Современные страшные истории на ночь

      В детстве я очень сильно боялся кладбищ; я боялся туда ходить, и одновременно мне приносило это какую-то странную радость. Этакую радость от преодоления своих страхов. Мой страх был двулик: я пугался и в то же время желал проводить время на кладбище. Пугался я прежде всего мертвецов, но чувствовал, будто они меня понимают. Бабушка говорила мне: «Бойся живых, а не мёртвых». Со временем я вырос и перестал бояться их и погостов, и осталась только непреодолимая тяга к ним: там я ощущаю спокойствие и чувствую себя королём мёртвых, как в какой-нибудь игре, где можно выбрать фракцию «нежить». И будто в случае опасности мёртвые выйдут из могил, чтобы защитить меня, того человека, что рад был бы разделить их участь. Таким образом, я преодолел страх смерти, что присущ молодому организму, когда он узнаёт о том, что ему суждено умереть однажды, приблизившись тем самым морально к возрасту пенсионера, желающего попасть на так называемый комплекс (кладбищенский, конечно же).       В общем и целом, вас не удивил бы тот факт, что я люблю проводить время в местах захоронения. История, которую я собираюсь вам поведать, именно об одном из них. Находилось то кладбище в Париже, в двадцатом округе, прямо возле моей съёмной квартиры, денег на снятие которой мне хватило ровно на неделю. Она была не самой дорогой в столице, говоря откровенно; хорошо, что хотя бы в пределах самого Париже, а не на его окраинах. На протяжении первых трёх дней в столице я проходил это кладбище два раза в день минимум. Мне сильно повезло, потому что приехал я именно тогда, когда люди вовсю бастовали (что никого не удивляет), и метро вообще не работало. Этот факт шокирует нас, русских людей, привыкших к тому, что наше работает стабильно.       Я любил походить-побродить по таким местам, но проблема с французскими кладбищами, некрополями и катакомбами всегда одна: они очень рано закрываются. Ко мне каким-то образом пришла мысль провести одну ночь на кладбище, чтобы наконец-то насладиться одиночеством да пройтись туда- сюда, поглядеть-посмотреть, что представляет собой оно ночью. Попасть туда и остаться там на ночь несложно: оно огроменное, там целых пять входов и сорок четыре гектара могил и склепов, огороженных гигантскими стенами, создающих замкнутое пространство в виде коробки. Впрочем, в некоторых местах эта массивная мшистая ограда, что охраняет парижан от кладбищенского мрака (или скорее мертвецов от суетной жизни парижан), опущена, а на её месте стоит всего лишь маленькая, относительно громадных стен, чёрная решетка, которую можно с легкостью перелезть молодому человеку. Решение было принято: в ночь со среды на четверг я останусь на территории комплекса, к которому, а если быть точнее, на который я стремлюсь сознательно и бессознательно на протяжении всей своей жизни.       Возвращаясь из центра города, конечно же пешком, так как у меня не было никакого желания разбираться в работе автобусной системы, я успел отобедать в «Макдональдс», или как его называют французы «Mcdo». Обед вышел не самый дешёвый, хотя относительно других заведений, ценовой политикой «Макдо» я остался доволен. Придя домой, я помылся, тепло оделся, и пошёл в ближайший магазин, чтобы закупиться едой. С одной стороны, я не хотел идти туда с набитым рюкзаком, но мне предстояло провести там целую ночь, поэтому едой стоило запастись. Я взял полулитровую бутылку воды, две банки колы, ведь одной водой доволен не будешь, да ещё батончиков разных две пачки по восемь штук с влажными салфетками. Времени было шестнадцать часов двадцать пять минут. Нужно было успеть зайти как можно раньше, чтобы ни у кого не возникло подозрений о моих целях в данном месте. В семнадцать часов ворота резиденции величайших гениев французской, и не только, истории закроются.       