My heart melody

Чонгук: Я собираюсь на обед. Составишь мне компанию? Сокджин больше не звонил. Ни утром, ни после работы. С того звонка прошло два дня, а от него ни слуху ни духу, сообщения приходят односложные и редко. Занят, наверное. Чонгук хочет думать именно так, потому что обидеться брат на такое не мог, разговоры на данную запретную тему редко да выскакивали, и всегда он относился к попыткам Чонгука закрыть тему с пониманием и не обижался, только сетуя на его халатное отношение к себе и своему здоровью. Но в противовес ему, Чонгуку стал чаще писать Тэхен. Утром, когда Ким собирался на работу, они даже немного попереписывались, сверившись планами на день, чтобы обязательно встретиться и вместе пообедать. И вот, Чонгук вырывается из студии, где шумят тихо компьютер и увлажнитель воздуха, и берет куртку, набирая короткое сообщение. Тэхен: Конечно! Чонгук: Тогда в том кафе, где мы уже были раньше. Я подъеду через десять минут. Чонгук натягивает маску почти до глаз и сверху черной кепки капюшон, прежде чем выйти из главного здания Санлайт энтрертеймент и подойти к водителю. Тот лишних вопросов не задает, везет в озвученное место молча, давая немного расслабиться на удобном сидении и расставить ноги. А Чон несколько раз проверяет время на телефоне, включая и выключая экран блокировки, и отворачивается к окну, чтобы на время поездки ненадолго зависнуть. Тэхен в нем начал вызывать временами неоднозначные эмоции, своими действиями или словами смущая. Причем это не что-то, от чего можно смутиться, а самое банальное — приветствие. Почему Чонгук начал смущаться этого и рдеть щеками он без понятия, но началось это, кажется, когда он пришел к нему на вечерний сеанс Гарри Поттера. Тогда он знатно переволновался, хотя делает это только по работе, когда встречается с фанатами или выходит на сцену, в жизни это чувство ему было чуждо. Непонятно, что служит причиной безосновательного смущения и, может, стеснения, Чонгук помнит, как почти равнодушен был к Киму и всему, что он делал в первую встречу, и как изменилось все, когда их взаимодействие вышло на другой уровень и они перешли на общение в мессенджере. Но больше склонялся к варианту, что просто отвык от неформального общения с людьми не по работе, поэтому так неловко и непривычно. Но все еще не ясно, почему же Тэхен так загорелся идеей продолжить общение после еще одной встречи. Опять же, думать на его иные цели не хочется совершенно, эти мысли отмахиваются, как назойливые мухи, а Чонгук начинает от волнения грызть ногти. Дурацкая привычка, проявляющаяся в тревожные моменты, никак от нее не избавиться. А Тэхену, опять же, хочется верить. С ним приятно и весело общаться, да просто находится рядом. Он вселяет тепло и уют одним своим присутствием, ему даже напрягаться особо не надо, он и так располагает к себе тем, что весь такой воздушный с этими своими светлыми пушистыми волосами и глазами почти как монета пятисот-вонная. Голубой цвет радужки оказался не линзами, а своей естественной расцветкой глаз, судя по тому, что Тэхен и дома был голубоглазым и после сна. Или он мог сделать операцию по изменению пигмента. Но сути это не меняет, для корейца такой светлый цвет радужки смотрится диковинно, а Тэхену, в довесок ко всему, еще и очень идет.

