После звёзд

      Солнечный круг зависает точно по центру, затапливая обычно серые улицы Лондона своим светом, раскрашивая блеклые домики-близняшки в теплые оттенки лета. На улицах много детей: сегодня первый день каникул, и сорванцы слоняются по Винстон стрит, покупают в уличном киоске мороженое и стоят в больших очередях перед входом в компьютерный клуб, где намерены просадить все данные родителями деньги до цента. У Гермионы с собой тоже есть целая пачка новеньких купюр, выданная ей Аберфортом на сегодня. Откуда у Дамблдора магловские фунты, девушка не спрашивает — вряд ли ей понравится услышанное. На секунду она замирает перед входом в компьютерный зал: в девяносто восьмом таких еще не было. Нет, сами клубы, конечно, были, но стоящие в них аппараты казались куда более громоздкими, чем эти, да и разнообразие игр было куда меньше. Мимо на большой скорости проносится новенькая машина, и она тоже удивляет Гермиону своим видом. Все же семь лет — это немало.       — Покайтесь! Покайтесь! — восклицает магл на противоположной стороне улицы. У мужчины по виду все признаки бездомного, а в руках картонка с наспех намалеванной фразой: «Дьявол среди нас!». Рядом с угрожающей надписью нарисован какой-то кошмарный человек, подозрительно напоминающий Волдеморта. Девушка быстро отворачивает голову.       Возле ближайшего продуктового магазина Гермиона прилагает все усилия, чтобы выглядеть как можно более естественно, ведь у входа в здание стоит широкий загон с фестралом. Животное приковано короткими тугими цепями, и девушка изо всех сил старается не обернуться на призывное ржание волшебной лошади: нельзя. Фестралов видят только те, кто познал смерть и… в ком течет магия. Возле загона дежурит полицейский с цепким взглядом. Он внимательно вглядывается в толпу, выискивая тех, кто бросит хоть один взгляд на страдающего на жаре фестрала и тем самым выдаст себя. Глаза полицейского на секунду задерживаются на Гермионе.       — Добрый день, сэр! — воодушевленно приветствует магла девушка, судорожно контролируя свое выражение лица, и не позволяя взгляду скользнуть в сторону волшебного животного.       Фестрал изнывает от жажды. Стоящий рядом с ним полицейский — магл — конечно даже не видит, насколько лошадь измучена. Вместо этого он дежурно кивает Гермионе, которая уже успела ему примелькаться за последние два месяца, и возвращается взглядом к толпе. Зажмурившись, девушка проходит мимо загона, и попадает под сень магазина, спасаясь в прохладе кондиционера от давящей уличной жары.       На полках обнаруживается абсолютно всё из списка: хлопья на завтрак и самофиксирующийся наручный бинт для Рона, акварельные краски и успокоительные, которые можно принимать беременным - для Полумны, множество саморазогревающейся еды быстрого приготовления - для и так устающей на кухне Джинни, а еще лекарства для недавно спасшегося Гарри и рабочий инструмент для Аберфорта — Дамблдор опять занялся ремонтом сарая для коз. Для себя Гермиона долго и старательно выбирает краску для волос. Собственно, это сегодня и было основной целью ее вылазки из дома. Необходимого шоколадного оттенка на полках нет, и Гермиона берет достаточно темный краситель, больше подходящий брюнеткам. На пачке значится пометка «для седых волос».       — У вас есть карта постоянного покупателя? — лениво интересуется тучная продавщица, пробивая товар на кассе.       У маглы ярко-синий козырек с аляпистым названием магазина, а руки увешены разномастными дешевыми колечками. Женщина развязно жует жвачку, и совершенно игнорирует экран безопасности: компьютер рядом с собой. Этот компьютер показывает проекцию десятка датчиков, рассованных по всему магазину и призванных считывать тепловое излучение. Конечно, это сделано для контроля над волшебниками, если те вдруг захотят заглянуть сюда под дезиллюминационными чарами или в мантии-невидимке.       Гермиона мило улыбается продавщице и отрицательно качает головой: нет у нее никакой бонусной карты.       «В девяносто восьмом твоего дурацкого магазина еще не было.»       Перед выходом из помещения, Гермиона мешкает, усиленно что-то ища в сумочке. Идущие за ней покупатели обходят девушку стороной и один за одним покидают охлажденное здание, выходя в зияющее пекло магловского Лондона. Засунув руку как можно глубже в обычную дамскую сумочку, пришедшую на смену любимой бисерной, утерянной в Хогвартсе, Гермиона зажмуривается и, медленно вдыхая, концентрируется на одной единственной мысли, языком мамбы скользящей по внутренностям… а после достает наружу маленький складной зонтик, и поднимает глаза.       За стеклянными дверьми магазинчика идет дождь. Не сильный, словно одна серенькая тучка нечаянно пролилась над Винстон стрит, но даже этого достаточно. Выходя из магазина, Гермиона осторожно скашивает глаза: гладкое тело фестрала вытянуто, лошадь, задрав голову, жадно протягивает морду к прохладным дождевым каплям воды.       Усмехнувшись своим мыслям, Гермиона раскрывает зонтик, и спешит по улице прочь. Толпа детей перед компьютерным клубом исчезла, бездомного на другой стороне улицы куда-то уводят полицейские, а продавщица мороженого старательно закрепляет полосатый тент над своим уличным холодильником. Гермиона доходит до ближайшей пламенно-красной телефонной будки, одной из многих, расставленных по Лондону, осторожно оглядывается по сторонам, складывая зонтик, и заходит внутрь, плотно закрывая за собою дверь. Порт-ключ, не примечательная магловская листовка, срабатывает мгновенно, перенося волшебницу прочь.       Дождь на Винстон стрит тут же прекращается.