Разумеется, я прошёл без каких-либо проблем, но женщина, дежурившая на входе, предупредила меня о том, что у меня есть около получаса до закрытия и где-то минут пятнадцать после закрытия максимум, чтобы покинуть территорию сего заведения, не обзаведясь кучей проблем с правоохранительными органами. В ином случае, если я не покину территорию вовремя, меня ждут проблемы, описанные в шестьдесят седьмой статье «Положения о парижских кладбищах». Поймав меня с поличным, мне составят акт о нарушении чего-то, выписав так называемый procès-verbal, а дальше скорее всего вызовут полицию или просто выгонят. Я не знаю, что конкретно может случиться, потому что в следующей, шестьдесят восьмой, статье сказано, что нарушения будут караться согласно действующим законам. А какие там законы действующие, а какие нет, мне мало понятно, да и желания разбираться нет. К тому же, где мне искать статью о «нарушении часов посещения публичных мест захоронения»? Я бродил по окраинам кладбища, изучая самые укромные места, где я мог бы затаиться на ночь. Почему именно окраины? Во-первых, чем ближе к центру, тем шире дороги, красивее могилы, шире и опрятнее куски земли и больше шанс натолкнуться на кого-то. В самом центре стоит часовня, а на северо-востоке — крематорий. Этих мест надо избегать, без сомнения: там будет проходить охрана. Они в принципе пройдут всё кладбище, но вряд ли они станут искать меня в маленьком семейном склепике, что французы называют «chapelle funéraire». Мало кому в голову придёт прятаться в склепе, нарушая все мыслимые нормы. Но это пришло в мою голову, и я осмелюсь сделать это. Я не боюсь перешагнуть границы общественной морали с тех пор, как общество не боится нарушать мои собственные.       Время на моём телефоне показывало шестнадцать часов сорок семь минут. Самым верным способом избежать «депортации» с кладбища было найти усыпальницу, которая стояла бы где-то вдалеке от любых тропинок и была бы окружена большим количеством могил и других склепов. Это была не самая сложная задача: побродив заранее, я приметил себе одну такую. У неё открывалась дверца, и при попытке посмотреть через её сатиновые стёкла, можно было с трудом что-либо разглядеть: они не разрушились со временем, в отличие от других, рядом стоящих chapelles funéraires, а само стекло потускнело со временем так сильно, что приобрело зеленоватый оттенок.       Понимая, что приближается время закрытия, мне стоило поспешить спрятаться и переждать некоторое время. Шестнадцать пятьдесят шесть. Я вернулся к своему уютному склепику, найденному ранее. Войдя внутрь, я сел сразу же на пол, так как места там было не особо много: можно было с трудом вытянуть ноги.       В течение первого часа я любовался внутренним убранством помещения, в котором находился: стены были сделаны из гранита, на полу было много пыли и сухих листьев, которые почему-то не превратились в гнилую кучу после дождей. Это странно, листья за всю зиму должны были успеть сгнить, но этого не произошло. Прямо у моих ног стоял маленький алтарь, на который при желании можно было бы закинуть ноги. Однако я сидел слишком далеко для этого. Я расселся на самом входе, подпирая спиной дверь из страха, что кто-то может неожиданно ворваться. Помимо прочего, так я мог видеть всё помещение, которое составляло всего два с половиной квадратных метра, не упустив ни малейшего шороха или движения.       В действительности не прошло и получаса. Я не был уверен в том, что не встречу никого, выйдя из склепа, поэтому хотел посидеть там ещё хотя бы до семи часов. Я рассматривал паутинку в углу потолка, паука там не было: видимо, умер. Алтарь, в который упирались мои ноги, выглядел так, будто его можно было открыть, хотя я не понимал, было ли то дверцами либо лепниной, украшающей его. Мне очень сильно хотелось его открыть, но я не решался сдвинуться с места, боясь, что, отодвинувшись от двери, она вдруг откроется. Парадоксальным образом я чувствовал себя в безопасности в маленькой гранитной коробке посреди поля трупов, хоть и мною не видимых. Я не стал пытаться открыть алтарь, вместо этого я решил перекусить, пока я располагал временем и возможностью для этого. Я достал два шоколадных батончика, банку колы и воду. Батончики я запивал колой, а колу водою, разбавляя, так скажем, сахар чем-то, в действительности необходимым моему организму. Стоило взять нормальной еды, но я подумал, что мне будет не до неё. Съев один батончик, я принялся за второй, как внезапно услышал разговор двух людей, то были мужской и женский голос, говорили они по-французски, но говорили где-то далеко: я не мог разобрать их речи. Они то и дело приближались, то отдалялись, но разговора их понять я так и не мог.       