Платина и Хром

      Тётя Мэй всегда говорила, что если досчитать до 10, то боль уйдёт. Это как самое настоящее заклинание, в которое не верит уже никто кроме маленьких детей и отчаявшихся взрослых. Когда шепчешь про себя цифры обратного отсчёта, но боль не проходит, не даёт даже вздохнуть нормально, стягивает, будто подсохшей кровью опустошённые лёгкие, заставляя задыхаться в протяжном кашле. В какой-то момент вместо 9, 8, 7, возникает 101001110011111010011, что струится потоком вниз, в попытках заполнить сознание, но только боль не уходит. Она не пронзительная, она ноющая, она будто ковыряет тебя изнутри, медленно, ногтями скребёт по мясу, оно под них забивается, остаются рубцы, они покрыты грязью, они будут гноиться. И гной будет смешан с кровью, а Питер будет плакать, потому что этот гной уже никак не выведешь наружу. Потому что его просто не существует.       Потому что всё это лишь фантомные импульсы его отрубленных частей тела, его шрамов, которые закрыты красиво сверкающими имплантами. Питеру просто не спится. Он уже вдохнул стимулятор для разгона крови на стыках, это нужно делать раз в пару дней, чтобы они не болели. Он думал, что избавится от боли, но это сказки, в которые не верят сейчас даже самые маленькие дети. Стимуляторы — новый наркотик, они вдыхаются как ингаляторы глубоко внутрь, и от них всегда хочется дышать глубже, и ощущение себя божеством не проходит в течение нескольких часов.       Питеру нравится ощущать себя богом. Питеру нравится оглядывать свое обнажённое тело в зеркальном отражении с пониманием того, что оно почти полностью состоит из совмещения металла и кожи. Ему нравится это. Или кто-то сказал ему, что нравится. Есть ли значение в уточнениях, когда ему хорошо сейчас? И пусть иногда кажется, что касания к ним вызывают лишь отвращение и гематомы.       Одеяло соскальзывает в сторону. В башне Старка днём громко, а ночью безумно тихо. Его комната с открытым видом на ночной Найт Сити — это то, что кажется мечтой каждого, кто ходит сейчас внизу, потому что он в самой высокой точке, нависшей над этим тёмным переулком. Он называет весь город так, ведь у башни своя экосистема. В ней провода начинённые неоном, в ней живое существо.       А Питер живой?       Ноги тонут в мягком ковре, он не сможет нашуметь, даже если захочет, направляясь к тому самому окну и садясь по-турецки, чтобы просто наблюдать. Провод от его головы достаточно длинный, чтобы отпустить от одного места по всему пентхаусу. Машины пролетают чуть ниже его окон, они уже являются запретной зоной для полетов. Ведь он — новая звезда. До звёзд нельзя просто так достать.       Пульсирующая боль оставляет на себе след чужих рук. Будто кто-то с силой давит на стыки, и кто-то сильно сжимает горло.       Касание металла о стекло издает тихий стук, но город продолжает жить, даже несмотря на то, что он только что прихлопнул его половину. Потому что никто не имеет значения, даже он сам.       Его боль не даёт ему забыть, как вдыхая анестезию, он краем глаза видел лазерный резак.       Его правая рука была нормальной. Квентин сказал, что так он будет более красивым. И Питер поверил. Потому что нельзя сомневаться в словах того, кто сделал тебя красивым. Кто дал тебе воздух, вручил в руки кислородную маску. Питер боготворит Квентина, потому что это кажется правильным, найти своего бога, когда никто уже не верит в того, в кого верили раньше. Их боги это кумиры и сверхтехнологии, их ангелы-хранители — это протезы, что становятся частью, их пророки — это стимуляторы, которые заставляют чувствовать себя живым.       Питер кричит негромко. Иногда ему просто хочется сорвать голос. В тёмной комнате, вжимаясь ладонью в стеклянную поверхность, над его плечом, вспыхивает силуэт, но пропадает в тот же момент, потому что это всего лишь фантомная боль, и настоящие слёзы, падающие на ковёр. Обнажённое тело становится болезненным, когда на него смотрит кто-то ещё кроме владельца, не так ли? Особенно когда это твой собственный бог.       Но всего этого нет на самом деле.       