Глаз бури

      В дорогу они выдвинулись ранним утром, когда солнце только-только поднялось из-за гор. Элисса плохо представляла себе, в чем можно вот так без подготовки гулять по румынским лесам, а потому надела джинсы с футболкой, свитер и дорожную мантию с кроссовками. Кроме того, вспомнив о старой привычке, она кое-как трансфигурировала себе новый нож и взяла вместе с волшебной палочкой. Волдеморта ее полумаггловский-полуволшебный вид очевидно оскорбил, но он нашел в себе силы признать практичность такого наряда и не стал предлагать ей переодеться во вполне волшебные платье до пят и туфли. Сам он оделся примерно так же, каким она его видела после возвращения от дементоров и от великанов. Брюки, рубашка, жилет под дорожным плащом ему нисколько не мешали. Может, он какие-то специальные заклинания использует?..       Волдеморт зачаровал портал из чайной чашки, и после перемещения они очутились в густом зеленом лесу. Из-за разницы часовых поясов утро тут началось раньше и было теплее, чем в шотландских горах. Солнце пробивалось сквозь густые зеленые ветви и приятно пригревало, воздух был полон запахов хвои, мха, влажной земли. В вышине пели птицы, и, оглядываясь по сторонам, Элисса испытала мимолетное смущение, которое сменилось чувством вины. Очень вся эта окружающая картина напоминала ее знакомство с крестражем из диадемы. Тот же летний лес, та же зелень, то же солнце. Даже Волдеморт в картине присутствовал, пусть старше и жестче, но у него имелось неоспоримое преимущество перед осколком души — этот Волдеморт не истекал кровью и не собирался помирать от ее поцелуев.       Рано или поздно ведь эта тема всплывет — что случилось с диадемой. Если теперь у них… отношения, да еще близкие, да еще подразумевающие открытость и в некотором роде доверительность. Интересно, они уже дошли до той стадии, где он не убивает ее за случайное уничтожение крестража?..       Некоторое время они передвигались в тишине. Волдеморт легко шел впереди знакомым ему маршрутом, не испытывая никаких трудностей — хотя Элиссе приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться о валежник и корни деревьев, еще и лес находился не на равнине, а в какой-то холмистой местности, и потому постоянно приходилось то подниматься в горку, то спускаться по склонам.       — А идти-то далеко? — наконец не выдержала она, когда впечаталась лицом в растянутую между двух деревьев паутину. — Если ты знаешь, где она живет, почему было не переместиться поближе?       — Тут развешаны мощные защитные и сигнальные чары, которых ты не видишь, а они способны очень сильно искажать работу порталов и трансгрессии. Нас могло бы зашвырнуть на лишние десятки миль в любую сторону, и без карты мы бы тут блуждали еще очень долго. Примерно как Джагсон и Эйвери.       — И Тимея, получается, уже знает, что мы идем?       — Да.       Возразить было нечего, и Элисса, мрачно пыхтя под нос, продолжила топать следом.       — Расскажи о себе и своих способностях, — вдруг сказал он. Что обидно, голос у него звучал ровно и спокойно — то есть ему дорога неудобства не приносила. — Как ты поняла, что ты «Сердце»?       Элисса покосилась ему в спину, пожала для самой себя плечами — он этот жест не видел — и заговорила:       — Мне было шестнадцать. До того… нет, ничего такого не было, и о «Сердцах Исиды» я почти не знала. В нашей семье они давно не рождались, мы в них особо даже не верили. Была просто старая сказка, которую мать рассказывала мне и Этелке в детстве. В первый раз это произошло в Шармбатоне, на шестом курсе. Мой однокурсник, с которым мы близко дружили, играл в квиддич, на тренировке бладжер сбил его с метлы, и он сломал руку при падении. Ему было больно, я переживала за него, мне хотелось помочь, и… я срастила ему перелом, даже не понимая, что делаю. Окружающие удивились, но решили, что у меня от волнения и переживаний случился непроизвольный выброс магии, как бывает у несовершеннолетних волшебников, и повезло, что я этим выбросом ему не навредила, а помогла. Потом даже дразнили, что я в него влюблена.       — А это правда? — вдруг спросил он.       Вопрос был от лорда Волдеморта совершенно внезапный. Элисса тут же пришла в хорошее настроение и улыбнулась ему в спину игривой улыбкой первой школьной красавицы. Именно этот момент Волдеморт выбрал для того, чтобы обернуться, и на ее улыбку он посмотрел довольно хмуро.       — Нет, ничего такого. Предполагалось, что потенциальный будущий жених меня ждет дома… Ну, неважно, — он посмотрел уже больше задумчиво, и Элиссу посетила нехорошая догадка, что он вспоминал гостей на вечере Силадьи и прикидывал, о ком она могла говорить, и она торопливо продолжила: — А второй раз был уже в Будапеште, когда я вернулась домой на каникулы. Этелка поранилась, пока мы сидели на кухне у нашей домовихи Илке. Сестра маленькая еще была, глупая, схватилась за раскаленный чайник голой рукой. Ожог был сильный, кожа слезла, волдыри, Этелка ревет, Илке верещит и порывается пожечь этим же чайником и себя, я перепугалась страшно… Еще и потому, что это было наше убежище, наша тайна, и нельзя было, чтобы хоть кто-то о нем узнал. И я исцелила руку Этелке, снова толком не понимая, что делаю. Но потом притворяться, что это что-то обыденное, было сложно, и я побежала к матери с вопросами. Та была в шоке, но сразу поняла, что к чему, и объяснила в общих чертах… Ну и, конечно, отец все тут же узнал. Увидел, что мать непривычно взволнована и взбудоражена, потребовал ответа, а она, само собой, не могла ему солгать или отказаться отвечать. Впрочем, поначалу он особенно никак внимания не привлекал, и тем летом я начала осторожно экспериментировать со своей силой, чтобы понять, что я вообще могу, а осенью без каких-либо осложнений отправилась на седьмой курс. Сюрпризы начались, стоило мне вернуться после выпускных экзаменов. Выяснилось, что, пока я была в школе, отец уже обо всем договорился с Иштваном…       Ее речь была легкой, но говорить обо всем этом было… странно. Элисса очень давно не вспоминала подробности тех дней и сейчас, когда они снова вставали перед глазами, смотрела на них будто со стороны. Будто это все происходило не с ней, а с каким-то другим человеком.       — Как же ты с ней экспериментировала? Обучить тебя никто не мог, да и ты, наверное, сама могла сообразить, что не стоит демонстрировать свои способности каждому встречному.       Элисса неожиданно смутилась. Не дождавшись ответа на свой вопрос, Волдеморт оглянулся — и обнаружил красную, как свекла, Элиссу.       — Ну и? — с явственным недоумением, хотя и требовательно осведомился он, не понимая, что вызывало у нее такую реакцию.       Элисса посмотрела на него с сомнением, пытаясь определить, насколько стоит делиться с ним подобным. Она-то сама не стыдилась этих воспоминаний, но вот как Волдеморт отреагирует… Особенно после вчерашнего странного диалога о браке…       — Укусила до крови губу Ласло, когда мы целовались, — наконец неохотно буркнула она, наблюдая с тревогой, как он споткнулся, хотя на тропинке как раз не было ни камней, ни корней деревьев. — А пуританские нравы в магической Венгрии… Сам знаешь. А тут Силадьи устраивали очередное чаепитие, и нельзя было туда являться с расцарапанной, опухшей губой, когда все знали, что утром Ласло гулял со мной. Вот и пришлось сразу учиться. Иначе все бы провожали взглядами, шептались за спиной, а отец устроил бы мне взбучку просто из принципа — не потому что был так уж обеспокоен моей моралью, а чтобы можно было самоутвердиться и продемонстрировать свою власть. Ну и Илона бы от него не стала отставать…       — Твой якобы жених предал тебя спустя всего год, — зачем-то сказал Волдеморт, хотя на память Элисса никогда не жаловалась. — Не вступился за тебя, не пытался помочь, спасти, сбежать с тобой. Он просто струсил и отказался от тебя.       — Я знаю, — ответила Элисса прохладно. Вспоминать о событиях тех месяцев после окончания Шармбатона, об ужасе и смятении, которые она тогда испытала, ей не хотелось. — Справедливости ради — у него и не было обязательств передо мной.       Какое-то время он не произносил ни слова, шагал дальше молча, но раздражение ощущалось буквально в каждом его движении — даже очень прямая, будто деревянная спина излучала недовольство. Хотя при этом Волдеморту хватило трезвого мышления не устраивать ей сцену ревности к эпизоду пятнадцатилетней давности… тем более там кроме поцелуя и не было ничего. Правда, вполне возможно, что это было не здравомыслие, а он как обычно, когда речь шла о чувствах, даже не понял, на что именно злится.       — Что же ты умеешь на самом деле?       Ну да, и тему сразу перевел. Вот что ей с ним, таким неуравновешенным, делать?       — Исцелять, — буркнула Элисса с некоторой заминкой — выдавать все свои тайны как на духу ей все еще было не по себе. — Как от полученных ран, травм, так и от болезней, даже смертельных и затяжных. Но, как выяснилось сейчас с Иштваном, очень важно, чтобы я сама хотела исцелять и помогать — иначе эффект от моей магии будет недолгим и скоро обернется совершенно противоположным. Могу использовать свою магию как оружие и забирать жизненную силу из живых существ. Беллатрисе я только руку высушила, а было такое, что я людей подобным образом убивала. Животные меня не боятся и не атакуют, потому что чувствуют эту магию — а она для них как что-то очень безопасное и теплое.       — И ты умеешь воскрешать мертвых, — внезапно сказал он, а когда Элисса вскинула голову, насмешливо спросил: — Ты думала, я не узнаю о том, что произошло с младшим Ноттом? Как ты сделала Кантанкеруса своим вечным должником? Красивый ход, вынужден признать. Он тебя и так терпеть не мог, а тут ты решила унизить его подобным образом…       Элисса едва удержалась, чтобы не закатить глаза, а подходящих слов для ответа так и не нашлось. Слишком сильным оказалось впечатление от того, насколько он не понимал человеческие отношения. Например, привязанность отца к сыну, которая была куда сильнее и важнее личной неприязни к кому-то чужому.       — Люциус мне передавал шармбатонскую выпускную фотографию шестилетней давности. Я был уверен, что это ты там.       Элисса быстро взглянула на него.       — Если это девяностый год, то там должна быть Этелка. Мы с ней очень похожи внешне, а я еще и выгляжу моложе своего возраста, и нас действительно можно спутать. Даже мадам Максим на Турнире перепутала.       — У вас и биографии перекликаются, — его голос звучал все еще сухо. — Поэтому я не почувствовал лжи в твоих словах, когда ты явилась ко мне впервые и выдавала себя за свою сестру.       — Раз со мной получилось, то чего бы вторую дочь не пристроить?.. Видимо, отец рассуждал так. Да, Этелку он тоже собирался выдать замуж по расчету, чтобы поправить финансовое положение. Но она, умница, сразу сообразила, откуда дует ветер, и написала мне. Семья-то знала, кто я на самом деле, знала, что я не сумасшедшая… Но, может, отец не подумал, что Этелке хватит наглости позвать на помощь меня — при том, что мы с Картером, Алексом и Бенджи находились в бегах несколько лет, да и Трой уже был с нами… Ну, мы устроили ей побег, а Трой помог ей перебраться подальше от Венгрии. Сейчас Этелка в Бразилии, в Кастелобрушу. Преподает полеты на метле. Там этот предмет поставлен более серьезно, чем в Хогвартсе, школьников учат более сложному маневрированию и вообще…       — Теперь на очереди самая младшая?       — Похоже на то, — озабоченно сказала Элисса. — Но отец будет ожидать этого… Я предупредила мать, чтобы сразу дала мне знать, если ситуация начнет выходить из-под контроля и Эву понадобится вытаскивать.       Он только фыркнул с некоторой долей пренебрежения, однако ничего не сказал. На том спасибо.       Все утро они продолжали идти, Элисса давно сняла свитер, и у нее буквально заплетались ноги. После полудня они внезапно вышли на лесную опушку, где обнаружилось человеческое жилье — домик с печной трубой и резными ставнями на окнах. Домик был одноэтажный, бревенчатый, построенный явно для того, чтобы выдержать любую непогоду. Небольшой — а на фоне зеленых гор, бескрайнего леса казался и вовсе крошечным. Элисса даже поежилась от мысли, что кто-то мог бы жить тут постоянно. В полном одиночестве. Да, она тоже не самый компанейский человек и любила побыть одна, но чтобы жить вот так, когда на многие мили вокруг ни одной живой души…       Впрочем, она сильно сомневалась, что древняя целительница была еще и профессиональной охотницей, а никаких признаков сельского хозяйства вокруг ее дома не наблюдалось. Значит, в какое-нибудь близлежащее селение она все-таки наведывается за едой. Трансгрессию-то никто не отменял… Да и между вековых деревьев виднелась чуть заметная тропинка, петлявшая и убегавшая куда-то вдаль. Местные сюда все-таки дорогу знают?..       Дом, очевидно, был обитаемым: из трубы поднимался дым, и занавеска на окне шевельнулась, когда Элисса и Волдеморт приблизились. Ее удивило, что темный маг не пытался сходу вышибить дверь, заявить о своем появлении и превосходстве, а наоборот, замедлил шаг. При том, что с Тимеей он уже встречался! Неужели встреча с трехсотлетней колдуньей внушала ему некую здоровую опаску, раз он предпочел вести себя сдержанно?..       Ну-ну. Интересно будет посмотреть.       Дойти до двери и постучать они не успели — та распахнулась им навстречу сама, и на пороге возникла женщина. На ней было длинное, вполне городское платье, но не это поразило Элиссу настолько сильно. Даже остановившись и не думая о приличиях, она с изумлением рассматривала знаменитую Тимею Ракоци, которая приходилась ей несколько раз прапрабабушкой — их разделяло десять поколений, если Элисса успела ночью правильно подсчитать. Та, в свою очередь, нисколько не заинтересовалась Волдемортом и так же оценивающе, пристально изучала ее.       Пожалуй, Элисса затруднялась сказать, кого именно ожидала увидеть. Возможно, сгорбленную, высохшую, морщинистую старуху со спутанными седыми космами — как могла бы выглядеть колдунья, которой исполнилось почти триста лет и которая жила в избушке посреди глухого леса. Возможно, памятуя о способностях «Сердца Исиды», она рассчитывала встретить вечно юную девушку не от мира сего в венке полевых цветов — которая могла бы быть вечной отшельницей.       Перед ними же стояла высокая худая женщина, которая на первый взгляд не казалась ничем таким невероятным. Черные волосы с седыми прядями заплетены в две длинные косы, которые затейливо уложены на голове. Возраст… средний. Еще не старая, но и не молодая. На вид — старше матери Элиссы. На лице морщины, но не возрастные, а, как она сразу поняла, больше от непростой жизни и тяжелого опыта. Эти же непростую жизнь и тяжелый опыт выдавали жесткое выражение лица, волевой подбородок, прямой взгляд — цепкий, внимательный, но какой-то равнодушный, и, если бы не он, Тимею смело можно было бы назвать привлекательной. По ее виду сразу становилось понятно, что это женщина решительная, жесткая, со стальным характером, а еще могущественная и знающая свою силу, и при этом нисколько не пытающаяся понравиться собеседнику. Понятно, почему Волдеморт предпочел действовать более дипломатично. В прямом поединке он Тимею наверняка одолел бы, но победа точно не досталась бы ему малой кровью, и по доброй воле колдунья ему бы ничего не рассказала.       