После звёзд

Я сижу у окна. За окном осина.

Я любил немногих. Однако — сильно.

…

Я сижу у окна. Я помыл посуду.

Я был счастлив здесь, и уже не буду.

И. Бродский

      В пустовавшем более года доме пахнет сыростью и плесенью, а на половицах у входа успела скопиться вода, неприятным хлюпом встречающая гостей. Захлопнув за вошедшим после неё Волдемортом дверь, Гермиона тихо просит:       — Зажги свет.       Тот безмолвно ей повинуется, не только заклиная Люмос, но и невербально поджигая толстые оплавленные свечи в громоздких серебряных подсвечниках в виде лап гарпий, что висят вдоль стены. Теперь к запаху сырости примешивается вонь жженых волос.       — Нам лучше подняться на второй этаж, или даже на третий, там есть более-менее убранные комнаты. Так как ты здесь впервые, давай я тебе покажу…       — Я уже был здесь, Гермиона, — спокойно прерывает её Волдеморт, по-хозяйски проходясь по сырым половицам коридора в сторону лестницы. Вдруг он останавливается и протягивает руку к пыльной занавеске, превратившейся от времени в проеденную молью ветошь, и легко смахивает её в сторону. — Здравствуй, Вальбурга.       Навечно приклеенный к стене портрет бывшей хозяйки дома с минуту молчит, а потом вдруг верещит на весь коридор:       — Милорд! Великий Мерлин, я днями и ночами молила о вашем приходе! Вы не представляете, что мой старший Сириус вытворил с этим домом! Мерзкие грязнокровки, осквернители чистой крови, они!..       — Немус! — не особо церемонясь, тыкает палочкой в магическую картину Волдеморт и, уже обращаясь к Гермионе, замечает: — При жизни она мне нравилась немного больше.       Грейнджер подходит к магу ближе, заглядывая ему за плечо. Там Вальбурга, бессильная в своей молчаливой злобе, по-рыбьи открывает тонкий старушечий рот. Волосы матери Сириуса, некогда заплетенные в строгую прическу, принятую у высокородных дам, растрепались, но Гермиону интересует другое: у Блэк, даже в старости, смоляные пряди, не тронутые сединой.       Волдеморт ненавязчиво прикасается к женской спине, успокаивающе поглаживая. Возможно, будучи человеком не особо чутким, он с лихвой это компенсирует врожденной внимательностью к деталям. Раньше, когда-то давно, может, в прошлой жизни, Гермиона считала, что Волдеморт склонен к психопатии, и в подтверждение этой теории было немало симптомов, отмечаемых ею до сих пор. У мужчины явно отсутствует эмпатия по отношению к окружающим, снижена способность к состраданию, а его неспособность к искреннему раскаянию, лживость, эгоцентричность и поверхностность эмоциональных реакций порой доводят Гермиону до бешенства. Но в ходе времени она все больше склоняется к выводу, что в случае Волдеморта речь идет просто о крайне дурном нарциссическом характере, помноженном на годы в окружении снобов и пуристов. Да и как рос юный наследник Слизерина? Как сорная трава — что вырастет, то вырастет.       Вот и вырос могущественный темный маг с жаждой мирового господства.       — Тебе надо обработать раны и принять душ.       — Так плохо выгляжу? — хмыкает девушка.       — Скорее, устало, — подталкивает её к лестнице Волдеморт. — Второй этаж, дверь в конце коридора по правую сторону.       Он в своей манере выбирает самую темную и богато убранную комнату. Скорее всего, в далёком прошлом именно эти покои принадлежали любимице Вальбурги, Беллатрисе. Гермиона останавливается у входа в помещение, с любопытством разглядывая хозяйничающего Волдеморта. Конечно же, он бывал на Гриммо, это же очевидно. Блэки — древнейший и чистокровнейший род, Регулус был Пожирателем смерти и, как все думали, верным слугой Темного Лорда, а Беллатриса — и вовсе его правой рукой. Естественно Волдеморт был желанным гостем на Гриммо. Вальбурга вон сразу поняла, что это Наследник Слизерина, хотя при жизни она не могла его видеть в темномагическом обличье. Но, возможно, у миссис Блэк есть и другие картины, например, в Малфой-мэноре, где она вполне могла наблюдать за проживавшим там Темным Лордом весь последний год его правления.       — Здесь кто-нибудь после смерти Вальбурги вообще убирался?       Волдеморт непрестанно применяет очищающие чары к бархатным портьерам, к резным стульям, к большой кровати с муслиновым балдахином, к роскошным коврам с проеденным молью ворсом и, конечно, к подолу своей мантии.       «Я уже и забыла, какой он чистоплюй».       — Да. Сначала Кикимер, домовой эльф, а потом мы с ребятами, когда жили тут летом перед пятым курсом, — Гермиона блаженно прикрывает глаза, отдаваясь прекрасным воспоминаниям, где все еще были живы и счастливы. — Это было прекрасное время.       — Да, а потом вы развели кружок самодеятельности и устроили тут штаб Ордена Феникса, наслышан, — с прохладцей в голосе отмечает маг, наконец очищая софу до приемлемого для себя состояния, и усаживается на нее, а у Гермионы вдруг появляется дикое иррациональное желание: найти где-нибудь фотоаппарат — плевать, магловский или магический — и сфотографировать его, властителя тёмного мира, в этой пыльной комнате, насупившегося рядом с… ней — маглорождённой Гермионой Грейнджер. Это был бы прекрасный снимок.       — От Наземникуса знаешь?       — Какая разница, кто осведомитель? Знаю и всё.       Неожиданно Гермиона находит привычное недовольство Волдеморта даже забавным.       — Меня ранили во время сражения в Министерстве. В ногу. Посмотришь? — она подходит к сидящему магу вплотную. — Торфинн наложил какое-то замораживающее заклинание, но срок его действия подходит к концу.       