***

      Когда Гермиона перемещается в закрытое поместье Аберфорта, где они все сейчас проживают, нижние этажи пустуют. Наверное, Рон отправился навестить родителей на Гриммо, где и жил всё это время до возвращения Гермионы из мертвых, а Джинни и Гарри переместились вместе с ним. Джинни теперь носит фамилию Поттер, поэтому Молли и Артур совсем не против, что дочь живет отдельно, тем более Гарри сам оставил дом Сириуса на попечение новоявленных тёщи и тестя. И Гермиона прекрасно понимает почему: после проигранной битвы за Хогвартс, новым перевалочным пунктом для всех волшебников, лишившихся крова и средств к существованию, стало именно поместье Блэков. Если для простой жизни этот дом был непригоден, ввиду своего нахождения в магловском квартале центральной части Лондона, то для перемещений камином — самое то. Не нанесённое ни на одну карту, здание было невозможно вычислить и уничтожить, а следовательно, в нынешней ситуации оно было неуязвимо. Теперь дом на Гриммо стал шумным местом, совмещающим в себе и общежитие, и столовую, и лазарет. Этакий Ноев ковчег для британских волшебников. Наверное, Вальбурга тысячу раз пожалела, что ее портрет намертво приклеили в холле дома: при виде такого количество разношерстной публики в её владениях, старуха, наверное, охрипла.       Естественно, просто жить в таком месте не представлялось возможным, и Гарри, как глава магического сопротивления, вместе с женой переехал к Дамблдору, чье отдаленное поместье в Корнуолле надежно скрывали чары Отведения глаз.       — Ты уже вернулась?       Полумна тяжко спускается со второго этажа, одной рукой скользя по перилам, а другой нежно поддерживая распухший живот — Роули на последнем месяце беременности. Именно из-за этого Торфинн с женой переехали вслед за Поттерами.       — Да, сегодня магазины полупустые. Тебе помочь? — Гермиона делает шаг на встречу подруге, но Полумна отрицательно машет головой.       — Не стоит. Сегодня все хорошо.       «Сегодня все хорошо.»       Полумна, очевидно, кривит душой, но Гермиона не смеет её упрекать в этом — Роули достаточно настрадалась. Если сегодня она хочет притвориться, что все в порядке — Грейнджер ей подыграет.       Четыре месяца назад, во время очередной стычки с магловскими спецслужбами, несколько волшебников попали в засаду и были взяты в плен. В числе этих волшебников были Долохов, Гарри и… Торфинн. Обстоятельства сложились так, что Гарри удалось сбежать, а Торфинну — нет. Роули решил прикрыть других волшебников, а не спешить к беременной жене, за что и был расстрелян в упор. Естественно, теперь Поттер всё время занимался самобичеванием. Полумна даже рассказала, как в первый же день после возвращения, Гарри встал перед ней на колени и попросил прощения. Но за что? За то, что сам был более месяца истыкан иголками и всевозможными датчиками как подопытная крыса?       Попасться в руки маглов живым для волшебника страшнее смерти. Именно после побега из плена, Долохов, как говорили, сошел с ума. Он всё ездил по миру и искал способ воскрешения Тёмного Лорда, считая, что только он сможет спасти Магический Мир… но воскресить у Антонина получилось только Гермиону.       — Может, мне тебе почитать? — ненавязчиво предлагает Гермиона, доставая из пакета акварельные краски и пододвигая их к Полумне. Последняя этого словно не замечает, долгим немигающим взглядом провожая бегущие за окном облака.       — Как ты справляешься? — вдруг спрашивает она, но головы не поворачивает.       Гермиона непонимающе хмурится.       — С чем?       — С тем, что очнулась, а его нет рядом.       Руки Гермионы сами тянутся к сумке с не до конца разобранными продуктами. Говорить на эту тему ей категорически не хочется.       — Я просто стараюсь не думать об этом. И иногда… иногда у меня получается.       Роули грустно улыбается. Ее руки в защитном жесте ложатся на живот.       — Это хорошо. Жаль, что я не могу так же, — но тут же спохватившись, девушка добавляет, — сегодня читать мне не надо, я хочу порисовать в одиночестве. Ступай в библиотеку.