Но что поразило Элиссу больше всего — у Тимеи оказались точно такие же, как у нее, светло-зеленые глаза. И присматриваясь к ней, отмечая знакомый вздернутый нос, острый подбородок, Элисса понимала, что семейное сходство между ними прослеживалось без какого-либо труда.       — В каком году ты родилась?       Элисса не сразу поняла, что Тимея обращалась к ней. Она заговорила по-английски очень чисто, хотя и с акцентом. На Волдеморта знаменитая целительница даже не смотрела, точно он не заслуживал ни секунды ее внимания, и это было так… непривычно. Еще более непривычным и странным было то, что он сам не пытался исправить ситуацию и напомнить, что он-де самый великий маг, о чьем присутствии все всегда должны помнить. Нет, Волдеморт молчал и теперь лишь пристально наблюдал за ними обеими — и Элиссе стало не по себе, что он хладнокровно, методично и прагматично собирал необходимую ему информацию. И ради этого вполне мог временно прикрыть глаза на такое вопиющее непочтение к своей особе.       — В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом.       Та ненадолго прикрыла глаза, подсчитывая.       — Больше двухсот пятидесяти лет, — пробормотала она, и ее губы тронула невеселая улыбка. — Похоже, «Сердца Исиды» еще не выродились до конца. А жаль… Давно пора.       На такое немягкое заявление Элисса не нашлась что ответить, как и в целом не очень понимала, как себя вести. Быть радушной хозяйкой Тимея явно не собиралась, да и повышенным дружелюбием, кажется, не страдала. И что она согласилась рассказать Волдеморту, если он приведет Элиссу?..       — Ладно, входите, — Тимея по-прежнему не слишком приветливо махнула рукой куда-то вглубь дома. — Хотя вряд ли я поведаю тебе о чем-то, о чем ты не знала или не догадывалась бы сама. Если ты, конечно, не совсем дура.       — А может, совсем? — предположила Элисса, не сумев сдержаться. Она последовала за хозяйкой внутрь, Волдеморт неслышной черной тенью шел позади. Не самое удачное начало диалога, но на прямое хамство в лицо у нее обычно язык чесался что-нибудь ответить.       Тимея, однако, без малейшего намека на иронию мрачно ответила:       — Будь ты совсем дура — ты бы и до своих тридцати двух лет не дожила, померла бы раньше. Таким, как мы, дурами быть нельзя. Чтобы хоть немного успеть воспользоваться тем даром долгой жизни, который нам дает наша магия.       В ее доме была одна большая комната, куда Тимея и привела своих гостей, и, кажется, две маленькие, которые Элисса толком не увидела. Помещение, очевидно, служило одновременно и кухней, и лабораторией, и гостиной. В очаге горел огонь, над которым что-то варилось в котелке, а вся комната была увешана множеством пучков сушеных трав — из-за чего внутри царил горьковатый травянистый запах. Никакой роскоши, все скромно, просто, чисто, но при этом нет ощущения бедности. Полки в стенных шкафчиках были плотно уставлены флаконами, склянками, контейнерами, ящичками — как в аптечной лавке. Элисса заметила даже рог единорога, а Трой когда-то упоминал, что это довольно дорогой ингредиент.       — Чего вы хотите знать? — оборвала ее рассматривания Тимея. Ни присесть, ни угощения она гостям не предлагала, держалась напряженно, как сжатая пружина, в ожидании угрозы. Элисса вдруг спросила себя — неужели она сама в присутствии чужих выглядит так же? — Мне известно, что мой род не угас, но я намеренно оборвала всякую связь с ним. Чем меньше людей обо мне знает, тем лучше. Мне хватает общения с местными жителями, которым я помогаю по мере сил. Зачем вы меня нашли?       Элисса бросила быстрый взгляд на Волдеморта, однако тот отошел к окну и молчал — оставаясь как бы в стороне и явно предлагая ей самой задавать вопросы. Решил, что «Сердца Исиды» сами лучше разберутся, какие темы обсуждать?       — Вы даже не спросили, как меня зовут.       — Мне ни к чему твое имя, — молвила та безразлично.       — Мою… восемь раз прабабушку звали Жужанна.       Лицо Тимеи дрогнуло, в нем впервые отразилось что-то живое, тень сильного чувства. Имя собственной дочери не оставило ее безразличной. Но почти тут же ее черты остыли, и все спряталось за той же пустой маской.       — У тебя первой за одиннадцать поколений проснулись семейные способности?       — Да. После вас ни у кого не было.       — Насколько ты сильна?       