Вставая аккуратно, все ещё в надеждах, что он раздавил город своей ладонью, Паркер идёт назад, немного шаркая, скорее, от странной усталости, стаскивает с кровати простыню и накидывает её на себя. Потому что не хочет ощущать одежду. Потому что всё равно никто не увидит, кроме разве что суперкомпьютера, который живёт в артериях этого дома. Но скажет ли он кому? Может, Старку?       Мистер Старк. М и с т е р С т а р к. Тот, кто мертвее самого мёртвого, тот, у кого в глазах застыл пепел чужой смерти. Питеру нужно быть милым с ним. Нужно быть с ним настоящим. Тот видит в нём куклу. Может, так и есть, но даже куклы нравятся детям, почему он не может понравиться взрослому мужчине? Всё всегда было просто. Всё должно быть просто. Но всё же что-то не так, когда он выдирает из головы провод и выходит в запутанные коридоры башни, покрытой всё той же тишиной и приглушённым фиолетовым свечением, идущим по бокам из пола. Будто бы направляющие заплутавших в темноте, помогающие найти выход. Которого не существует, в их мире, его давно уже нет.       В их мире есть только заточение, и юноша помнит, каково это, быть спрятанным в ящик собственной плоти. Это хуже каменной плиты.       Это хуже, кажется, самой смерти. Тихий звук удара хрома о пол. Так, чтобы никого не разбудить, так, чтобы пробраться в комнату отдыха с огромными панорамными окнами, которые дают увидеть город ещё сильнее, ещё больше. Юношу тянет к нему как магнитом. Ему кажется, что там ему могло бы быть лучше. Вплетённому в провода других людей, там, где он может найти забытые осколки. Ему кажется, что кто-то остался в городе важный ему. По-настоящему важный.       Но почему-то он не может вспомнить и мгновения с ними, кроме тёти Мэй, которую не видел так же уже полгода. Казалось, она была счастлива, что он стал другим. Но куда она пропала? Не знает и, кажется, никогда не сможет спросить.       Изящный силуэт, что просвечивается сквозь тонкую ткань, отблеск от деталей чужого тела, он жмётся к стеклу, как к последнему спасению, когда слышит почти такие же бесшумные шаги, что замирают напротив. В немом вопросе, в немом желании спросить, что он делает здесь, явно.       Но они молчат. Потому что сейчас так тихо, что, кажется, невозможно даже вздохнуть. Его лёгкие болят лишь немного, несравнимо со всем остальным. Поэтому он может дышать полной грудью. Он может дышать.       — Не думал, что моя новая звезда ещё и страдает лунатизмом. Может, вызывать врача или рипера? — этот голос напоминает ему о том, что он должен понравиться. Это ведь так просто. Просто посмотри на меня, Старк, разве не идеален? Разве не подхожу такому, как ты? Он тело, которое должно быть привлечением для тебя, и всё равно, что разум не хочет ходить с ценником на шее, но и с биркой на пальце тоже.       Его взгляд отводится от города, он смотрит на мужчину, стоящего перед ним. Никакого официального костюма как обычно. Его футболка, кажется, чем-то заляпана, а в руке стакан кофе. Время 2 часа ночи, имеет ли это смысл. Он ломает его, он не даёт ему понять себя, он ненавидит его, и это видно даже сейчас.       — Мне не спалось. Разве у вас не бывает бессонницы? Кажется, бывают. — и юноша щурит взгляд, разворачиваясь, пытаясь закрыться по инерции в ткань, которая так приятно скользит по коже.       Раньше ткань казалась ему наждачкой, что соскребает его кожу до мяса каждый день.       — Когда у меня бессонница, обычно я не разгуливаю по коридорам голышом. Тут, конечно, зона без полёта, но ты бы был аккуратнее. У нас ещё не было в планах фотосета в стиле Ню. — напускная острота, но самое смешное, что Питер замечает, что она не такая уж настоящая по сравнению с тем, что видел раньше. Наверное, потому что ночь. Наверное, потому что усталость — Питеру сложно анализировать чужие чувства. Кажется, будто эту функцию его мозга немного заглушили, но всё же он видит. И улыбается. Как улыбался на сцене, как улыбался в самую первую встречу, так, как Тони казалось, улыбаться мог лишь Стив.       