***

      Библиотека в доме Аберфорта оказывается не столь скудной, как можно было предположить. Она, конечно, уступает по размерам библиотеке на площади Гриммо и тем более хогвартским раздольям, но все же, на взгляд Гермионы, оказывается вполне любопытной. Среди собраний Аберфорта практически не значится темномагических фолиантов и учебной литературы, зато исторические хроники изобилуют в полной мере. А еще здесь много книг с рецептами блюд и крепкой выпивки. Надо сказать, что до двухтомника «Зелья — не яды», Гермиона даже не знала, что помимо смородинового рома, ягодной медовухи и огневиски, в волшебном мире существует иной алкоголь. Оказывается, существует, да в таких количествах, что даже странно, как маги еще не спились. Особенно Гермиону заинтересовал самогономор — славянский напиток, настолько крепкий, что первый волшебник, что изобрел его, скончался, проводя «пробы». С хлопком, девушка захлопывает очередную книгу. Это совершенно не то, что ей нужно.       Каждый её день проходит в поисках.       Зарывшись в книги, Гермиона, отвлекаясь только на легкий перекус и сон, день и ночь выискивает единственное заклинание или хотя бы упоминание о нем. Тщетно. То ли в библиотеке Аберфорта его просто нет, то ли… была ли вероятность, что это были чары, изобретенные Волдемортом лично? Да, все это время со своего возвращения Гермиона ищет заклинание, превратившее ее на добрые семь лет в античную статую. Но почему ей так важно узнать о нем, она и сама не знает.       В этом доме помимо нее живет безутешная Полумна, кое-как справляющийся одной рукой с домашними делами Рон и нервный, не похожий на себя прежнего Гарри, а за чертой имения Дамблдора мир и вовсе сходит с ума. И все это требует куда большего внимания Гермионы, чем бессмысленная погоня за призраком, однако…       — Ты же в курсе, что тебе больше не обязательно сидеть на одном месте, не двигаясь? — шутит Рон, плюхаясь в кресло напротив Гермионы. На парне красная магловская футболка, пустующий правый рукав которой кто-то старательно перетянул узлом. — Я принес тебе чай. С ежевикой.       — Откуда ежевика?       Сделав пару глотков, Гермиона блаженно улыбается. Рон чудесный.       — На заднем дворе растет. Я все руки… руку ободрал, пока собирал, — почесав заросший подбородок, парень замирает, нахмурившись. С возрастом его яркие волосы потемнели, становясь более медными, и это придает дурашливому образу Рона вид куда более серьезный и даже мужественный. Отставив чай на столешницу, Гермиона мягко улыбается другу. Ей хочется ласково потрепать его по плечу, обнять, но она боится сделать еще хуже. Хоть Рон и не подаёт вида, он явно очень страдает. Потеря руки не проходит бесследно для его внутреннего состояния, и только Мерлин знает, насколько болезненно это пожирает его. — Ты бы знала, как я скучаю по квиддичу и полетам на метле! Ощущение, что ты паришь в воздухе, на высоте сотен футов над землей, это несравнимо ни с чем. Там ты чувствуешь себя по-настоящему живым. Мне так сейчас этого не хватает. Думаю… думаю, я пошел бы на что угодно, чтобы обратить время вспять.       — И что бы ты хотел изменить?       Рон отвечает не сразу, крепко задумавшись.       — Мы воюем с маглами, которые травят нас как скот вот уже восемь лет, а я потерял руку, спасая магла… это так глупо, — на этих словах парень потеряно смотрит на подругу, ожидая поддержки, но Гермиона молчит. Неожиданно, ей хочется заплакать. Рон и правда так глупо лишился руки, даже не в бою, а просто самозабвенно защищая безымянного врага. Разве многие бы пошли на такое? Возможно, из знакомых Гермионы, только Гарри. Неосознанно Рон всегда сравнивал себя со своим знаменитым другом, и всегда это сравнение было не в пользу Уизли. Осознаёт ли Рон сейчас, что в тот день на озере, во время сражения с келпи, он превзошел Поттера в самопожертвовании?       — Я не знаю человека сильнее тебя, Рональд Билиус Уизли. Для того, чтобы пожертвовать собой, защищая друга или близкого человека, конечно, нужно мужество. Но для того, чтобы пожертвовать собой, защищая врага — нужны силы, свыше любого мужества. Ты сильный. Ты добрый. Ты верный. И я люблю тебя, Рон, и горжусь тобой.       Гермиона говорит от чистого сердца, возможно, как сказала бы мама, она говорит самим сердцем. Наверное, именно это играет свою роль. Рон закусывает нижнюю губу и долго, мрачно смотрит куда-то сквозь подругу, но стоит ему перевести взгляд в сторону, и его левую щеку тут же раскрашивает мокрая дорожка, оставленная слезой. Иногда всем нам стоит услышать определенные вещи, даже если они банальные и совершенно обыденные.       — Спасибо, — Рон тянется вперед и быстро сжимает женскую ладонь, тут же вставая на ноги. — Мне хотелось знать, что я сделал это не напрасно, а ты… допивай чай, пока не остыл. Не зря же я руку обколол ежевикой.       После ухода Рона, в библиотеке вновь воцаряется тишина. Бегло пролистывая зачастую бесполезные страницы, и раздумывая над увечьем друга, Гермиона так сильно уходит в себя, что совершенно пропускает тот момент, когда Аберфорт заходит в комнату и опускается в кресло напротив. Лишь почувствовав удушливый запах табака, девушка вскидывает голову, встречаясь с небесными глазами хозяина дома. Аберфорт с возрастом становится все более похож на брата. Возможно, Дамблдору-младшему не хватает лишь очков-половинок и аляпистой мантии для полного сходства. Гермиона молча кивает, приветствуя Аберфорта в его же владениях. Мужчина в ответ выдыхает колечко дыма, и оно прямо в воздухе принимает аморфные очертания детской ладошки, задорно машущей наблюдающей за нехитрыми чарами девушке. Усмехнувшись этому ребячеству, Гермиона вновь утыкается в раскрытую книгу.       