Конечно, я начал переживать. Я понимал, что вероятнее всего, это лишь работники кладбища, и от этого мне становилось ещё более не по себе: я не боюсь таких маргиналов, как я сам, что решились бы преступить все моральные нормы и кодексы. Оказаться пойманным, совершив административное или даже уголовное правонарушение, казалось мне самым ужасным исходом из всех возможных. Меня просто депортируют, и дорога к великому европейскому наследию для меня окажется закрытой на долгое время. Ладно было бы только это, но тот стыд, что я испытаю на себе — вот мой главный страх. Голоса резко приблизились, я понял, что те говорят о новых реформах в законодательстве, и также я понял, что они всё-таки проверяют склепы. Понял я это, когда мужской и женский голоса стали отдаляться друг от друга, не прекращая при этом разговор. Они делали это абсолютно механически: неожиданно кто-то из них попытался открыть мою дверцу, но безуспешно. Мой вес и давление на неё оказались гораздо сильнее усилий, приложенных с другой стороны. Зачем в таком случае они открывают эти склепы, мне казалось не совсем ясно.       Прошло минут пятнадцать или двадцать, я подуспокоился, голосов я более не слышал. Перед тем, как чуть стемнеет и я выйду на прогулку, я решил съесть ещё один батончик, запив его «элитной» французской водой, которая вовсе не была элитной во Франции. Мусорить я не стал, поэтому все фантики и бумажки с банкой от колы с предыдущего раза я закинул себе в рюкзак. Я не знаю, как у меня получалось просто сидеть, ничего не делая, на одном месте. Обычно мне это очень тяжко давалось. Кажется, сама обстановка и готическая атмосфера располагала к рассуждениям о смысле жизни, наслаждением опасности моего положения и романтизации всего происходящего. Я задался вопросом: «Сколько же людей похоронены прямо подо мною?» Потом я осознал, что в действительности эти семейные склепы построены так, что в них можно хоронить людей до сих пор, и мне стало страшно. Мысль о том, что кто-то похоронит меня здесь живьём, всё больше пугала меня, и я решил выйти на воздух проветриться: никого поблизости вроде слышно не было. Я оставил рюкзак внутри, чтобы быть более мобильным на случай, если мне придётся бежать, взяв с собой только ключи да телефон.       Выйдя из своего домика, я осмотрелся по сторонам. Первым делом, убедившись, что никого нет вокруг, я запомнил свой склеп и его владельца. Он принадлежал семье de la Valée, по всей видимости, знатной семье, хотя я сомневаюсь, что он мог принадлежать какой-либо другой, потому что стоимость его установки и самого места на кладбище не из самых дешёвых. И честно признаться, это очень дорогое удовольствие быть погребённым intra muros. Я решил не уходить слишком далеко, чтобы не заблудиться. Запомнив местность вокруг, я отошёл куда-то на северо-восток метров на пятьдесят. Время на телефоне показывало восемнадцать часов сорок восемь минут. Я не ожидал увидеть кого-либо, и напрасно. В это время, после закрытия, видимо, проводились некоторые похоронные дела, требующие отсутствия посетителей: выйдя к большой дороге, я увидел грузовые машины, перевозящие что-то; почему- то я подумал, что они везут урны в сторону крематория. Я побежал в сторону своего склепика: я очень сильно боялся, что меня поймают. Вернувшись к нему, я начал исследовать могилы вокруг, понимая, что здесь грузовик проехать не может, и бояться мне нечего. Rosalie Duchamp, Frédéric Gotier, Marcus Triccelli. Обычные имена, которые ни о чём мне не говорят. Кто были эти люди? А что думают они о том, что я нарушил их покой? Надеюсь, они мне простят эту шалость. Я всё-таки не занимаюсь вандализмом. Поэтому я надеюсь на их милость, даже если это глупо верить в то, что они смогут мне что-то сделать после своей смерти. Хотя, если бы я не верил в возможность такового, я бы и не пришёл на кладбище сегодня: меня привлекает то потустороннее, что может здесь обитать.       В десяти метрах от моего нынешнего жилого помещения стояло два других: те выглядели роскошными и более дорогими. Создалось такое впечатление, что один из склепов имитировал подобие готического храма, устремляясь ввысь, со своими прелестными витражами. Второй склеп походил больше на мой, но был шире, выше, фундаментальнее. Оба соседних склепа были закрыты на ключ. Хотелось посмотреть, что скрывается внутри, но увы! Такая функция мне была недоступна, правда, я сомневаюсь, что они внутри сильно отличаются от моей коробки с алтарём. Начинало темнеть. Я был этому рад.       Я вернулся в свой склеп, чтобы перекусить и отправиться гулять по кладбищу, но уже с рюкзаком. Смысла оставлять его здесь было мало. В ночи никто не должен меня поймать, а в случае чего я могу всегда убежать и скрыться. Войдя внутрь, я решился пытаться открыть алтарь, к моему удивлению, открыть его было невозможно. Зато я понял, что его можно было отодвинуть, он был не очень тяжелым, и мне далось это очень легко. Под алтарём скрывался люк, служивший проходом вниз. Когда я зашёл сюда впервые, я удивился, не найдя люка сразу (в других склепиках, что я смотрел, он был, но запечатан), но я списал это на то, что хоронить сюда больше никого не собирались, посему и запечатали проход. Я ошибся... Люк можно было открыть, что я и сделал. Я почувствовал себя расхитителем гробниц. Чувство авантюризма взяло вверх надо мною. Под люком скрывалась лестница вниз. Конечно же, я начал спускаться.       