Волдеморт проводит диагностику без использования палочки. Невербальная стихийная магия неиссякаемым источником льётся из его ладоней, и Гермиона закусывает губу, тихонечко завидуя. Том Реддл рожден для волшебства, магия словно сама льнет к нему, наслаждаясь каждой толикой внимания темного мага. У Гермионы таких поблажек нет. Ей всегда приходилось биться в закрытые двери магического мира, выгрызать знания из библиотечных книг и расходовать силы подчистую, как часами ранее в Министерстве.       Раненую ногу опутывают чары Волдеморта. Темно-фиолетовое свечение распространяется от бедра до колена, и он интересуется:       — Давно в тебя стреляли?       — Больше двух часов назад.       — Похоже на винтовочную гильзу. Она остроконечная и входит глубоко, поэтому когда сейчас буду доставать — потерпи, может быть больно. В сороковых калибр гильз был гораздо больше, мне однажды одна такая повредила связки так сильно, что пришлось пропустить начало семестра и три недели проваляться в Мунго, — Волдеморт перестаёт подсвечивать ранение Гермионы диагностическими чарами и достаёт Бузинную палочку из рукава мантии. Кончик древка выводит в воздухе восьмёрку и кусает девичью коленку. Гермиона, стиснув зубы, старается сконцентрироваться вместо болезненных ощущений на руке Волдеморта, успокаивающе поглаживающей ее по бедру. — Хорошо, что кровопотеря небольшая. Я сейчас наложу вербеновую повязку — к утру ты должна чувствовать себя превосходно… хотя если бы Роули научился достойно применять замораживающие чары, последствия были бы нивелированы сразу…       Подавив улыбку, Гермиона закатывает глаза. Неужели его бесит, что её залечил не он? Ребячество какое-то.       Волдеморт разрывает заклинание, но руку с бедра Гермионы не убирает. Через джинсовую ткань брюк отчетливо чувствуется его ледяное прикосновение. Гермиона переводит взгляд с собственного залеченного ранения на лицо мужчины. Несмотря на сумрак, царящий в комнатах Гриммо, его багряные глаза светятся потусторонним кошачьим светом.       «Он слишком много для меня сделал за последнее время, многим поступился и многое принес в жертву. Интересно, он хоть сам осознает это?»       Гермиона проходится кончиками пальцев по его твердым плечам, впервые оценивая их размах, и, не заботясь больше ни о чем, опускается на корточки перед Волдемортом, а потом и вовсе садится на колени. Она кладет ладони поверх его скрещенных рук с зажатой в них Бузинной палочкой и беспечно улыбается ужасу всей Магической Британии. Или после нападения маглов Волдеморт уже таковым не является?       — Я хочу тебе сейчас сказать «спасибо» за все то, что ты сделал для всех нас… и для меня лично. Спасибо за то, что сориентировал нас в первые минуты, не дал Пожирателям разбежаться, напитал защитный купол. Благодаря тебе мы отбили несколько магических селений, да даже в лазарете ты был незаменим!.. — Гермиона усмехается, вспоминания пару забавных происшествий в Больничном крыле. — Мы все в долгу перед тобой, и я…       — И ты?..       Волдеморт совершенно не помогает. Похоже, он хочет сполна насладиться признанием Гермионы, смакуя каждое слово.       — Я никогда не понимала твоей идеологии, а если начистоту — не пойму, но я смирилась с ее существованием, когда ты лично появился в моей жизни. Все эти месяцы ты терпеливо обучал меня, проявлял заботу и внимание… ты даже обеспокоился моей встречей с родителями, — глаза Гермионы начинают привыкать ко мраку комнаты, куда с трудом проникает свет от канделябров из коридора, и девушка самым нежным способом обхватывает руку мага — ту самую, с зажатой в ней палочкой, и, не сдержавшись, целует тыльную сторону ладони. В тот же миг ее прожигает осознание, что она сделала. Это всего лишь сиюминутный порыв, и Гермиона не испытывает сожаление по поводу содеянного. Вместо этого она заканчивает свою мысль. — Но, пожелав поблагодарить тебя, я впервые столкнулась с нерешаемой проблемой: как мне к тебе обращаться? Представляешь, за столько месяцев, я так и не определилась, — Гермиона смеется. — Называть тебя Лорд Волдеморт будет глупо. Тёмный Лорд — это обращение твоих приспешников, а я кто угодно, но не будущая Пожирательница смерти. Может, ты предпочитаешь… «милорд»?       Это предположение звучит как шутка, но маг вздрагивает и, не церемонясь, подхватывает девушку подмышки, словно она ничего и не весит, а затем ставит на ноги перед собой. Теперь Гермиона стоит очень — чрезвычайно — близко к нему, чуть нависая над его темной фигурой. Проклятый запах сандала тут же забивает нос.       Волдеморт властно приказывает:       — Повтори это обращение еще раз.       — Конечно, милорд. Вам нравится?       Все это какая-то странная игра, правил которой Гермиона не знает, но, как бы там ни было, Волдеморт однозначно отличный шулер. Его рука вдруг скользит на девичью талию и тянет ближе к своему хозяину. Чувствуя стук сердца где-то в горле, Грейнджер, чтобы не упасть, хватается пальчиками за твердые плечи, и трепетно смотрит сверху вниз.       — Ближе, — просит Волдеморт. Именно просит, а не приказывает.       Гермиона и так стоит практически на носочках, прижимаясь к нему, и встать еще ближе в такой позе можно только одним доступным способом. Влияет ли на нее темнота, или она пьяна адреналином после сражения, а может, играет роль тот факт, что она соскучилась, но разумная и сдержанная Гермиона совершает нехарактерное для себя: перекидывает ногу через мужские колени и садится лицом к Волдеморту, ощущая на своей раскаленной от смущения коже чужое дыхание.       «Лицом к лицу с безликим» — так назывался учебник по Защите от Тёмных искусств, который Гермиона изучала в Хогвартсе на шестом курсе, и сейчас она словно находится на страницах этой книги. Хотя, судя по тому, что она сейчас сидит на коленях Тёмного Лорда, материал Грейнджер усвоила так себе.       Чужая ладонь, чей холод ощущается даже через шерстяную ткань рубашки, ощутимо сминает девичью талию. Обычно выверенные движения темного мага несдержаны. Гермиона закусывает губу, стараясь болью привести себя в чувства. Щеки горят огнем. Воздух почему-то не желает помещаться в легких. На выдохе она ощущает дрожь собственного тела, которому вторят нетерпеливые прикосновения.       — Милорд? — полувопросительно обращается Гермиона к нему, когда маг вдруг тянет ее на себя, зарываясь лицом в растрепанные в сражении, поседевшие волосы.       — Что же ты со мной делаешь, — шепчет Волдеморт ей на ухо, и этот холодный шепот мурашками проходится по позвоночнику Гермионы, заставляя её прогнуться в пояснице и прижаться еще ближе к нему.       «Мерлин, скажи ещё что-нибудь, хоть что, умоляю!»       И маг шепчет:       — Ты же потом не пожалеешь о том, что сейчас происходит?       Наверняка пожалеет, думает Гермиона, но это будет потом, задолго после, когда она покинет этот дом и вернётся в мир войны, страха и боли. За этот год она пережила слишком многое: ей пришлось дважды сменить противника, провести месяцы в скитаниях и познать смерть близких людей, а магия Аджамбо в ее крови — замедленный смертельный механизм, поэтому у нее нет никакого желания терять сейчас время за дурацкими размышлениями о правильности своего выбора. А вот у ее тела определенные желания есть.       Облизнув губы, Гермиона требовательно шепчет, сама поражаясь смелости в своем голосе:       — Поцелуй меня.       Волдеморт не удивляется и не спорит: он старше — быть может, лучше понимает, что сейчас между ними происходит и к чему это может привести. Но он, очевидно, не хочет этому мешать. Гермиона — тем более.       Цепкие пальцы на ее талии становятся напористей. Волдеморт чуть отстраняет девушку от себя, и Гермиона, хоть и не видит в темноте, понимает, что его лицо прямо напротив. На ее губах оседает чужое дыхание. Она подается вперед, и вот уже они дышат одним воздухом на двоих.       Прежде чем Гермиона успевает сказать какую-то глупость, Волдеморт целует ее.       Под плотно прикрытыми девичьими веками взрывается фейерверк, она вцепляется пальчиками в твердые мужские плечи, еще плотнее прижимаясь к своему милорду, и чувствует, как его руки наконец начинают движение по ее телу. Потерявшись в собственном наслаждении и упиваясь столь желанным поцелуем, Гермиона пропускает момент, когда Волдеморт приоткрывает рот и осторожно касается языком ее собственного. Она мгновенно распахивает глаза и даже подается назад, но руки на ее теле ей это не позволяют.       Как же она забыла!       У Волдеморта раздвоенный, как у змеи, язык.       Рот наполняется его вкусом, когда по ее губам, зубам, языку скользит чужой — необычной формы, созданный, как и весь его владелец, черной магией. Гермиона вновь закрывает глаза и с особым трепетным интересом смыкает губы, ловя чужой язык в ловушку. Волдеморт хмыкает на эту дерзость, но тут же давится своим смешком. Гермиона, обхватив его язык губами, нежно посасывает, смакуя, словно лакомство. Когда в этот момент удовольствия она чувствует, как его ледяная ладонь пробирается под ее рубашку и накрывает грудь, сжимая, Грейнджер издает первый стон. Тот выходит хриплым и больше напоминает хныканье, но Волдеморту, похоже, нравится. Хватка ладони на ее груди становится жестче: он резко, почти зло, отодвигает тканевый топ в сторону, обхватывая мягкое полушарие.       Руки у Волдеморта ледяные, но тело Гермионы такое горячее, что впору обжечься. Или ей только так кажется? В этот момент другая его рука стягивает светлые пряди ее волос, заставляя откинуть голову назад, и Грейнджер вновь стонет, ощущая острые зубы и нетерпеливый раздвоенный язык на своей шее. Она чувствует, как ее тело дрожит, пальчики на ногах поджимаются — и еще судорожней льнет к Волдеморту, ведет руками от его плеч ниже, по твердой, как камень, груди. Хочется, чтобы на нем не было мантии. Этот балахон абсолютно лишний — уродующий статную фигуру, считает Грейнджер, когда ее рука завершает путешествие по телу мага. Между ног становится неистерпимо горячо и мокро, когда она ощущает его твердость. Стоит женской руке не просто провести, а сжать скрытое под мантией, как Волдеморт у ее шеи издает короткий рык.       Его губы находят ушко Гермионы и ласково шепчут:       — Не играйся, девочка, я ведь не смогу остановиться.       Гермиона ощутимей сжимает член через ткань мантии, вызывая новую порцию рычания. Мочку ее уха ощутимо кусают.       Больше Волдеморт не церемонится.       Он встает и подхватывает ее под бедра, отчего ей приходится обвить его талию ногами. Оказавшись на весу Гермиона отчего-то довольно смеется. Лорд Волдеморт носит ее на руках!       Но он практически тут же опрокидывает ее на мягкие простыни и нависает сверху, придавливая весом своего тела к мягким перинам. Хочется закрыть глаза и раствориться в этом ощущении приятной тяжести. Только хочется, чтобы он еще потрогал ее там, внизу, между ног…       Её мечты сбываются.