jk / paper hearts — bts empty arena

В кафе теплей, чем на промозглой сырой улице, где дожди идут с завидной регулярностью уже почти неделю, но сейчас погода решила сделать вместе с ними перерыв и дать серому небу отдохнуть от работы, а людям от слякоти под ногами. Тэхен сидит там же, где и в прошлый раз, за самым дальним столиком, где людей не бывает, а в рабочий будний день тем более, и улыбается ему, подняв голову на звон входного колокольчика. В животе приветливо урчит желудок, предвкушая вкус горячей, хорошо приготовленной еды, а сердце начинает ускоренно и громко биться, будто парню снова пришлось уносить ноги от фанаток. Запахи, витающие здесь, еще больше дразнят его рецепторы, и пока Чон доходит до нужного столика, по пути спуская на подбородок маску и снимая капюшон с головы, он признает, что успел проголодаться. Чонгук ел либо при особо острой нужде, либо при брате, но чтобы видеться с Тэхеном каждый день (у того график пять через два) в обед, он готов нормализовать свое питание. — Выглядишь… — Чонгук замирает, удостаивая Кима полным вниманием, заставляя своим прямым направленным прямиком на него взглядом растеряться и осечься в речи. — Паршиво? — уголок губ Чонгука дергается, а голова отворачивается к окну. Как же он привык слышать эти два простых слова от кого бы то ни было. Он и сам понимает, что выглядит вне камер не как знаменитость на пике своей популярности, прожигающая молодость в лучших клубах с алкоголем и обедая дорогой едой в ресторанах. Но это уже не звучит так обидно, скорей обыденно, и на Тэхена он не держит обиду. Сам понимает, что в черноте своих кругов под глазами можно прочесть сколько бессонных ночей он провел за написанием музыки и лирики к ней, сколько после не мог уснуть из-за сбитого режима, а утром сразу же идя на работу, так и не проведя в царстве Морфея и жалкой минуты. Но сегодня он спал на удивление крепко и мог бы выспаться, не вырви его в реальность еще до звона будильника очередной кошмар. Еще одни его спутники последний год — ночные кошмары. — Нет, не паршиво, — сразу берет себя в руки Тэхен, неловко улыбаясь, — но хуже, чем обычно. — А ты видел, каким я бываю обычно? — склоняет голову чуть к плечу Чонгук, положив на стол локти и тем самым став немного ближе к Киму, сидящему напротив. Между ними только стол и распустившаяся густым плющом неловкость. Тэхен смущается, это видно по его поджавшимся губам и тому, как быстро он отводит взгляд, откидываясь на спинку дивана. — Ну, в любом случае, я не имел в виду, что ты выглядишь плохо, просто… неважно. Вот, да, наверное, так, — чтобы не встречаться с усмешкой парня напротив, Тэхен берет в руки меню, планируя досконально его изучить и сделать заказ. Они все же на обед вышли, а не на прогулку побеседовать. Время ограничено, поэтому тратить его на пустой треп и смущение не время. Чонгук, смотря на парня, думает, что все же с предыдущими «друзьями» его связывает только принадлежность к одному виду млекопитающих и внезапное знакомство, быстро переросшее в дружбу. Тэхен не такой, как они. Он не самоуверенный, не громкий и пытающийся выставить себя страсть каким весельчаком и не наигрывающий эмоции, чтобы показаться интересным. Кажется, что какой он человек, таким он и предстает. Немного смущенным, открытым для разных бесед, слушающий и сочувствующий, любящий много улыбаться, весь в своей простоте прекрасный. Сделав заказы, оба замолкают, но ненадолго. — Как насчет того, чтобы прогуляться, когда у тебя будет выходной? — спрашивает как никогда бодро Тэхен, отпустив свое присутствующее ранее смущение и прогнав его с концами. Им приносят кофе перед тем как оповестить, сколько по времени будут готовиться их блюда, и Ким, обхватив губами трубочку, пытливо смотрит