К моему удивлению, включив фонарик на телефоне, я обнаружил, что идти некуда, а перед собою — пять выдвижных ящиков. Я ожидал увидеть там трупы, но было логично, что поместить туда трупы через эту лестницу физически невозможно; там были маленькие урны. Я выдвинул все ящики: в третьем я нашёл старую книгу, это была Библия, в остальных только урны. Кроме одного: только четвёртый снизу пустовал, там не было абсолютно ничего.       Резкий звук топота копыт донёсся до меня сверху, сначала откуда-то издалека, за десять секунд он успел долететь до меня, будто куча лошадей скакала прямо надо мною. Я успел увидеть уродливую рожу конной полиции, смотревшую на меня сверху. Гнилое лицо с кривыми, безобразными зубами ухмыльнулось, захлопнув люк надо мною. Я не мог вымолвить и слова, моё сердце бешено билось, а рот не издавал звуков вовсе, мне было тяжело дышать, голова начала кружиться от мысли о том, что меня заперли. Я хотел прокричать, но мне это не удалось. Я услышал звук двигающегося, скрипящего о гранит, алтаря. Я был уверен в том, что выбраться мне не удастся. Нужно было пытаться открыть люк, но страх сковал меня, и я сел, сложив руки на ноги и все свои надежды... Нечеловеческий смех слышался ото всюду: он шёл снизу, сверху, сбоку, он пронзал мои уши буквально со всех сторон. Я начал плакать.       Здесь пахло сыростью. Смех поутих. Мой телефон показывал двадцать один час сорок четыре минуты. Я решился попытаться открыть люк, но тщетно: он был заблокирован, как и я здесь. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации — взять Библию и читать её, молиться и думать о Боге. Связи здесь не было, поэтому связаться я мог только с самим Богом. Я достал Библию из третьего ящика. Но телефон подвёл меня в самый нужный момент: фонарик отключился, а сам он, по всей видимости, разрядился. Худшего исхода я и не мог ожидать.       Спустя какое-то время я смог заснуть: страх отошёл на второй план, я подуспокился. Я уснул и видел сон. Странным образом я говорил на французском в том сне; обычно я не говорю на нём, так как не веду никакой практики языка. Я попал в комнату, где было два стула, два шикарнейших, самых красивых дорогих два стула. Комната не имела ни окон, ни дверей, источника света не было видно, хотя в самой комнате было светло. Сев на стул, я начал разговаривать с кем-то, сидевшим на другом стуле, что стоял напротив. Собеседника не было видно, от него только исходило две тени, по которым было понятно, что это человеческий силуэт, хоть и очень большой. Я не помню разговора, помню только то, что он меня благословил в конце него и открыл дверь посреди комнаты. Это была та самая дверь, что вела в склеп.       Я не собирался идти туда, я был доволен тем внутренним комфортом, который создавала атмосфера этой комнаты. Я хотел остаться здесь, в этом сне; я молил тень о том, чтобы она не оставила меня одного в той пещере.       Мне не нашлось места в системе мира, в котором я вырос, потому что не осталось больше ничего, осталась только система. И только эта пещера, только эта могила и есть место, к которому я принадлежу теперь и отныне. Кладбище есть тюрьма (а может и крепость?), в которой заперты праведники. Варварская целесообразность заняла место непреклонной христианской морали, заточив её здесь: в этих стенах, в этой земле. Мне придётся остаться здесь. Может быть и к лучшему.       Кто-то стал бешено стучать в дверь с другой стороны. «Тебе пора идти, — заявила тень. — Так и иди же, иди вперёд, с тобою ничего не случится».       Я послушно вошёл в дверь, что открылась предо мною.       Я проснулся, на часах было семь тридцать восемь. Телефон функционировал... Проснулся я в той же позиции, в которой сидел, только зайдя в склеп — подпирая спиной дверцу. Я не могу поверить, что это был сон. Я не стал дожидаться открытия кладбища и просто дошёл быстрым шагом до той части ограды, где была решетка, которую я мог перелезть. Идти мне пришлось долго, но, перелезши через неё, я вышел на улицу rue de la Réunion и был свободен, конечно, только условно.