* * *

      Такая хрупкая, юная, чистая. Грейнджер лежит под ним во власти простыней и мурлычет свои стоны, словно кошка. Осознает ли она, насколько сейчас соблазнительна? Понимает ли, как много он хочет с ней сделать?       У Тома Реддла никогда не было проблем с девушками — у Лорда Волдеморта и подавно, — но в таком разнообразии выбора, женщин в его постели водилось не так уж много. Слишком некогда. Слишком много иных целей. Слишком разборчивый. Редкие соблазнительные пташки, чтобы снять напряжение — вот чем довольствовался некогда красивый мужчина, стоящий у верхов власти и необузданной силы.       Кстати о ней.       Волдеморт ведет плечами, все еще вдавливая крохотную фигурку Гермионы в постель, и его магическая аура — черная, опасная и густая, как настоявшийся мёд, — вырывается на свободу, омывая комнату, изучая каждый уголок, пока не добирается до раскрасневшейся, тяжело дышащей девушки. Темная магия срывает стон с нежных губ, целует ложбинку между шеей и ключицами и распахивает магловскую рубашку, полностью игнорируя существование пуговиц.       Под их звонкий стук о половицы, Гермиона охает, переставая елозить:       — Ты это… без палочки?..       «Ты даже себе не представляешь, девочка, как редко мне порой нужна палочка. Совсем как тебе».       Желание раздеть ее и увидеть обнаженной становится нестерпимым. Хочется сжать эту тонкую талию, искусать напрягшиеся соски, попробовать на вкус — насколько она мокрая из-за него там, между ног. А потом раздвинуть эти самые ноги и наконец почувствовать, правда ли она такая горячая и узкая там, внутри, как в его темных мечтах? Сомневаться в невинности Гермионы не приходится: это чувствуется по поцелуям, неуверенным прикосновениям губ, этим нежным стонам.       Наверняка в ее жизни может быть кто-то достойнее его, размышляет Волдеморт, разглядывая девушку под собой. Моложе, нежнее, с обычным здоровым человеческим телом и без оглушительно изуродованного прошлого. И этот кто-то будет гораздо лучше подходить на роль ее первого раза.       От этих мыслей под кожей разгорается какая-то злая жестокая сила. Волдеморт кривит губы в усмешке и наконец, как и хотел, влажно облизывает раздвоенным языком твердый темный сосок и шипит сквозь стиснутые зубы. Плевать на все. Эта ведьма выбрала его сегодня — она сама попросила, — и он будет не просто ее первым мужчиной. Он станет последним и единственным. И если кто-то попробует дотронуться до нее… он отправит его в ад самой медленной и мучительной дорогой.       Вся эта дракклова магловская одежда летит на пол, когда Волдеморт, разъяренный собственными мыслями, срывает ее с девичьего тела. Грейнджер послушная как никогда. С темным возбуждением от одной только мысли об этом хочется проверить, как многое она сейчас может сделать по его приказу.       — Встань на четвереньки и повернись ко мне, — шипит Волдеморт.       Это ее первый раз и нужно быть нежнее, не пугать девчонку так сильно, думается ему, но Грейнджер хмурится, закусывает губу от смущения, но послушно исполняет приказ. От этого в паху становится еще тверже.       — Хорошая девочка.       Гермионе в темноте с ее обычным человеческим зрением наверняка ни черта не видно, но Волдеморт же не обычный человек, верно? Вертикальные змеиные зрачки видят все в деталях. Хрупкое молодое тело, копну густых рассыпчатых волос, тонкую талию, уже вполне женственные бедра. Которые неудержимо хочется нашлепать до красноты. Волдеморт надавливает на поясницу, заставляя девчонку прогнуться до упора, открывая ему самое невинное.       Рот наполняется слюной, когда он видит, насколько она мокрая. Кончиком острого ногтя Волдеморт подхватывает густую каплю женских соков, стекающую по подрагивающему бедру, проводит этим же пальцем вдоль нежно-розовых губ, но не проникает внутрь, хотя Гермиона хнычет и нетерпеливо елозит коленками по простыням. Темный Лорд подносит палец ко рту и облизывает его. Усиленные рецепторы просто воют от желания: Грейнджер невероятно вкусная. Сладко-соленая. Не удержавшись, он наклоняется и широким мажущим движением облизывает Гермиону между ног, чуть проникая раздвоенным языком внутрь.       Та не выдерживает, и ее коленки разъезжаются по гладким простыням в разные стороны. Волдеморт накрывает Гермиону своим телом, давая ей в полной мере ощутить свою тяжесть и шепчет в маленькое ушко:       — Такая вкусная… тебя хочется съесть. Можно? — полувопросительно спрашивает он, подкладывая одну руку под плоский живот, а пальцами второй без предупреждения проникая внутрь. — Можно же, Гермиона?.. Или ты хочешь, чтобы я еще попробовал тебя на вкус? Ну же, ответь, — Волдеморт резко вставляет два пальца, совсем не нежно загоняя их до упора, и быстро двигает, отчего аккуратная женская грудь соблазнительно колышется. Гермиона сладко протяжно стонет. — Или ты хочешь, чтобы я до утра трахал тебя пальцами? Твое слово закон, миледи.