Иногда Аберфорт напоминает ей Сириуса, в доме которого они также жили перед пятым курсом Хогвартса. Гермиона также засиживалась в библиотеке Блэков, а крестный Гарри также выкуривал по несколько магловских сигарет за раз, греясь с бутылкой огневиски у шикарного камина родового особняка. Разница между Сириусом и Аберфортом была для Гермионы лишь в том, что в компании последнего ей было неуютно. Возможно, это было неправильно, в конце концов она была здесь всего лишь гостем, приживалкой добродушного хозяина, но делу это никак не помогало. Возможно, проблема крылась в высокомерном саркастичном характере Аберфорта. А может, в его льдистых глазах, так похожих на глаза бывшего директора Хогвартса, которые, казалось, преследовали Гермиону, шагая за ней попятам, куда бы она не пошла. Вот и сейчас, раскуривая трубку, Дамблдор неотрывно наблюдает за своей гостьей. Нехотя, Гермиона ёжится, но, сжав челюсти, взгляд от книги не поднимает, хотя «Саксонские хроники зельеделов» и оказываются шарлатанским сборником рассказов какого-то прохвоста по типу Локонса.       — Может расскажешь мне, что ты ищешь? Вдруг смогу помочь.       Вскинув голову, Гермиона встречается с Аберфортом взглядами. Похоже, хитринка в глазах — это семейная черта рода Дамблдор.       — Ничего конкретного, — заверяет Гермиона волшебника. Обсуждать с братом Альбуса перипетии ее взаимоотношений с Волдемортом никакого желания нет. Что он испытает к ней, услышав слезливую историю девицы, заколдованной на добрые семь лет темным магом, в которого она… к которому она что-то чувствует?       Лучшей и самой честной реакцией Аберфорта будет презрение.       — А вот мне чудится, что ты битые два месяца копаешь нечто особое. Но лезть в душу не буду, не все Дамблдоры любят копаться в грязном белье, — шпилька, очевидно, предназначается старшему брату, и Гермиона с трудом сдерживает желание поморщиться: цинизм, достойный слизеринца. Странно, но некоторым темным магам она прощала подобное. — И все же советую бросить скандинавский трёп. Загляни-ка лучше в четвертый сборник стихийной магии. Или третий? Запамятовал, но ты уж прости старика… хотя какой я старик? Мне всего-то сто двадцать один год! Сколько там было Реддлу на момент смерти? Семьдесят с кнатами? Похоже, я вполне в твоем вкусе.       У Гермионы холодок проходится по спине. Видимо, её отношения с Волдемортом для Аберфорта не являются секретом, но даже если и так, волшебник явно перегибает палку.       — Ваш Патронус вполне вам подходит, — безэмоционально заявляет Гермиона, внутренне тушуясь от собственной дерзости. Впрочем, старик это заслужил.       Аберфорт раскатисто смеётся.       — А у тебя есть зубы, девчонка. Это хорошо, значит в обиду себя не дашь… ну же, давай, загляни в стихийную магию. Хочу увидеть твое лицо, когда ты это прочтешь.       Гермиона ненавидит, когда ею пытаются манипулировать, тем более такие наглецы как Аберфорт, но природное любопытство пересиливает неприязнь. Палочки с манящими чарами в арсенале волшебницы больше нет, а ехидный хозяин библиотеки помогать ей явно не спешит, поэтому поиски многотомника по стихийной магии растягиваются не менее, чем на полчаса.       — Вот, третий и четвертый том. Расскажите, что мне там искать или вновь выльете на меня порцию сарказма?       Уперев руки в боки, как частенько делала мама во время ссор с отцом, Гермиона напряженно встречает взгляд Аберфорта. Старик выдыхает новое кольцо дыма, и оно превращается в стайку мелких птиц, кидающихся к девушке и запрыгивающий в её волосы, как в гнездо.       Гермиона зло трясёт головой.       — У меня теперь все волосы провоняют куревом!       Не обращая внимания на досаду в голосе Гермионы, Аберфорт пожимает плечами. Ребенок, даром что сто двадцать один год.       — Я сказал тебе взять книги в руки, чтобы ты потом смогла поискать в них подтверждение моим словам. Не хочу казаться голословным. Семь лет в плену камня… это очень долго, но до тебя уже был подобный случай, только вот продлился он восемнадцать веков, — Аберфорт говорит не слишком внятно из-за зажатой меж зубов курительной трубки, поэтому Гермиона не сразу понимает весь масштаб и весь ужас сказанного им. Восемнадцать веков! Мерлин! — В 1826 году магическая экспедиция Говарда Дьюка во время раскопок у подножья Везувия под толщей земли и вековой золы обнаружила прекрасную статую юного мужчины, почти подростка. Ее нахождение в том месте показалось ученым нелогичным, и они провели ряд магических испытаний, предположив, что произведение искусства зачаровано. Их предположение оказалось верно. Не спрашивай, как они сняли заклятье, но, как ты уже поняла, под камнем статуи оказался шестнадцатилетний юноша, проживший, если так можно выразиться, восемнадцать веков вот в таком виде. Этот мальчик родился в шестьдесят третьем году нашей эры в городе Помпеи…       — Том самом?       — Да, верно, — Аберфорт прерывается и стучит по краю трубки, осаживая спрессованный табак, — а что случилось с Помпеями ты и сама знаешь. Во время извержения Везувия они оказались стерты с лица земли начисто. Ужасающая трагедия…       — Этот юноша был волшебником?       — Да, так же, как и его мать. А материнское сердце, Гермиона, не имеет границ. Когда началось извержение, несчастная женщина выбрала единственный способ спасения для своего ребенка — она превратила его в живую статую. По всей видимости, эта женщина была волшебницей великой силы… и отличной создательницей заклинаний.       — А почему они все просто не трансгрессировали?       — Раньше, до Статута о секретности, маги и маглы жили бок о бок, и зачастую города были общими. Вероятно, над Помпеями был мощный антиаппарационный купол, который снять на скорую руку никто не смог, а порт-ключи быстро не делаются.       Гермиона устало опускается в кресло. И что это ей дало? Зачем она потратила всё это время на поиски заклинания? Ничего нового она не узнала: Волдеморт был выдающимся магом, применившим к ней редчайшее заклинание в истории.       — Это все, что вы хотели мне сказать?       Трубка Аберфорта перестаёт дымиться, и старик вынимает ее изо рта и стучит ею по столу, вытряхивая на поверхность тлеющие остатки пепла. Будь это её дом, Гермиона бы сделала волшебнику замечание, но тут хозяином был Дамблдор.       — А что ты хотела от меня услышать? — цепкие льдистые глаза вглядываются в Гермиону, оценивая. Впервые Аберфорт лишается своего ребячества, что-то старательно обдумывая. Его клочковатая грязно-серая борода трясётся, когда он заговаривает. — Хотя, пожалуй, есть одна особенность, о которой тебе стоит знать… Альбус… брат бы хотел, чтобы ты знала. И рад был бы знать сам.       На этих словах старик взмахивает палочкой, и один из томов перед Гермионой раскрывается, затрепетав страницами. Девушка ещё не успевает склониться над книгой, когда Аберфорт заговаривает:       — Заклинание, наложенное женщиной в Помпеях, безусловно сложное и требующее особой подготовки, но все же осуществимое. С 1826 года его не единожды пытались использовать, но тщетно: результат оказывался плачевным. Погибали оба, и заклинатель, и тот, кого касались чары. Почему, как думаешь?       Гермиона не имеет никакого представления, почему так могло быть. Магия Древнего мира крайне нестабильна, об этом им еще рассказывала покойная профессор Макгонагалл.       — Передо мной книга по стихийной магии… дело в этом?       — Верно мыслишь, — кивает Аберфорт, — Гарри мне рассказывал, как он выжил в ту самую ночь, когда Лорд Волдеморт пришел убить его. Магия Лили, магия любви, спасла его. Брат считал, что любовь — это великая сила. Я во многом был не согласен с Альбусом, но здесь никогда не спорил. Заклинание, которое наложила мать на своего сына в Помпеях, спасая его от извержения вулкана, определенно было полно любви. Только трепетное и бескорыстное желание способно правильно наложить эти чары, поэтому мальчик и выжил. Тот, кто зачаровал тебя в Хогвартсе семь лет назад, действовал также. Чтобы вы оба выжили, этот волшебник должен был ценить тебя превыше всего другого, превыше, даже, собственной жизни.       В этот момент Гермиона хочет что-то сказать, но у неё не получается. Ее губы дрожат, а твердый ком, образовавшийся в горле, давит так, что становится больно.       Гермиона трижды облизывает губы, прежде чем у неё получается вымолвить:       — Это не может быть правдой, вы же и сами понимаете, он… не способен на такие чувства…       Аберфорт пожимает плечами и беззаботно смахивает остывший пепел на пол, прежде чем, кряхтя, встать из кресла.       — Мы все так думали, а самое главное — он думал также. Но когда мир в буквальном смысле падал ему на голову, Волдеморт совершил немыслимое. Ох и смеется же над ним сейчас Альбус на том свете!       Посмеиваясь и сам, Дамблдор выходит из библиотеки, громко захлопывая за собою дверь, оставляя пораженную Гермиону в одиночестве. Возможно ли было то, о чем сказал этот старик? Судорожное листание книг не помогает: дурацкий фолиант, хоть и другими словами, повторяет рассказанное Аберфортом. Заклинание «Последнего дня Помпеи», как пафосно называет его автор, является полустихийным и требует особых чувств чародея к зачаровываемому им человеку. Волдеморт не мог этого не знать. Накладывая в тот день на Гермиону заклинание, темный маг определенно отдавал отчет своим действиям и… чувствам. Чувствам, на которые Лорд Волдеморт, по-видимому, был все же способен.       На страницы фолианта что-то капает. Гермиона быстро проводит рукой по бумаге, стирая следы своей слабости, но очередная слеза соскальзывает с щеки, расплывая чернильные письмена в уродливые кляксы. Захлопнув книгу, девушка прижимает ее к себе, баюкая, словно ребенка. Слезы застилают взор, и Гермиона, подтянув колени к груди, сворачивается калачиком на кресле.       Волдеморт был противоречивым персонажем, и далеко не самым простым человеком. Его честолюбие и жажда власти не имели границ, однако зная о всех преступлениях мага, Гермиона не может найти в себе ни капли отвращения. Нет, она не оправдывает преступления Тома Реддла и не закрывает на них глаза. Более того, она бы посчитала справедливым его заточение в Азкабан на пожизненное… правда тогда бы она предпочла всем благам мира жизнь в камере напротив.       Но Тому Реддлу не светит пожизненный срок в Азкабане, потому что мертвецов туда не сажают.       А Том Реддл был мертв, и на этот раз точно. Полумна рассказала ей, что спустя некоторое время, Гарри лично вернулся в Хогвартс с небольшой группой волшебников. Они выискивали в обломках бывшей школы тела погибших и предавали их земле. Мантия Волдеморта оказалась полупустой — темномагический облик Тома Реддла истлел сразу после смерти хозяина, не позволив забрать себя маглам на растерзание или опыты. Даже после смерти этот человек всё делал по-своему.       Вдоволь наревевшись, Гермиона выскальзывает из библиотеки далеко за полночь. Свет в доме не горит, но на кухне слышатся чьи-то голоса. Прокравшись ближе, Гермиона воровато заглядывает в комнату. Двое целуются возле обеденной столешницы. В вихрастом силуэте Гермиона безошибочно разгадывает Гарри. Руки друга по-хозяйски скользят по телу Джинни. Смущенно отвернувшись, Гермиона уж было хочет осторожно отступить в тень, когда одна мысль, странная и болезненная, скользит в ее голове. Волдеморт не может быть мертв, пока в мире еще существует хоть один его крестраж, и если Нагайна погибла под завалами Хогвартса… Скрываясь в тени, Гермиона безучастно смотрит на уже совсем не скромно ласкающих друг друга друзей, но ей на это наплевать. В этот момент в мире не существует ничего, кроме темного сгустка магии, тлеющего среди бушующего пожара ауры Гарри Поттера, а это означает только одно — для кровоточащего сердца Гермионы ещё не все потеряно.