на Чонгука, потягивая баблти, пока ждет ответ. Чонгук неопределенно ведет плечом, думая над тем, чтобы снять кепку, но тогда придется накинуть на голову капюшон. Что он собственно и делает, небрежным движением ероша свои примятые головным убором волосы. Когда он снова скрытый под своим «плащом невидимкой», а кепка приземляется на сидение рядом, звеня стучащими друг о друга колечками в козырьке, то, подумав, все же говорит. — Брат сказал, что мне лучше взять отпуск, — он водит трубочкой в прозрачном стаканчике, размешивая свой ванильный латте, взгляд опустив в него же. Кубики льда стучат между собой, врезаясь в стенки пластика, их водоворот Чон изучает с особым вниманием, стараясь говорить непринужденно, но снова отчего-то на него налетает неловкость в компании Тэхена. — Я думаю, лишним не будет, — соглашается Ким, кивая. А Чонгук прекращает круговые движения, поймав себя за выданьем личной информации, которой даже в интернете нет — его личная просьба не писать в биографии о семье. Тэхен не обратил на это внимания, но Чон чертыхается, осознав, что от расположения его к себе, он начал неосознанно вестись и говорить необдуманные вещи, и впредь зарекается стараться держать язык за зубами. — Отпуск это хорошо, особенно перед холодами: есть еще время расслабиться, пока с погодой совсем печально не будет. Особенно с твоей работой. Тебе, как мне кажется, отпуск нужен больше всего, как минимум, чтобы избавиться от накопленного стресса. Много и усердно работать, конечно, хорошо, но отдыхать ведь еще лучше, — улыбается подбадривающе, но не широко парень, встречаясь с чужим взглядом кофейных глаз. — А тебе разве не полагается отпуск? — Чонгук на пробу делает глоток кофе, смакуя его сладкий привкус на языке, играя мышцами на лице до появления еле проявляемых ямочек на щеках. — Мне тоже полагается, — снова кивает, — всем полагается. Каким бы труд ни был, он все еще труд, после которого требуется отдохнуть и очистить набитую работой голову, чтобы после, бодрым и расцветшим, вернуться к ней с мыслью: «Да, я хорошо отдохнул, теперь можно вернуться к делам». И заметить, что: «О, а я неплохо потрудился в тот раз». Понимаешь, о чем я? — прерывается флорист. — Отдых помогает нам потом вернуться с другими мыслями и трезвым взглядом к делам, чтобы мы могли увидеть свои недочеты или, наоборот, найти лучшие моменты, понять, что ты движешься в нужном направлении. А если так и сидеть сутками за работой, то не только с ума сойти можно, так еще и заработать много болезней на стрессовой почве. И, как я уже говорил, мы трезвым взглядом оцениваем свой труд. С нагруженной головой ты так не сделаешь, ты будешь продолжать косячить, скатываясь по наклонной вниз, так и не увидев свет в конце тоннеля, ведущего к успеху. Чонгук слушал его, едва не раскрыв рот, настолько его завлек негромкий голос, играющий с интонациями где надо. Но губы все же были распахнуты, а глаза внимательно изучали чужие черты лица, наплевав на то, что Тэхен все это время старался смотреть прямо в глаза. В его словах был смысл, и много. Чонгук даже не задумывался над отдыхом и тем более отпуском в таком ключе, но сейчас предложение выпросить у начальства несколько освобожденных от работы дней становится очень даже заманчивым. Тэхен отвлекается, когда приносят еду, на сообщение в телефоне, по звукам Чонгук понимает, что ему прислали видео, которое у флориста вызвало яркую улыбку и даже смешок от прозвучавшей из динамика фразы: «Айгу! Хюнсу! Хюнсу, брось! А-а-айщ, ну пожалуйста, умоляю, брось чехол, меня Сухёк убьет» уже взмолился высокий женский голос в конце, а Тэхен только больше смеется, после показывая видео и Чонгуку, прервавшемуся от перемешивания лапши нэнмен палочками. — Это австралийский