* * *

      Ей кажется, что комната рушится ей на голову, когда она слышит его последние слова. Зачем он применяет это обращение к ней? Это ему оно нравится, ему доставляет удовольствие — не ей.       Но в противовес здравым мыслям, предательское тело дрожит. Это еще не оргазм, о котором она знает только понаслышке, но уже нечто приятное, словно первые раскаты грома.       Пальцы внутри начинают двигаться с такой силой и скоростью, что, если бы Волдеморт не держал ее сейчас, она бы давно упала и распласталась по кровати.       — Давай же, — он требует ответа, на который она сейчас не особо-то и способна. — Как мне поступить с тобой?       Гермиона думает, что время стесняться закончилось, особенно после того, как его пальцы проникли в нее. Или после того, как он слизал ее соки между ног.       — Хочу, чтобы ты еще раз облизал меня там, а потом хочу почувствовать тебя внутри.       — Твое с-слово — з-закон, — шипит на парселтанге Волдеморт, и одним движением переворачивает раскрасневшуюся голую Гермиону на спину, опуская свое лицо между ее бесстыдно разведенных бедер.       Это ощущение — ощущение чужого твердого раздвоенного языка между ног, ласкающего и вылизывающего ее так откровенно, — заставляет Гермиону задыхаться. Хочется одновременно и прижать его к себе еще ближе, и умолять ввести в нее хотя бы один палец.       — Пожалуйста, милорд, хочу почувствовать вас внутри, — чуть ли не хнычет Гермиона.       Плевать, он сам просил говорить вслух о том, чего она желает.       Но Волдеморт даже в сексе чрезмерно самостоятелен. Он отстраняется, берет ее за бедра и тянет ближе, пока она наконец не чувствует его член, упершийся меж ее влажных, хорошо им вылизанных складок. Лицо Гермионы загорается еще сильнее, и она даже рада, что потратила в Министерстве весь свой запас магических сил. Будь ей сейчас подконтрольна стихийная магия вуду, Волдеморт не смог бы ее удержать — она бы разнесла весь дом.       В этот момент он наклоняется к ней и целует, влажно и развязно. На его языке — ее собственный вкус. Этот мокрый поцелуй совсем не вяжется у Гермионы с образом Волдеморта, ведь если она раньше и воображала этот момент, он был в ее голове более сдержанным, холодным, даже отстраненным. Нет, маг даже сейчас предпочтет трепетной нежности яростную схватку.       — Ты спрашивала, как ко мне обращаться наедине? На сегодняшнюю ночь у меня есть для тебя имя, — его ледяные пальцы прикасаются к Гермионе между ног, и она инстинктивно вздрагивает, но тут же захлебывается собственным стоном, когда ощущает ласковые прикосновения к клитору. Она мастурбировала лишь однажды. Это было давно и стыдно, и получить разрядку под цветочной одеялкой в родительском доме во время летних каникул Гермиона так и не смогла. Сейчас все иначе. Мужские прикосновения нежные, но требовательные: он словно играет с ее телом, нажимая на самые чувствительные точки, и Гермиона чувствует, что к утру просто охрипнет от стонов. Волдеморт облизывает своим грешным языком ее шею и шепчет на ухо: — Сегодня зови меня Томас.       Это слишком коварно даже для него.       Доверить ей свое запретное магловское имя — как доверить душу, и Гермиона закатывает глаза от наслаждения, тут же ощущая, как член на пару дюймов входит в нее. Дикое желание притупляет страх: она хочет толкнуться ему навстречу, познать наконец это ощущение. Но Волдеморт мгновенно отстраняется. Это такая забота?       — Я не фарфоровая, — шипит Гермиона. — Пожалуйста…       — Не хочу причинить тебе боль…       Эти слова настолько нехарактерны для него, что Гермиона мгновенно замирает. Сегодня они обнажают не только тела, но и души. Она ласково дотрагивается ладонью до бледного лица Волдеморта, стараясь передать своим прикосновением всю гамму испытываемых ею эмоций. Она благодарна. Она влюблена.       Гермиона одним движением срывает с шеи кулон Аджамбо, данный ей жрицей вуду и призванный защищать ее помыслы от вторжения Волдеморта. Кулон ей больше не нужен. Она жаждет вторжения.       — Ты этого не сделаешь. Я тебе полностью… доверяю. Делай со мною все, что хочешь… Томас…