Как ответить на этот вопрос, она не знала и запнулась, да и раскрывать душу как на допросе не хотелось. Как сговорились все сегодня — расспрашивать о ее способностях! Зато внезапно вступил Волдеморт, который, как обычно, решил все сделать по-своему:       — Она может возвращать мертвых к жизни.       Недружелюбная гримаска пропала, сменившись сильнейшим изумлением. Тимея даже отложила нож, за который было взялась, чтобы нарезать что-то для варящегося зелья, и посмотрела на Элиссу ошеломленно.       — Только если они недавно умерли, — поспешила уточнить Элисса, пока Тимея не напридумывала ничего лишнего, и метнула в Волдеморта раздраженный взгляд. — Если пройдет больше часа после смерти — то уже не смогу. Да и тех, кто умер только что, я могу вернуть, но едва ли больше одного человека за раз. После последнего случая я лежала с магическим истощением несколько дней.       Но эти оговорки, казалось, Тимею вообще не впечатлили, и она теперь не сводила с Элиссы тяжелого, задумчивого взгляда.       — Я на такое никогда не была способна… И моя бабка, и ее мать, и те, кто был до них. Воскрешение — это же не исцеление, это совсем другое, и заново вдохнуть жизнь в тело, которое она уже покинула… Это совершенно иной уровень и иное могущество, — а потом она сказала такое, отчего у Элиссы в буквальном смысле зашевелились волосы на затылке: — В семье ходили легенды о том, что в одной из волшебниц нашего рода однажды возродится сама Исида… Но я, признаться, считала это сказками…       Даже не оборачиваясь, одной спиной, она почувствовала, как Волдеморт сменил позу и будто слегка подался вперед, насколько более острым, неотрывным стало его внимание.       — Я тоже слышала этот миф, — заявила Элисса с досадой. О том, что услышала она о нем буквально полторы недели назад, уточнять не стала. — Только для возродившейся богини я слишком сильно выдыхаюсь и слишком много условий должна соблюдать, чтобы вернуть хоть кого-то к жизни. Не говоря уже о том, что моя жизнь с жизнеописанием богини что-то совсем не совпадает!       — Даже так? Что, и возвращать уничтоженное тело мужа, чтобы потом вдохнуть в него жизнь, от большой любви тебе не доводилось? — поинтересовалась Тимея, которую, кажется, рассмешила Элиссина злость.       Она запнулась, посмотрела на Волдеморта еще более злобно — хотя тот больше не вмешивался, молчал и лишь с жадным вниманием слушал, — и огрызнулась:       — Своего мужа я хочу убить уже четырнадцать лет. Это добавляет мне сходства с богиней брака, любви и семейной верности?..       Однако теперь Тимея уже не усмехалась, ее взгляд остыл, на лицо вернулась знакомая отчужденность. Без малейшего признака веселья она кивнула:       — Да, это куда более знакомая история.       Элисса осеклась, не закончив мысль до конца. А Тимея резким движением выдернула из связки сушеных травяных пучков над головой один и теперь мрачно выщипывала из него желтые сморщенные цветки, которые по одному добавляла в зелье.       — Если спустя несколько столетий в нашем роду решила возродиться Исида, то тебе от этого еще хуже. Ты же уже хлебнула всех прелестей того, когда о тебе становится известно посторонним? С кого все началось? С родителей? С братьев или сестер? С друзей? С возлюбленного? Или тебе повезло больше и тебя решил подчинить себе тот, с кем ты не была связана кровно или эмоционально?       — С отца, — выговорила Элисса настороженно. Лицо Тимеи было искажено в каком-то болезненном надрыве, и стало ясно, что тут начиналась какая-то очень личная травматичная история. — А у вас?       Та закончила добавлять цветки в зелье, помешала по часовой стрелке и полезла в один из шкафчиков. Достала оттуда склянку, от которой шел очень едкий, неприятный запах, и лишь после этого ответила:       — Мне повезло больше. До поры до времени мне удавалось не привлекать к себе особого внимания. У меня был муж, мелкопоместный дворянин, родилась дочь. Я исцеляла, мы с мужем жили тихо, спокойно, Жужанна росла. Росла и моя слава как целительницы. У нас случались… разногласия с глупыми магглами, кто считал меня ведьмой, но в конечном итоге здоровье близких было им дороже, а в исцелении я никогда не ошибалась, мои снадобья поднимали на ноги любого, и потому в окрестных деревнях и городах стали говорить, что мой дар идет от бога… А потом, когда Жужанне было шестнадцать, а мне сорок один, князь наших земель собрался войной на соседа и решил, что для исцеления его раненых солдат ему нужна я… И магии ему было нужно много, поскольку речь шла об исцелении не одного, а сотен людей! Для меня это оборачивалось магическим истощением, могло привести к смерти, но он не желал слушать. Когда стало ясно, что моя семья в его замке — пленники, мы решили бежать.       Она сделала паузу, ее взгляд был невидящим — перед глазами вставали картины минувших дней.       — Дьердя убили. Когда по нашим следам отправили погоню, мой муж отвлек внимание, чтобы мы с дочерью могли скрыться. Его схватили и казнили. Нас же продолжали преследовать, и я поняла, что этим только ставлю под удар дочь. Я… я переправила Жужанну за пределы Венгрии, отправила в Богемию, где у моего мужа были дальние родственники — чтобы ее оставили в покое и она смогла жить своей жизнью, благо способности «Сердца Исиды» в ней так и не пробудились. Я же… я еще много лет провела в бегах. Остановилась, только когда поколение сменилось естественным путем, и те, кто знал обо мне и гонял по всей Восточной Европе как зайца на охоте, очутились в могиле.       — И с тех пор вы одна?       — А как иначе? — та передернула худыми, костлявыми плечами. — Это был не единичный случай, в середине девятнадцатого и в начале двадцатого веков на меня снова начиналась охота — когда находились те, кто почитал старые легенды и приходил к выводу, что знаменитая целительница еще жива. Во второй раз, чтобы заставить меня делать то, что им нужно, убили мою близкую подругу, а в третий — охотясь за мной, сожгли целую деревню, где я жила. Там не было моих близких, только соседи — но не пощадили никого, включая стариков и младенцев. После такого сложно заводить близких и привязываться к людям, не находишь?       На это Элисса ничего не смогла ответить. С одной стороны, вроде бы история Тимеи звучала закономерно и была похожа на ее собственную, а с другой — становилось как-то не по себе от… масштаба катастрофы, в которую попадали «Сердца Исиды». Но это все-таки один частный случай, должно же быть как-то по-другому, не могут эти способности быть таким однозначным приговором… Да, Элисса относилась к своему дару с изрядным скептицизмом и в некоторые моменты мечтала, чтобы его вовсе не было, но в том, что поведала Тимея, звучала такая беспросветность, что становилось еще более жутко.       — Ты сомневаешься, — проницательно заметила та и желчно усмехнулась. — Надеешься на лучшее? Зря. Как ты думаешь, почему из всех «Сердец Исиды» на сегодняшний день живы только ты и я? При том что с нашей способностью к исцелению и омоложению мы можем жить практически вечно?       — И почему? — нехотя спросила Элисса, чувствуя, что ответ ей совершенно не понравится.       — Потому что никто из наших с тобой предков не умер своей смертью, вот почему. Моя бабка Катержина была «Сердцем Исиды». «Сердца Исиды» привыкли прятаться, и Катержина была первой, кто придумал выдавать за источник своей силы предмет, артефакт — кажется, она использовала для этого свое ожерелье. Однако эта уловка ее не спасла. На нее открыл охоту вампирский клан Новак, который занимает земли Богемии, Моравии, Словакии, Словении и Хорватии… Или что там сейчас вместо Богемии? Чехия?.. Ну, пускай. По твоим глазам вижу, что сюжет тебе знаком? Да, вампирский клан задумал провести с ней свой ритуал. Катержина долго скрывалась, покинула семью, детей, как и я, но ее все равно схватили. Но она была женщина отчаянная и храбрая, а потому предпочла убить себя — до того, как вампиры успели все подготовить для обряда. Еще была ее мать, София. Ее точно так же заприметил какой-то местный князек, довольно сильный волшебник, которому родные Софии ничего не смогли противопоставить. Он увез ее в свой замок, где ей предстояло исцелять все его семейство. Все бы ничего, только тому волшебнику приглянулась сама София, и он попытался ее изнасиловать. Не учел только, что одно дело — махать издалека волшебной палочкой, а другое — лезть к не желающему того «Сердцу Исиды» с детородными органами, которыми не готов рисковать. София его, считай, кастрировала, пытаясь защитить себя, а он от страха, стыда и ярости приказал ее повесить. Потом, конечно, он должен был сообразить, что она же могла его и исцелить, да только поздно оказалось… Еще хочешь семейные истории послушать? Про то, как, например, одну из твоих пра-прабабок, Мирелу, продал в услужение такому сиятельному властителю собственный муж, и она зачахла взаперти, не дожив даже до сорока лет? Это было в Северной Македонии. А еще одна, Каллиопа — она жила во времена, когда «Сердца Исиды» скрывались в Греции, — погибла, когда по ее следам была пущена очередная погоня. В темноте сорвалась со скалы, не успела ни трансгрессировать, ни замедлить падение, и разбилась насмерть. Ее дочь, Исидора — названная, кстати, в честь нашей покровительницы Исиды, — спустя всего несколько десятилетий сама приняла яд, когда стало ясно, что вся ее дальнейшая жизнь пройдет в четырех стенах в услужении очередному властолюбивому магу, возжелавшему бессмертия. Ты всего этого не знала? Нашу увлекательную семейную историю тебе не пересказывали?       — Нет, — деревянным тоном отозвалась Элисса. — Но ведь… Не может же быть такого, чтобы абсолютно все умирали неестественной смертью. Мать говорила мне, что таких очень много, да, но не все же!..       — И такое тоже было, — согласилась Тимея, внезапно не став возражать, хотя Элисса была готова к худшему. — Наша прародительница Неферуру — та самая верховная жрица, которая покинула Египет и с которой наш род перебрался сначала в Османскую Империю, а затем в Европу. Она была очень почитаема, уважаема, прославилась как великая врачевательница и прожила больше трех столетий вместе с мужем, которому она своей силой продлевала жизнь. Их род продолжался, но младшие дети с годами умерли и обратились в прах, а следом и их дети, и дети их детей. Ничего трагичного, просто их время рано или поздно приходило, а возвращать силы и молодость каждому из своих потомков — никакой магии не хватит… Тянулась только линия «Сердец Исиды». А затем мужа Неферуру задрал зверь на охоте, и его привезли к ней слишком поздно, она не успела исцелить его раны. После его смерти она протянула всего несколько лет, после чего бросилась со скалы в океан — не захотела жить дальше одна.       — Хорошо, что делать, когда тебе четыреста лет — это вопрос отдельный, поскольку сначала нужно до них вообще дожить. И то, что Неферуру за несколько лет не смогла оправиться от потери и отказалась от практически бессмертия, — ее личный выбор. Но ведь можно выучиться защищаться самой! Или хоть найти себе покровителя — того, кого выберешь сама. Да, это ограничение свободы, но ведь всегда можно договориться и сторговаться на каких-то условиях, приемлемых для всех?       — Это ты про своего спутника? — саркастично спросила Тимея и бросила презрительный взгляд на Волдеморта. Тот, однако, не шелохнулся, только слушал все так же внимательно. Интересно, он сильно злился на такое пренебрежение?.. Элисса не могла определить, а потом Тимея произнесла то, от чего ей стало холодно: — Он предаст тебя точно так же, как все остальные, обойдется с тобой точно так же, как все более или менее властительные и могущественные волшебники, с которыми сталкивались наши предки. Что ты сказала — что рассчитываешь договориться, сторговаться? То есть защищает он тебя не по большой и светлой любви, а потому что ты пообещала в обмен на безопасность свои услуги? А он что? Как обычно, хочет бессмертия, вечной жизни, власти над смертью?       Мда, пожалуй, рассчитывать на Волдеморта, защищающего ее по большой и чистой любви, было бы и впрямь слегка опрометчиво, да и проницательность Тимеи несколько настораживала, и Элисса только и сказала:       — Да.       Тимея хохотнула — неприятно, резко.       — Как и все предыдущие. Никакой оригинальности, ничего нового! И как только его ожидания перестанут оправдываться, как только станет ясно, что никакого бессмертия и власти над смертью в буквальном смысле ты не дашь, начнется самое захватывающее. Он будет требовать все больше и больше, не слыша твоих объяснений, все больше и больше принуждать тебя, хотеть невозможного. А если, не приведи Мерлин, лет через двадцать тебе все-таки встретится достойный и бескорыстный волшебник, который полюбит тебя и будет видеть в тебе в первую очередь любимую женщину, и только потом могущественную колдунью? А ты полюбишь его в ответ и захочешь настоящую семью? Или хотя бы просто переехать в другое место, заняться чем-то другим — думаешь, твой покровитель тебе это позволит? Не станет держать тебя на привязи, даст уйти? Если ты в самом деле в это веришь, то подождем несколько лет. Никакой свободы у тебя уже не осталось, только ты, юная наивная дуреха, этого еще не поняла!       Ты сама пришла ко мне сегодня, тебе столько всего известно о моих делах, что права на свободу у тебя не осталось давным-давно, ты уже моя и всегда будешь моей!       События вечера, когда она сбежала, всплыли в голове сами собой. Элисса невольно вздрогнула, по шее побежали мурашки. Она помнила эти слова, даже интонацию, с которой они были произнесены, так отчетливо, будто это случилось вчера. Как помнила, с какой яростью он выплюнул их ей в лицо, сколько бешенства было в его глазах.       Нет! Это в прошлом. Да, в тот вечер многое произошло, они оба наговорили уйму всего, чтобы уязвить друг друга, но сейчас все по-другому!..       Но посмотреть в сторону Волдеморта она почему-то не решилась. Возможно — потому что точно знала, что демонстрировать привязанность при посторонних он не станет точно, а увидеть в нем безразличие и отчужденность в тот миг Элиссе было слишком страшно.       Но Тимея каким-то образом безошибочно поняла ее замешательство.       — Доверяешь ему? Выходит, ты все-таки дура, — а потом произнесла такое, отчего Элисса отступила, а Волдеморт мертвенно побледнел. Это Элисса увидела отчетливо, поскольку отводить глаза дальше было невозможно. — Он расколотил душу вдребезги ради бессмертия. Я отсюда чувствую, насколько она искалечена и изувечена, там крестражей не один и даже не два! Я бы сказала, что их четыре. Удивительно, как он смог сохранить рассудок после подобного! И ты действительно веришь этому волшебнику? Знала бы ты, сколько таких я перевидала за свои три сотни лет — алчных, властолюбивых, тщеславных, убежденных в своей исключительности! А на деле — ограниченных, жалких, смешных в их мелочности! Он собственную суть, самого себя не пощадил ради подделки под бессмертие — думаешь, тебя пощадит?       