И эта улыбка молила, чтобы её стерли с этих настоящих губ. Пусть поставит себе ещё один имплант, тогда он точно не сможет улыбаться по-настоящему. Вот что думает Тони, когда встречается с юношей этой ночью. Когда зачем-то слишком жадно смотрит на эту улыбку, пряча себя за чашкой кофе и сердцем, стучащим так громко и больно, что, наверное, и правда пора обратиться к врачу.       Но он не сделает этого. Ему это не нужно.       — Не волнуйтесь мистер Старк, я слежу за своей репутацией. Простите. Мне правда просто хотелось… Сделать это. Разве вам иногда не хочется сделать нечто, у чего нет смысла? — поступью к дивану, что кажется лучшим пристанищем, подтягивая к себе ноги, прячась в кокон, и подбородком облокачиваясь о колени.       Живой.       Настолько, насколько, кажется, могла быть живой железка. Настолько, насколько возможно быть живым, почти полностью переделанным. Тони кажется, что всё это всего лишь уловка, не более.       Тони правда кажется, что он просто пойдёт дальше, не проронив ни слова, но почему-то садится рядом, смотря на город, который так сильно хотел раздавить Паркер.       — Хотелось. Но на то это и бессмыслица, чтобы её не делать. Разве твои роботизированные мозги не настроены на это? — запах кофе медленно забирает себе всё пространство, оставляя в носу забавно щекочущее чувство.       — Мой мозг роботизирован всего на 20%. Я не кукла, мистер Старк. Я не андроид. Вы можете называть меня киборгом, но я живой. Вам всё равно придётся это признать, — выдыхая воздух из лёгких так быстро, как выстрел по неосторожности.       — Я не хочу признавать тебя живым, потому что ты состоишь из металла.       — Или потому, что я не смогу заменить вам его? — лёгкий стук о ковёр. Кружка, конечно же, не разобьется, но кофе остаётся пятном на белом ворсе. Тони не думал, что сказанное вслух сможет так сильно превратиться в слабость, от которой дрожат пальцы.       Не сможет заменить его. Не сможет стать им.       — Конечно, ты никогда не станешь им. Ты подделка. И сам прекрасно знаешь это. Подделки быстро ломаются. В твоём случае, я уверен, что это произойдёт скоро. — голос отдает хриплой болью, спрятанной за тонны могильных камней. Пока тонкие пальцы, выбравшиеся из-под ткани, касаются его щеки, вызывая резкий поворот в сторону, как от раскаленного металла. Это и правда металл. Только вот он отдаёт не жаром, а холодом.       — Я не хочу быть заменой. Я хочу стать чем-то новым. Прошу. Позвольте мне. Я просто… Хочу быть полезен для вас. Может, я даже хочу быть вашим другом. — его настоящие глаза, его настоящие глаза, его настоящие глаза, без бегающих строк кода. Питер не хочет быть его другом. Питер боится его, как любой ребёнок, который должен бояться людей, что могут испортить им жизнь. Как и любой подросток боится, когда человек старше начинает ругаться на них. Когда ненавидит их. Это так по-человечески ясно и так не правильно, ведь Квентин сказал иначе. Квентин приказал полюбить его.       Тони Старк тоже боится его, как не боялся, кажется, никогда в жизни. Боится быть таким же живым, как раньше.       — У меня не так много друзей. Если хочешь стать одним из них, прекрати притворяться, что тебе не больно. — вставая и подбирая упавшую кружку с пола. — Джарвис, вымой ковёр. И отведи Паркера в его комнату. Чтобы не заблудился. — Боль всегда хорошо читается в настоящих живых глазах. И от того, что Питеру больно физически, морально, кажется, начинает крениться Тони, ведь ему почему-то становится ж а л ь.       — Если будут проблемы, обратись к Беннеру. Личный врач, живёт на два этажа ниже. Он может помочь. — глазами провожая силуэт, цепляясь взглядом за родинку, чуть ниже загривка. У роботов, даже самых похожих на людей, их нет. И никогда не будет.       Старку кажется, что этот юноша — его личное издевательство. Что ему стоило подумать о чём-то более важном, чем о чужой боли, так явно скрытой в чужом взгляде. О том, что они оба ощущают боль, и о том, что роботы не должны её ощущать.       О том, что юноша всё же оказался живым. И это невероятно пугает.       Юноша так же не уснёт этой ночью. И даже не из-за боли, что всё же прошла. А от того, что ему перестало быть страшно.