* * *

      После сказанных Гермионой слов желание обладания ею становится нестерпимым. Волдеморт тут же вспоминает об одной из самых скверных черт своего характера — жадность. Ему становится мало простого обладания Гермионой: хочется быть ее первым мужчиной, хочется поселиться у нее под кожей, в ее голове, стать центром ее Вселенной, самым важным и незаменимым человеком в ее жизни. Хочется, чтобы она нуждалась в нем так же, как он в ней.       Вместе со скользким поцелуем он одним движением проникает внутрь. Гермиона не просто горячая — она огненная. Ее узость и жар сводят с ума, и Волдеморт стискивает зубы, чтобы сдержаться и не совершить лишнего болезненного действия. Гермиона под ним хнычет, и он целует ее в поседевший висок. Лишь когда ее дыхание выравнивается, Волдеморт позволяет себе еще одно движение бедер.       — Тшш, дорогая, ты удивительна… уникальна… упоительна… — с каждым словом, произнесенным на смеси человеческого и змеиного, он касается лица Грейнджер поцелуем, навсегда впитывая выражение ее лица: беззащитное, трогательное, восторженное. Она и правда прекрасна.       И находит прекрасным его.       Эта чистота помыслов и желаний подкупает. Нестерпимо хочется продолжать совершать то, что будет вызывать этот детский восторг в ее глазах. Хочется становиться героем, но только ее истории. Это все только для нее, и никак иначе. А еще хочется немного «испачкать» девчонку, сделать ее ближе к себе, ближе ко… тьме… И глядя на нее, такую ненасытную и амбициозную, мстительную и могущественную, Волдеморт понимает: Гермиона рождена не для света. Возможно, она никогда и не пойдет тропою тьмы, но вот полутона — определенно ее. Ах уж эта серая мораль…       В это время она наконец привыкает к ощущению наполненности, ощущению единения. Скольжения члена внутри уже не кажутся болезненными — наоборот, заводят и что-то поджигают. Патока растекается меж бедер, и Гермиона обхватывает ногами его талию, вжимая в себя и подаваясь навстречу.       — Я хочу сама… попробовать, — шепчет она в самые губы Волдеморта, а затем по-змеиному выворачивается и кусает его чуть выше ключицы. Его ледяная кожа приятно холодит разгоряченное тело.       Темный Лорд уводит бедра назад, а потом резко со шлепком впечатывает их меж широко разведенных ног. Гермиона откидывает голову назад и стонет. Ее тонкая шея — не то, на что Волдеморт может смотреть спокойно. Его бледные пальцы по-паучьи обхватывают горло Грейнджер, чуть сдавливая. Ее рот приоткрывается, а глаза закатываются назад, обнажая белесое глазное яблоко. Бедра Гермионы прошивает мелкая дрожь.       — Ты не успеешь, — с усмешкой шипит Волдеморт, наслаждаясь увиденным. — Ты прямо сейчас кончишь мне на член… давай же, хочу это почувствовать, — и с очередным особенно сильным толчком, входя во всю длину, он сдавливает беззащитное горло особенно сильно и настойчиво приказывает, переходя на рычание: — Давай!       Гермиона повинуется. Она заходится криком, пока ее тело бьется в экстазе, вдавленное в мягкие перины. Избежать стихийного всплеска не удается: несмотря на растраченные силы в Министерстве, Грейнджер умудряется каким-то образом взорвать по всему дому зажженные Волдемортом светильники, отчего родовое поместье Блэков погружается во мрак.       — Томас… — на выдохе ласково шепчет Гермиона, и это слово нажимает некий спусковой крючок в крохотном клочке души Волдеморта.       Кончая, он не выходит из нее, стиснув зубы, с наслаждением изливаясь глубоко внутрь, словно окончательно заявляя свои права на эту женщину.       Гермиона принадлежит ему. Теперь однозначно.