***

      Вопреки словам Гарри, никакой борьбы Гермиона не наблюдает. Проблема с маглами, кажется, поставлена на паузу, но винить за это волшебников девушка не смеет. В конце концов, это она была заточена в камень на семь лет, и это для нее эта война началась чуть более полугода назад, в то время как для других она стремилась превратиться в десятилетие террора и гонений.       Полумна плачет каждый день. Её большой живот уже не скрывает ни одно платье, и Гермиона частенько находит безутешную вдову одну в её комнате в объятьях старой, видавшей виды мантии, принадлежавшей, очевидно, Торфинну. Поглаживая в очередной раз тонкие волосы подруги, вздрагивающей от слез, Гермиона участливо шепчет:       — Это все гормоны.       — Кто? — сонно переспрашивает Полумна.       — Гормоны, магловское понятие. Это некие вещества, которые содержатся в нашем организме, а у беременных они отвечают…       — Не надо, — прерывает пояснения Гермионы Полумна, — если это что-то магловское — не рассказывай мне. Я не хочу этого знать.       — Но Полумна, не все маглы плохие люди и не всё магловское ужасно! Мои родители, к примеру…       — Довольно! — Полумна прерывает её гораздо резче, чем в прошлый раз, и юрко садится в постели, убирая убаюкивающие ее руки подруги прочь. — Я думаю, тебе сейчас лучше уйти.       — Так, Луна, хорошо, если ты не хочешь говорить об этом — мы не будем, но прошу, не прогоняй меня!       Роули отрицательно машет головой.       — Во мне больше нет сил для милосердия. С самого детства я не вписывалась в этот мир, и в ответ я зачастую создавала свой, прекрасный и добрый, полный невиданных существ и созданий. Я так любила этот мир, что частенько убегала от реальности в его объятья. Это было моей защитой и моей броней. Со временем я так срослась с этой фантазией, что она стала моей второй кожей, тем более отец так хорошо потакал мне в этом… А потом появился Торфинн. Он был чужак. Он не хмурился, как Рон, при моих чудачествах, не изображал интерес как Джинни, и не играл в понимание как Гарри. Он даже не отрезвлял меня, как ты. Он просто был. Торфинн не стал жильцом моего мира, но, словно, построил свой собственный по соседству, и я была ему благодарна за это. А потом Торфинна у меня забрали, — Полумна вздыхает, а когда заговаривает вновь, ее голос становится жестче. — Мой ребенок не вырастит в любви к маглам, Гермиона. Он не станет им сочувствовать, не станет их пытаться понять. Поэтому… давай ты просто будешь пока держаться от меня подальше.       Руки сами собою сжимаются в кулаки, когда Гермиона спрашивает:       — Ты прогоняешь меня?       — Да.       Вот и всё. Вечером Гарри застает Гермиону за сбором вещей. Оценивающе окинув взглядом гору тряпья, стопку книг и маленькую новую сумочку, пришедшую на смену утерянной, Поттер интересуется:       — В чем причина побега?       — Это… не… побег, — пыхтя от напряжения, Гермиона запихивает очередную «нужную» вещь в бездонную пропасть. — Просто мне стоит освежиться и… кое-куда съездить.       — «Кое-куда» — это куда?       — Это по делам, Гарри.       Многозначительно кивнув, Поттер подходит ближе.       — Твои секреты как-то связаны с Томом Реддлом?       Гермиона неспешно впихивает чехол с зубной щеткой в сумочку и поворачивается лицом к другу. Гарри хмур. Неожиданно и очень четко Гермиона видит своими глазами размер пропасти, возникшей между ними. Когда пошла первая трещина? Когда Волдеморт обманом вынудил ее стать жрицей вуду? Или когда она по своей воле спасла темного мага в Арабийской пустыне? Или же катализатором стали эти семь лет, пока Гарри думал, что она предпочла побегу с ним смерть в объятьях Волдеморта? Хотелось по-детски, как раньше, спросить у друга: «Ты мне веришь?», и, получив добродушный кивок, ускользнуть прочь. Но сейчас от доверия Поттера мало что осталось.       — Напрямую — нет, — честно отвечает Гермиона, и пытается обойти Гарри по кругу, но он преграждает ей дорогу. — Эй! Я же говорю — нет! Или ты думаешь я сейчас помчусь на кладбище Литтл Хэнглтон, воскрешать его?       Челюсть Гарри напрягается. Очевидно, он так не считал, но сказанное Гермионой его взбесило.       — Ты стала другой.       — Да брось, Гарри, у меня не было времени меняться. Все чем я занималась последние семь лет, это надеялась что птицы загадят меня не слишком сильно. Если кто из нас изменился, так это ты.       — А, так это я виноват, что остался сражаться за своих друзей и попал в лабораторию, как гребаный грызун, а не превратился в камень благодаря своему любимому?       Звук пощечины разрывает тишину комнаты. Гарри и Гермиона ошалело смотрят друг на друга не в силах поверить, что оба перешли черту. Щека Поттера мгновенно окрашивается в малиновый. Зная вспыльчивость друга, Гермиона первой бросает:       — Извини, это было… лишним.       Поттер кивает и осторожно трёт щеку.       — Правой, — задумчиво произносит он.       — Что? — не понимает Гермиона.       — Ты тогда на третьем курсе врезала Малфою правой рукой. Ею у тебя удар хорошо поставлен.       Почему-то от этих слов Гермионе становится смешно, и она улыбается. Уголки губ Гарри тоже дергаются, но в полноценную улыбку не переходят. Запустив руку в волосы, парень трепет их еще сильнее, и наконец соизволяет:       — Прости. Я отношусь к тебе как к чужачке. Ничего не могу с собой поделать. Понимаешь, я же… я же тебя похоронил, оплакал. Это не так просто вернуть вспять…       — И не надо, я все понимаю и все в порядке, — если даже Гермиона что-то и понимает, то только то, что сейчас она сильно кривит душой. Ничего не было в порядке. Она прямо сейчас теряла лучшего друга, и, как комично, что даже Волдеморт не смог встать между ними и разрушить их отношения, а время смогло. Гарри для Гермионы такой же чужак, как и она - для него. — Поэтому я и ухожу. Меня здесь ничего не держит.       Уже у выхода её догоняет голос Гарри:       — Это надолго? Твой уход.       Гермиона пожимает плечами.       — Ты не успеешь соскучиться.