пинчер — Хюнсу, моей подруги из Тэгу, — объясняет Тэхен, а на видео девушка судорожно пытается поймать лавирующую между коридорами дома или квартиры собаку с чехлом от чего-то небольшого, похожего на сумку для ноутбука. — Походу, ему не понравилось, что у него появился второй хозяин, — усмехается Ким. — Она недавно купила дом со своим молодым человеком, и они почти полмесяца живут вместе. Но сожительство каждый принял по-своему, как видишь, — усмехается парень, а Чонгуку его смех слух ласкает. Такой приятный смех он еще не слышал. Не звонкий, не громкий, настолько мягкий он струится перезвоном колокольчиков, отражаясь от стен, и чуть поддевая ручку двери души Чона, вызвав приятное волнение от груди по всему телу табуном мелких мурашек. Телефон отдаляется, а Чонгук все еще сидит, заслушавшись, даже на миг забывает, что до этого был страшно голоден и чуть не набросился на поданную лапшу. Тэхен же расслабленно убирает смартфон в сторону, принимаясь размешивать свою сладковатую черную лапшу, вздохнув мечтательно чуть с грустинкой. — Я бы тоже хотел завести себе собаку. Или кошку, или хомячка. Не знаю, — пожимает плечами. — Любишь не только флору, но и фауну? — парень возвращается к своему недавнему занятию, позже всасывая набранную палочками лапшу. — Не сказал бы, что прям очень, но жить одному как-то… некомфортно. Чонгук поднимает голову, нахмурившись, пока жует. Тэхену некомфортно одному в своей квартире, где даже воздух пропитан словами «уют» и «спокойствие»? Вот это неожиданное открытие. В сравнении с его собственной квартирой это просто небо и земля. Тэхен просто не видел, но если бы «дискомфорт» можно было бы показать в одной картинке, Чонгук бы смело показал фото своей квартиры. Одинокой, пустой, до противного идеальной и большой, где по последней моде обустроена каждая комната и задекорирован каждый пустой угол, но где нет ни намека на то, что кто-то здесь живет. Нет тех простых вещей вроде оставленного на спинке стула пледа в гостиной, семейных фотографий на стенах или полках, даже его личные вещи идеально сложены в спальне, такой же идеально убранной, выглядящей так, словно он и не обитает там вовсе. Единственным процентом уюта из ста послужил принесенный цветок, выделяющийся на фоне черно-белого интерьера кухни. Сегодня он полил его, соблюдая те требования, которые вычитал в интернете и исходя из слов Тэхена. Только замешкался в моменте, когда пробежала строка «поливать раз в 3-5 дней» и слова Тэхена о поливе раз в несколько недель, потому что осень. Поняв, что «лучше перебдеть, чем недобдеть» не лучший слоган для его действий, Чонгук решил выбрать промежуточный вариант и поливать раз в неделю. Главное, чтобы не завял от переизбытка влаги или ее недостатка. Грустно будет. Но пока все хорошо, значит, цветку всего хватает. — Но на самом деле, я всегда хотел себе маленького друга, еще будучи ребенком. Только у папы аллергия на шерсть, и о моем маленьком желании пришлось забыть. — А сейчас? — едва прожевав, спрашивает Чон. — Что «сейчас»? — Тэхен не доносит лапшу до губ, подняв непонимающие глаза на парня. — Заведи сейчас себе кого-нибудь, — пожимает плечами Чонгук. — У тебя же нет аллергии, и будет не так одиноко жить. Тэхен опускает палочки, так и не притронувшись к еде, Чон же под его зависшим взглядом тушуется и все внимание переключает на нэнмен в тарелке. Думает, что Ким задумался над идеей приобретения питомца, но не знает, что мысли его совсем не в том направлении уплыли. Не нужно быть дураком, чтобы сложить пару простых истин в голове, особенно Тэхену. Чонгук сам убедился в том, что живет флорист один в небольшой квартирке, и тот уверен, что Чон тоже. Да, Киму некомфортно жить там, но причин может быть много, некоторые вообще