* * *

      Обнаженные, они стоят у распахнутого настежь окна, наслаждаясь звуками магловского Лондона. Там, среди сигналов машин, воя сирен и людских голосов, кипит жизнь. Накинув мантию на плечи, Волдеморт прижимает стоящую к нему спиной Гермиону к своей груди, оглаживая руками ее талию, живот, бедра… кажется, его руки неспособны насытиться.       — Почему у них так мирно? Нам приходится прятаться, словно крысам в подполье, а они продолжают жить полной жизнью, — риторически бурчит в плечо Гермионы Волдеморт, но она все равно зачем-то отвечает.       — Не думаю, что у них все так гладко. Кингсли говорил, что несколько отдаленных лондонских кварталов выжгли, а в Глазго разрушили католический храм вместе со священником и прихожанами… Война не может быть игрой в одни ворота.       Волдеморт бурчит что-то неразборчивое, а затем громко, уже для Гермионы, добавляет:       — Все это временно. После дождя всегда бывает радуга, а после звезд приходит рассвет…       Пожалуй, Гермиона впервые слышит от темного мага настолько жизнеутверждающие слова. Она даже беззлобно хмыкает и поворачивается в кольце его рук, чтобы увидеть выражение его лица. Оно безмятежно. Багряные глаза смотрят спокойно, в них сейчас нет даже всполоха алчности или ненависти. И все же аура за спиной Волдеморта — затаившаяся кобра перед броском. Наверное, застать мага врасплох невозможно —его магия всегда готова к бою, — а это значит… что он, как всегда, всех обманул. Не всегда источник его сил — ненависть. Есть и другие эмоции, теперь Гермиона уверена.       Под окнами дома проезжает обычная магловская машина, и свет ее фар на мгновение озаряет бледное лицо Волдеморта и комнату за его спиной. Покои, которые Гермиона никогда не видела освещенными, оказываются бледно-розовыми, девчачьими на грани с инфантилизмом. Особенно этот ужасный рюшачатый балдахин над кроватью…       «Вряд ли это комната принадлежала Беллатрисе», — усмехается про себя Гермиона и тут же замирает.       Розовая комната.       Гриммо.       — Том, ты понимаешь, где мы сейчас находимся?       Волдеморт, только положивший подбородок Гермионе на макушку, лениво тянет:       — Это вопрос с подвохом? Я не буду говорить «в раю», даже не пытайся…       — Да нет же! — взбудораженная Гермиона выпутывается из чужих объятий и в наглую отнимает у мужчины мантию, заворачиваясь в нее, а его оставляет обнаженным стоять у окна. Но она этого словно не замечает, расхаживая по комнате и воинственно размахивая руками, как опытный полководец. — Мы в доме, которого нет! Подумай сам: Гриммо не нанесен ни на одну карту, испокон веков защищен от постороннего вторжения, а маглы его и вовсе видеть не могут! — запальчиво говорит Гермиона и наконец поворачивается к Волдеморту лицом. Водитель-магл на улице так и не загасил фары своей машины, поэтому сейчас она отчетливо видит лицо своего «врага, который ей друг». Ведь именно так сказала Аджамбо, когда предсказывала ей пророчество в своем храме питонов. Мерлин, а ведь она тогда ни слову не поверила! — Все, что она предсказала, сбывается… Скажи мне, что тебе было жальче всего потерять?       В кои-то веки Волдеморт не ерничает, наоборот, он словно понимает всю важность вспышки Гермионы и поэтому силится вспомнить и дать честный ответ.       Да, за семьдесят лет жизни потерь накопилось немало.       — Уничтоженные вами с Поттером крестражи, наверное, — все же сдается Том, чуть прищурившись от раздражения.       «Том. Какое приятное звучание имени. Интересно, он разрешит мне и впредь так к нему обращаться?»       — А в особенности, — продолжает он, — в особенности, пожалуй, жаль было потерять медальон моего предка — Великого Салазара Слизерина. В свое время мне пришлось многим пожертвовать, чтобы его добыть.       — Думаю, ты и так знаешь, что его забрала именно я с Гарри и Роном, — Гермиона прикусывает губу, встречая ехидный взгляд Волдеморта; но если ей немного и не по себе — о раскаянии речи не идет. Она не сожалеет о содеянном.       — Прямо так уж забрали? Еще скажи одолжили на время с благими намерениями.       — Ох, ну ладно, мы его украли, доволен? Украли у этой поганой жабы Ам…       Щёлк!       Паззл наконец сходится. Спустя месяцы размышлений и десятки подсказок Гермиона наконец находит ответ. Медальон Волдеморта, передача по телевизору в кафе у родителей, предсказание Аджамбо, покойная миссис Фигг, предатель Филч, дурацкий рассказ Гарри, услышанный от Долохова…       Гермиона уж было открывает рот, чтобы все рассказать Волдеморту, посвятить его в свои догадки, как в распахнутое окно влетает серебристая дымка, в воздухе преобразуясь в тонконогого оленя с могучими ветвистыми рогами. Благородное животное бьет копытом, рассерженно фырчит, и Патронус хриплым голосом Гарри объявляет:       — На Хогвартс напали. Защитного купола больше нет.