***

      Прошлогодняя листва сварливо шуршит у неё под ногами, но чем ближе Гермиона приближается к намеченной цели, тем больше этот шелест сменяется неприятным вязким хлюпаньем грязи под тяжелыми ботинками, позаимствованными на днях у Рона. В это время года мошкары тут ещё не водится, но то и дело отводить в сторону ветвистые лапы деревьев оказывается тоже не самым лёгким занятием. В целом, местность выглядит ещё более неприветливо, чем в прошлый раз, когда Гермиона прибыла сюда в компании Волдеморта: деревья сгорбились и пригнулись к земле, сама земля стала мягче и водянистей, а все проходимые до этого тропы поросли кустами дикой ежевики, сухими колючками высившейся над этой вязкой неплодородной почвой.       Впрочем, умирающими Громкхильдские болота назвать никак нельзя. Несмотря на свой внешний вид, эти места пышили наэлектризованной магической энергией, клубящейся меж гнили топей. Гермиона, чувствительная ко всем изменениям ауры, ощущает это особенно хорошо.       Отмахнувшись от очередной искривлённой ветви, Гермиона наконец выбирается из чащобы на небольшое плато перед болотом. Да, возвращение к Громкхильдской трясине вышло не самым приятным, но, определенно, необходимым, ведь для задуманного девушкой требовалась много сил (очень много сил), а это место могло ей их дать с лихвой.       Сбросив на вязкую землю новую зачарованную сумочку, Гермиона присаживается на корточки у кромки бурой воды и вглядывается в ее глубины. Вопреки ее худшим ожиданиям, никакой тысячелетний инфернал не выглядывает ей в ответ. Взяв в руки первую попавшуюся ветку, достаточно длинную и сухую, девушка на пробу тыкает ею в илистую почву болота. Вновь ничего. Встав в полный рост, Гермиона неспешно проходится по берегу, старательно опробуя почву под ногами палкой, как видела в детстве в каком-то фильме. От болота идёт сладковатый запах гнили и сырой земли, но назвать этот запах неприятным девушка не может. Поверхность топи производит обманчивое впечатление. Кажется, что воды здесь совсем неглубокие: болото тут и там усеяно зелеными кочками, поросшими мелкими желтыми цветами, названия которых Гермиона не знает. Но волшебница еще помнит истории Волдеморта о легионах римлян, заманенных сюда друидами и принесенных в жертву. Громкхильдское болото, кажущееся мирным и сонным, было куда более жестокой и прожорливой тварью, чем желало показаться на первый взгляд. И самым ужасным в данной ситуации сейчас было то, что Гермиона не знала, как быть дальше. Волдеморт не успел, а может, и не хотел ей объяснять, как действовать, он лишь сказал, что насыщение мощью болот может ее убить. Но как вообще забрать у вековых топей хоть каплю их силы? Умрет ли она сразу, или у нее будет время нанести сокрушительный удар по магловским формированиям?       Мысль, что умирать страшно, Гермиона отбрасывает сразу. Что стоит одна жизнь против сотен спасенных? Если ее смерть обеспечит тот мир, в котором ребенку Полумны и другим детям волшебников будет не страшно родиться и жить — так тому и быть.       Редкий солнечный блик, осветивший водную поверхность, поймал какое-то движение в водах болота, и Гермиона замерла, выскальзывая из собственных мыслей и не веря своим глазам. Со дна болота на нее смотрела Аджамбо.       С трудом пересилив себя и не закричав от страха, Гермиона, нервно облизнувшись, выдыхает:       — Что ты такое?       Лицо Аджамбо, все еще находясь под толщей воды, ехидно подмигивает, но молчит. Гермиона судорожно старается вспомнить, что за создания могут жить среди болот и принимать облик других людей, но ничего путного в голову не приходит. С другой стороны, конкретно это болото пропитано такой невероятной мощью, что здесь за века способен был развиться свой микроклимат и завестись какие угодно зверушки.       Тем временем жрица вуду, играясь, продолжает скользить под водой, то приближаясь к Гермионе, то отплывая прочь. Она вроде бы и не заманивает девушку к себе, как какие-нибудь русалки, но и явно на что-то намекает. Но на что?       — Что ты от меня хочешь? — никакого ответа. — ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?!       От крика Гермионы в кустах что-то зашуршало, а сама девушка еще активнее заозиралась по сторонам, опасаясь, что она может привлечь чье-то лишнее внимание. Но на топях властвует безмолвие. Ни птиц, ни зверей здесь не водится, да оно и понятно, подобные «нехорошие» места обходят стороной все разумные создания. Даже лягушки не смеют здесь селиться и нарушать вековой покой своим кваканьем.       Оторвав взгляд от колючих зарослей кустов и сухостоя, окружавших берег, Гермиона, старательно контролируя дрожь в коленях, оборачивается к болоту, тут же отшатываясь прочь. Склизкая почва под ногами играет с ней злую шутку, и девушка, поскользнувшись, со всего маху летит на землю, при ударе выбивая весь воздух из легких. Хрипя и кашляя, Гермиона расширенными от ужаса глазами смотрит прямо перед собой. Аджамбо больше не плавает под водой.       