могут не увидеть даже самых элементарных. Но Тэхен не говорил за одиночество. Значит, дискомфорт для Чона кроется именно в одиночестве? Он ответил так знающе, так понимающе, что блондин на несколько долгих секунд просто застыл статуей, собирая себя по крупицам снова от сложившегося пазла. Чонгуку одиноко одному. Он почти живет на работе, домой приходит только чтобы поспать, а досуг проводит там же, в студии. Его вечно пустые глаза, каменное лицо с глухо скрытыми эмоциями, болезненный вид и предугадывание чужих слов. «Выглядишь…» «Паршиво?». Он знает, как выглядит, и как его видят другие, но не старается с этим что-то сделать, слепо идя к чему-то, какой-то цели, о которой Ким не в курсе. — А… ты? — несмело подает сразу осипший голос Тэхен. Чонгук с набитыми щеками вскидывает в вопросе брови. — Не хочешь завести себе кого-нибудь? Хотя бы маленькую собачку? — Чон задумчиво снова брови сводит, опуская глаза, и черпает ложкой бульон, чтобы было проще проглотить еду. — Даже если бы хотел, то это было бы глупой затеей, — отвечает, сложив локти на столе. — Это же собака, живое существо, за которым не только нужен уход, но и тепло с лаской. Я мог бы гулять утром с ней, и после работы, но ведь внимание ей будет важнее. А я не смогу ей его дать. Просто замучаю животное, — горько признает парень, даже не заметив, как проникнулся данной идеей, поникнув. У него и Сокджина была раньше собака — большая такая, породы хаски, с гетерохромными глазами, белая, как снег. Они с ней играли, гуляли, обучали разным командам и носились по дому, как угорелые, невзирая на замечания мамы. Когда Чонгук еще учился в средней школе, она скончалась от старости, и он надеется, что прожила она у них самую счастливую жизнь. — А будь у тебя другой график или работа? — Тогда, может, и завел бы. Дальше обедают в тишине, вплоть до того момента, пока не нужно было расходиться. Но когда Чонгук уже садился в машину, остановился, встрепенувшись, и обернулся к уходящему парню. — Тэхен! — Ким остановился, развернувшись к нему с застывшим вопросом на лице. Золотые вихры потревожил порыв холодного ветра, откидывая пряди челки в стороны, открыв ровные черты лица. Тэхен в глазах парня выглядел сейчас на фоне пламенных деревьев со стаканчиком недопитого кофе как актер посреди сцены в дораме. Судорожно выдохнув, Чонгук опускает маску, чтобы его было лучше слышно. — Я напишу, когда будет выходной. Тэхен отчего-то чувствует, как сбивается его дыхание, становясь частыми вдохами и выходами. Он слегка растягивает губы в улыбке, кивнув пару раз, словно только что его одернули от задумчивости, и кивает на прощание, дав понять, что он будет ждать.

***

— Могу дать тебе второй выходной день, но об отпуске пока рано думать, — звучит как приговор от продюсера, возвышающегося в кресле в кабинете спустя день. Перед ним рабочий компьютер с наработками новых песен, на столе папки с отчетами и докладами о концептах, расписаниях, мероприятиях и прочее, прочее… — Я недостаточно хорошо выполняю свою работу? — осторожно спрашивает Чонгук, а рядом по правую руку стоит его менеджер. — Я не отказываю тебе навсегда, я просто говорю, что сейчас не лучшее время для отдыха, — мужчина отрывается от монитора и складывает руки перед собой в замок, уставившись прямым взором почти черных глаз на Чонгука. — У меня почти готов альбом, который ты выпустишь уже в следующем месяце, начнутся съемки, потом промоушен и конференции, а после будет мини-тур по Европе. Вот потом, — делает паузу, акцентируя внимание на последнем слове, — ты сможешь уйти в отпуск. Чонгук внутри чуть ли не давится возмущением. Из него просто сделали удобную куклу с хорошими вокальными данными, на которую нажимают и она поет нужные кому-то другому