Элисса покосилась на Волдеморта. Он стоял молча, рассматривал Тимею, и в уголке его губ проступала тень нехорошей, недоброй улыбки.       — А ты? — Тимея впервые обратилась к Волдеморту напрямую, не пугаясь ни его покрасневших глаз, ни бесстрастного, застывшего выражения на лице — хотя Элисса хорошо знала, какую злость оно обычно скрывало. — Ты адепт магии смерти. Выбрал такой способ продления своего существования — твое право. Но на что ты рассчитываешь, держа при себе Повелительницу Жизни? Зачем? Смешать магию жизни и магию смерти не получится, они всегда стремятся уничтожить друг друга! Рядом с ней ты лишишься своих крестражей одного за другим, потому что нельзя бросить возле горящей печки кусок льда и думать, что ничего не произойдет!       Волдеморт не проронил ни слова. Элисса оценила его выдержку — он даже не рванул прочь с места, чтобы поскорее перепрятать медальон и Нагайну подальше от нее. Трудно вообразить, сколько усилий он прикладывал, чтобы не заявить о себе так, как он привык.       Не дождавшись от них внятной вербальной реакции, Тимея воткнула нож в разделочную доску, глубоко вогнав лезвие в древесину. Элиссу поразило, что, будучи такой худой, колдунья не была обделена физической силой. Тимея же отвернулась от Волдеморта и желчно продолжила, обращаясь снова к ней:       — А если твое умение воскрешать мертвых не просто так и ты в самом деле возродившаяся Исида — то вообще пиши пропало. Тебе придется еще хуже, чем Софии, когда она, избитая плетьми, болталась в петле и долго не могла умереть — поскольку ее тело все норовило исцелиться. Или Исидоре, которая долго подбирала, какой яд кажется наиболее сильным и быстрым, чтобы убил ее наверняка, после которого она не смогла бы восстановиться. А еще была Лиридона — в Албании в двенадцатом веке. Она была мастерица-травница, ее магия «Сердца Исиды» утекала в зелья, которые она варила, и потому они обладали удивительной чудодейственной силой. Кроме нее, таких мастеров зельеварения в нашем роду не было. Но воздействовать напрямую на человеческую плоть она не умела, зато, на свою беду, была красавицей. Албанский воевода, который ее похитил, годами держал ее при себе и насиловал — и при этом точно так же заставлял ее варить зелья и исцелять его соратников… К слову, именно от него она понесла старшую дочь, и именно от него тянется наш род. Еще или хватит с тебя?       Элисса не отреагировала. В горле стоял ком, дышать было тяжело. По сторонам она не смотрела, только на свои сцепленные в замок руки. Почему-то она сидела на табуретке у стены — и даже не помнила, когда на нее опустилась.       — То-то же, — с каким-то угрюмым удовлетворением сказала Тимея, будто ставила себе целью в чем-то Элиссу переубедить. — Наслаждайся. Вы за этим меня искали? Хотели послушать про «Сердца Исиды». Послушали?       Вместо ответа Элисса поднялась на ноги. Она понятия не имела, что можно было сказать этой израненной, ожесточенной, измученной и уставшей женщине, да и не очень понимала, насколько тут вообще были уместны какие-то слова утешения. И в голове билась одна-единственная мысль, от которой Элиссу тошнило и душило по-настоящему: что, если все, что сказала Тимея, — правда? И здесь нет и не может быть никакого компромисса, никакого спасения, никакого легкого пути, а все «Сердца Исиды» с рождения обречены только на одиночество, рабство, пытки, унижение, боль и смерть?       Такова она — расплата за могущество? За бессмертие, за почти неограниченные возможности к исцелению, к спасению, к продлению жизни, к вечной молодости? Что за жестокая насмешка судьбы: вот оно тебе бессмертие, безо всяких условий и ограничений — но ты попробуй еще сумей им воспользоваться?.. В этом выражается тот самый баланс темной и светлой магии, соотношение естественного порядка вещей в природе, о котором она когда-то толковала Волдеморту? А по-другому быть в принципе не может?       — У меня больше нет вопросов, — произнесла Элисса сухими губами. Голос звучал хрипло, как чужой.       Тимея только пожала плечами.       — Тогда уходите.       И она не шутила — колдунья в самом деле деловито высыпала на лабораторный стол какую-то дрянь (кажется, крысиные хвосты) и теперь мелко их шинковала, не обращая более никакого внимания на гостей. Солнце скрылось за горой, длинные тени падали на лицо Тимеи, делая ее еще старше и холоднее.       — До свидания, — все тем же каркающим голосом попрощалась Элисса, машинально поправляя на себе плащ и направляясь к дверям. На Волдеморта она не смотрела, старательно избегала встречаться с ним взглядом, но знала, что он идет следом.       На улице стремительно свежело, прохладный лесной воздух остужал горячий лоб, еще больше морозил ледяные ладони, наполнял легкие до отказа — и оседал в них пыльной паутиной, не принося никакого облегчения.       Дверь за ними равнодушно захлопнулась.