Жрица вуду стоит прямо перед ней и, насмешливо подбоченившись, вертит в правой руке зачарованную сумочку волшебницы, которую та оставила минутами ранее на берегу. Гермиона не верит своим глазам, ведь этого просто не может быть! Аджамбо должна сейчас находиться в Бенине! Значит, это иллюзия? Но нет, Аджамбо вполне материальна, раз смогла поднять с земли сумку. Тогда Оборотное? Или это все морок и галлюцинации? Некоторые болота источают ядовитые пары, она читала.       — Что ты такое? — вновь задаёт Гермиона вопрос, что уже задавала ранее, не особенно надеясь на успех.       Лже-Аджамбо усмехается, обнажая на секунду тонкие острые зубы.       — Дух болот.       Ну конечно, духи! Как она могла о них не подумать?! Изначально бестелесные существа, не злые и не добрые, способные принимать любое обличие. Чаще всего духи лесов или рек принимают образы животных, оленей или, например, щук, и спокойно живут на своем «пастбище», охраняя его от слишком дерзких чужаков. Обычно духи безобидны, хоть изгнать их также непросто как полтергейстов, но на что способен многовековой страж жертвенного котла, не пускающий в свои владения даже вездесущую мошкару? Гермиона сомневается, что стоящий перед ней дух ей хоть немного рад.       — Почему Аджамбо? — набравшись смелости, спрашивает Гермиона.       Дух, еще с мгновение повертев сумочку в руках, отшвыривает ее прочь, не посчитав чем-то любопытным, и ехидно подмигивает волшебнице.       — Так лучше? — издевательски спрашивает Аджамбо, в одно мгновение превращаясь в… Волдеморта. Гермиона даже приподнимается на локтях, не веря в увиденное. Темный маг и впрямь стоит перед ней, такой же, каким она запомнила его в их последнюю встречу: высокий, бледный, с заостренными скулами и кончиками ушей, облаченный в длинную балахонистую мантию, из-под которой торчат кончики босых ступней. Окинув багряным взглядом распластавшуюся перед ним Гермиону, темный маг скучающе замечает: — Нет, женщина мне больше нравится, у нее тело лучше.       И дух вновь обращается темнокожей жрицей вуду. Мокрые после болота белоснежные волосы Аджамбо, заплетённые в причудливую африканскую прическу, смотрятся совершенно инородно на фоне темной кожи женщины, и Гермиона невольно вспоминает свои волосы, в один миг поседевшие во время битвы при Министерстве Магии, а сейчас наспех закрашенные простой магловской краской. Интересно, какое заклинание высосало из Аджамбо столько сил, что заставило её волосы стать белоснежными? Она тоже защищала кого-то или же вершила что-то менее знаковое?       Вода в болоте близ берега пошла кругами, на бурой поверхности, средь сырых кочек, появились пузыри, и Гермиона с ужасом воззрилась на существо, что выглянуло из мрачных вод трясины. Существо воззрилось в ответ. Гриндилоу. Большая голова со склизким черепом и огромными, широко расставленными желтыми глазами показалась над поверхностью болота, щерясь зубастой пастью и булькая на неизвестном Гермионе наречии. Ахнув, девушка попыталась отползти прочь, но в тоже мгновение по земле змеей к ней скользнул сухой вереск, на манер пут оплетая лодыжку. Гермиона судорожно задергала ногой, но растительные плети поползли к ней со всех сторон, забирая в плен руки и ноги волшебницы, и потащили ставшее безвольным тело вниз, к воде. Закричав, Гермиона забилась сильнее, как испуганная птица, попавшее в силки, но тщетно: болото забирало себе еще одну жертву. К гриндилоу присоединились его сородичи, такие же прожорливые твари, мечтающие поживиться человечиной. Один из них, особенно уродливый, цветом кожи сливающийся с болотной тиной, пополз ближе, раскрывая свою чудовищную зубастую пасть. Отбиваясь от вереска и другой сорной травы, Гермиона из последних сил вскинула ладонь, целясь в уродливую рожу гриндилоу, и прокричала:       — Сгори!       Магия сработала как надо: из ладони вырвался столп пламени, огненной лавой заливая прибывшее поживиться болотное чудище. Гриндилоу истошно завизжал, тщетно пытаясь прикрыться руками-щупальцами, и завертелся как юла, улепетывая прочь. Его склизкая жабья шкура пошла волдырями, расползаясь прямо на головастом пузатом теле. Остальные сородичи гриндилоу, подняв невыносимый вой и клекот, булькающе принялись нырять на дно, подальше от надвигающейся опасности. Зарычав, Гермиона попробовала поджечь и опутывающую ее траву, но не тут то было: растения не желали гореть, сырые ростки только тлели и еще более агрессивно утаскивали волшебницу вниз. По щекам волшебницы катились слезы бессилия, она уже чувствовала ногами вязкий ил болота, засасывающую все живое в трясину.       Над головой застонало рассохшееся дерево, неистово зашумели сухие листья, в чаще завыл какой-то зверь. Тягучие воды Громкхильдских болот плескались уже у самой шеи Гермионы, когда девушка, взглянув последний раз на застывший дух в облике Аджамбо, вдохнула побольше воздуха и одним резким движением ушла с головой вниз.       По поверхности болота пошли неровные широкие круги в том месте, где трясина поглотила свою жертву, одну из многих за ее бесконечно долгую жизнь. Дымка Аджамбо бесстрастно растворилась в воздухе.