песни. Живет по расписанию, работает на износ, пытаясь что-то придумать и внести свой вклад в разработку альбома, но большинство идей отметают прочь или отдают другим артистам. А сейчас говорят, что уже готов его альбом, в котором, он уверен, его части будет мизерное количество, если вообще что-то будет. — Господин… обязательно ли делать промоушен так скоро? Можно чуть отложить, чтобы я мог… — «Чтобы ты мог»? — перебивают нагло. — Ты смеешь что-то требовать, — медленно, заставляя сердце в груди сделать кульбит от волнения, — после всего того, что для тебя сделала компания? Я? — мужчина делает паузу, откидываясь на спинку кресла и пораженно цокая. — Я дал тебе слово, что ты отдохнешь после. Я дал тебе славу, фанатскую любовь преподнес на золотом блюдечке, а ты смеешь что-то требовать? Устал? — снова нагнетающая пауза и взгляд прищуренный, под которым морщины на лице сбегаются в складочки. — Отчего же ты устал, Чонгук-а? Что ты дельного сделал за последние два месяца, а? — Я работал над песнями. — Над той туфтой, что мне передал Джебом? — большим пальцем указывая на монитор компьютера. Он видел его наработки и называет труд, проделанный им… туфтой? Его старания, которые он из себя выжимал, как капли с почти сухой футболки, собирая, как нектар с цветов трепетно и долго, с душой… Обесценили. Чонгук едва удерживается на ногах, потому что, кажется, пол начинает уходить из-под ног. — Забудь. Это никуда не годится. Ты, считай, зарабатываешь здесь через чужой труд. Тебе сделали концепт, — перечисляет, загибая пальцы, — имя, образ, музыку и провели за руку на пьедестал успеха. Мы сделали тебе все. Мы сделали тебя. От тебя требуется только исполнение песен и качества вижуала.

***

지우고 싶은 슬픔 — 정세린

Покинув кабинет вместе с Джебомом, Чонгук чувствует успокаивающие похлопывания по своему плечу от него и сочувствующий взгляд, говорящий только: «Ничего, ты пытался». Пытался… Да что он понимает? Обидно. Невыносимо, горько, невозможно. Хочется прямо сейчас что-нибудь сломать, но вместо этого он чувствует, как ломает изнутри его самого. Дыхание осуществляется исключительно через рот от переизбытка негативных эмоций, топящих его вместе со своей болью. Время близится к шести, субботний вечер пестрит колоритом разномастных людей на улицах. Шумят многочисленные автомобили, светя дальним светом фар. Рабочий день еще не закончен, да плевать он на него хотел после такого обращения к себе. Плевать, что его могут просто-напросто выгнать тут же, абсолютно. Не выгонят, так заберет документы самолично. Когда прозрачные двери перед ним открываются, ноги стремительно несут по тротуару туда, где он исчезнет от всех огней города. Хочется не видеть всей пестроты неоновых вывесок, людей, тесными толпами передвигающимся с обеих сторон, не видеть огромного мегаполиса, слиться с собственной тенью и пропасть где-то в подворотне. В груди все яростью пышет, смешанной с жгучим недовольством, в глазах застыла набежавшая влага, которую парень смаргивает и тут же стирает, не давая соленой дорожке достичь края черной ткани маски. Волосы треплются встречным легким ветром, открывая верхнюю половину лица, да и плевать на это сейчас. Хотя по идее не должно, если он не хочет привлекать лишнее внимание к себе. Агрессия топит его, концентрируется в сжатых в карманах куртки кулаках, желая быть выплеснутой, но он ее подавляет через силу, не позволяя расклеиваться и позволять такую слабость, как проявление злости на людях. Но дома все не так. В квартире разбивается дорогая декоративная ваза, рассыпавшись на крупные осколки по ламинату, переворачивается стеклянный столик в гостиной, сметается каждый предмет декора, стоящий на любой плоской поверхности. Звонко стучат по полу осколки, а от стен