющаяся в всепоглощающей пустоте. У пустоты было дно, и Трафальгар шёл по её дну. На дне было уютно. Так, будто ты уже умер. Трафальгар даже решил проверить свой пульс, чтобы убедиться, что сырая земля ещё не решила стать его вечным приютом. Хотя, Ло уже не был уверен в том, что не стал бы счастливее от этого. Когда Трафальгар вошёл в парк, он почувствовал запах листвы, слегка перепревшей от постоянной сырости. Отчего-то Ло ненавидел этот запах. Возможно, от того, что почти так же пахли свежие трупы при вскрытии. Недалеко от парка находилась церковь. Ло не верил в Бога. Об этом знали всего двое: его старый знакомый Юстас Кид и всё та же библиотекарь. Юстас тоже не верил в Бога, Моне же его ненавидела. Моне и правда ненавидела Бога. Эта женщина, будто сошедшая с античных барельефов, повествующих о том, как гарпии похищали человеческие души, как и подобает существу из самой Преисподней, ненавидела превозносимых людьми святых, тех, кого окрестили «добром». Ло не разделял её неприязни к святым, но католиков всё же не любил. Трафальгар, не живя в те времена, помнил, как в 1215 году хирургия была запрещена церковью. Церкви было не угодно пролитие крови во имя спасения человеческих жизней. Инквизиция же шла полным ходом. Нико Робин, кажется, тоже имела отличное от общего мнение о церкви и её служителях. Но Робин молилась доскам. Она стояла посреди аллеи, с трепетом вслушиваясь в доносящиеся из церкви звуки песнопений. Сменив своё красное платье на светло-синее, Робин была похожа на тех, чей образ застревал у Трафальгара в голове. Сейчас, окутанная колокольным звоном, она могла стать частью мыслей хирурга. – Вам это нравится, – Трафальгар неопределённо кивает в сторону церкви. – Да, но это всего лишь архитектурное сооружение, – Робин же даже не поворачивает головы в его сторону, но теперь, кажется, уже смотрит не на внешнее убранство церкви, - и пустые молитвы людей, - грустно улыбаясь, продолжает она. Трафальгару даже начинает нравиться эта странная, умная женщина и этот жестокий, наивный мир в её глазах. Обычно, тонущему в медицинских книгах, скальпелях, бинтах, пропитанных дезинфицирующим составом, внутренних органах и черепах людей, Трафальгару от чего-то нравится то, как она путается в чёрных атласных лентах и оборках её собственного платья, исчезает за страницами книг и тянет Ло за цепи, опутывающие его шею. Обычно этих цепей касалась только Смерть. – А Вам нравится, – вырывает Ло из размышлений голос девушки. – Нет, – коротко отвечает Трафальгар, и ловя на себе вопросительный взгляд тут же поясняет, - я не люблю, когда люди начинают молиться пустоте. И Робин мягко улыбается, взглядом давая понять, что заинтересовалась. Робин понимает, как сильно полюбила Ло смерть. Разговор не вяжется. В молчании Робин чувствует себя уютнее, ей так проще. Трафальгар тоже не очень любит говорить. И Робин, понимая это, лишь изредка посматривает на руки Трафальгара, вспоминая тетрадь, полученную за несколько дней до их знакомства. Тетрадь, собственно, для фармаколога особой ценности не представляла. Для хирурга или, как ни смешно, философа – возможно, фармакологам же пользы от неё было не больше, чем прокажённому от микстуры для простуженных. Из себя тетрадка представляла около ста пятидесяти листов, исписанных описаниями течения разнообразных болезней, процессов проведения сложных операций и возможностями дальнейшего развития медицины. Изредка проскакивали размышления на несколько философские темы, периодически появлялись совершенно непонятные записи, похожие на записи в личном дневнике. Такие записи и были самым интересным, выведенные совершенно другим почерком, они содержали всего несколько слов и их казалось бы предельно простой смысл ускользал от понимания. Почерк, собственно, Робин интересовал мало, так как понимала она в каллиграфии не больше, чем в хирургии. Но вот разгадать эти записи хотелось жутко. Разгадка, наверное, была предельно проста, но дойти до ответа всё же казалось невозможным. И это лишь подогревало интерес. В первую очередь, это был вызов. Вызов со стороны Трафальгара, которому тетрадь и принадлежала. Также Робин считала это и вызовом судьбы, так как тетрадь попала к ней совершенно случайно. Тетрадь изначально была отдана господином Дофламинго сэру Крокодайлу, понимавшему в хирургии на уровень больше многих неплохих врачей. Дофламинго утверждал, что записи в тетради должны заинтересовать сера Крокодайла, так оно и случилось. Тогда, прочитав все эти записи, сер Крокодайл долго твердил лишь то, что тетрадь принадлежит либо гению, либо безумцу, либо обоим сразу. Робин, взявшая тетрадь в руки лишь из интереса, остановилась на втором. С тех пор Робин мучило огромное количество вопросов. Но все они неизменно были связаны с этой тетрадью и человеком, которого хотелось разгадать, - Трафальгаром Ло. Трафальгар смотрит куда-то вдаль и кажется таким спокойным, что Робин решается задать один из многочисленных вопросов. – Скажите, та тетрадь, что господин Дофламинго отдал серу Крокодайлу… Все записи в той тетради делали Вы? – Да, – чётко и лаконично, без каких либо раздумий отвечает Ло. И Робин улыбается. Безумен – поблёскивают её глаза. Безумен – шепчут её губы. Безумен – подхватывает озорной ветер. – Необязательно, – отвечает на несказанную реплику хирург и улыбается приторно, мягко. И Нико улыбается точно так же в ответ. Они оба фальшивят, настолько незначительно, что это понимают только они сами. Звон колоколов и церковный хор тонут в их лжи. Робин даёт понять, что вызов, которого нет, был принят ещё тогда, когда она взяла в руки ту тетрадь с тремя неаккуратными рисунками: сердцем в разрезе, человеческим скелетом и перевернутым изображением креста. Ло же совершенно не понятно, в чём заключается вызов, но он делает вид, что так и должно быть. *** В глазах убийцы плещется безумие, и главная аллея парка оглашается предсмертными криками. Наутро около одной из многочисленных скамеек находят труп молодого мужчины. После этого газеты пестрят новыми заголовками, повествующих о серийном убийце, сделавшем знаменитым маленький городок на берегу грязной речушки, чьё название не знали даже большинство жителей города.