отражается тяжелое дыхание и больше ни звука. Чонгук не кричит, не плачет, только крушит все на своем пути, сметая даже картины со стен и метая что-то забывшую здесь пепельницу прямо в центр плазмы. Когда гостиная становится полностью разрушенной, гнев парня вымещается на кухне. Каждая кружка, тарелка, стулья, перечница и даже салфетки — все оказывается на полу, сопровождаясь громким грохотом. Чонгук не думает, что может пораниться, ходя по осколкам в одних носках, забывает о соседях, о голосе разума, просящего его остановиться. Он судорожно осматривается, ища глазами, что еще можно было бы швырнуть, и натыкается на цветок, стоящий у окна. И будто бы просыпается ото сна по щелчку пальцев. Один из бутонов раскрылся, пока его не было дома. Чон, как завороженный, подходит к окну, звеня осколками под ногами, руку вперед вытягивает, хочет коснуться нежного бутона персикового цвета, но пальцы подгибаются, будто от касания разрушится и хрупкий декабрист, как секундами ранее было разрушено полквартиры. Чонгук смотрит на распустившийся бутон как на восьмое чудо света, забыв на миг о гневе и желании крушить. В груди екнуло неприятно, ощутимо. Что это? Боль? Нет, боль застыла в глазах, когда он понял, что был готов убить своими руками хрупкий цветок, пока разум был затянут туманом отчаяния. Чон отшатывается, делая шаг и вновь наступая на осколки, вздрагивает, в ужасе оборачиваясь и смотря на плоды своих трудов. Растерянный взгляд бегает по кухне и выглядывающей части гостиной. Что же он наделал? «Вам нельзя топить эмоции и прятать их в себе, — звучит голосом психолога в голове. — Подавление эмоций может вылиться во что-то ужасное, когда плотину, которую вы так усердно выстраиваете, прорвет, и вас накроет с головой, как цунами. Любая стрессовая ситуация может послужить рычагом, за который если дернут, катастрофы будет не избежать». Чонгук прислоняется спиной к стене, смотря опустошенно черными зрачками вперед, медленно опускается вниз, чтобы сесть, согнув одно колено. В глазах щекочет от неконтролируемого потока слез, тут же сорвавшихся с ресниц, быстрым ручьем сбегая по ухоженной бледной коже вниз. Во мраке он не видит себя, своего отражения из зеркала в прихожей, не видит своей слабости, но чувствует ее холодное дыхание отчетливо. Он сейчас вспоминает об отце, о его словах и слезы катятся, прокладывая новые влажные пути на щеках. Ладонь ложится на губы, но всхлип сдержать не может, как и судорожный вдох, а за ним еще один, и еще. Чонгук задыхается в рыданиях, притянув к себе колени и уткнувшись в них лицом. Сколько ужасных слов они друг другу наговорили в порыве эмоций, основанных на волнении — с одной стороны, и упрямстве — с другой. А ведь его просто были не готовы отпускать в тот жестокий водоворот развлекательной индустрии, пытались уберечь, во имя лучшей жизни, лучшего будущего для любимого чада. Не уберегли, Чон сам выбрал свой путь, упрямо следуя мечте и погрязнув в сахарных мечтах так глубоко, что не заметил, как они медленно превращаются в черное, тягучее болото, засасывающее его глубже без попытки выбраться. Большой, огромный Сеул поглотил маленького неопытного мальчика, подстроив под свои строгие правила. Подавил его, заставив спрятать внутри, не показываясь, не позволяя видеть солнечного света, отражающегося от огромных окон высоток и блеска вывесок и баннеров с рекламой. Но сейчас, в темноте, где его никто не увидит и не услышит, мальчик выбирается из тени, тихо поскуливая от чувства вселенской усталости, упавшей на плечи. Чонгук был уверен, что если все выйдет из-под контроля, он сможет остановиться, подмять под себя бурную жизнь мегаполиса или же приспособиться к ней. Но сейчас понимает: не может. Сокджин был прав. Надо было знать меру.