***

      Волдеморт, рыча что-то нечленораздельное, в два заклинания проводит разблокировку камина на первом этаже и первым бросает отсыревший порох внутрь, перемещаясь в Хогвартс. Когда Гермиона, следуя его примеру, перемещается следом — темного мага уже и след простыл. Она оказывается в кабинете директора совсем одна, не считая десятка портретов на стенах. Финеас Блэк, суетливый волшебник с козлиной бородой, что-то особенно усердно шепчет, снуя меж картин, и хозяин обычно пустующей рамы Дамблдора хмурится. Наверняка родственник Сириуса шпионил за ней и Волдемортом на Гриммо, где у него тоже есть портрет, и сейчас счастливо докладывает новость.       — Гермиона, — неожиданно окликает ее Альбус Дамблдор, и она вконец тушуется, испугавшись того, что старый волшебник может сейчас сказать:       — Ничего не желаю слышать, господин директор!..       Гермиона покидает директорский кабинет так быстро, как только может, чуть не сшибая стоящую у входа горгулью, но тут же застывает пораженная: Хогвартс горит.       Крыша замка разрушена, а полупустые коридоры последних этажей наполнены едким дымом и останками тел: маглы уничтожили верхние перекрытия и закидали школу дымовыми и осколочными гранатами. Гермиона в отчаянии. Она бежит по школе, судорожно оглядываясь вокруг, и не находит ни одного волшебника живым. Расстрелянный в упор Эйвери молчаливо покоится в луже собственной крови. Чуть дальше Гермиона даже на мгновение прикрывает глаза от ужаса: на полу лежат профессор Макгонагалл и Невилл. Их лица перепачканы сажей и кровью: похоже, рядом с ними что-то взорвалось. Грейнджер кидается к ним ближе, в последней надежде судорожно прикасаясь к венке на шее каждого, но нет, это бесполезно — они мертвы. Гермиона чувствует, что дрожит. Она в последний раз тянется к лицу Минервы Макгоногалл и прикрывает кончиками пальцев ее веки, навсегда закрывая глаза мудрой волшебницы.       — Простите, — шепчет в пустоту Гермиона и, встав на ноги, срывается на бег.       Злые слезы стекают с ее щек, но ей плевать. Она раздраженно стирает их рукавом шерстяной рубашки, надетой ею вчера специально для холодных подземелий Министерства, и бежит так быстро, словно от этого зависит ее жизнь. Отчасти это и есть правда. В ней практически нет магических способностей: она растратила все с лихвой, спасая вчера Джорджа и остальных. Если на нее сейчас нападут — она не сможет отразить даже простую физическую атаку.       На счастье, Гермиона спускается до самого первого этажа, не встретив никого. Полуразрушенная крыша Хогвартса зияет пробоинами, через которые видно ярко-голубое небо. Этот день должен был быть чудесным!.. Но стал днем смерти.       В той стороне, где находится Большой зал, слышатся звуки стрельбы и глухие взрывы магических заклинаний. Не раздумывая над собственной бесполезностью, Гермиона спешит туда. Гарри же успел послать Патронус — значит, он жив… и ей надо в этом удостовериться.       Исполинские входные двери Большого зала превращены в труху, столы и лавки обращены в груды щепок, покоящиеся на каменных плитах вперемешку с гранитными осколками, неразорвавшимися снарядами и телами погибших. А последних много, катастрофически много. У Гермионы сводит скулы от боли, что сжимает ее сердце: они не смогли. Волшебники, обладающие самой невероятной силой, наделенные от рождения магией, оказались бессильны перед магловским оружием и напором. Перед чужим страхом. Засевшие на верхних анфиладах магловские снайперы точечно отстреливают волшебников, что в пылу боя не успевают найти укрытие. Среди погибших, распластавшихся на каменных плитах замка, Гермиона узнает Дениса Криви, чудом вытащенную с того света Лаванду Браун, Чжоу Чанг, Руквуда, раздробленное тело Нагайны и многих других. Прорвавшие защиту Хогвартса маглы истребляют магов как скот. Род волшебников сейчас погибает на глазах Гермионы, а она ничего не может с этим сделать.       — Взять их живыми! — истошно кричит магловский военный на другом конце зала, и Гермиона приходит в себя.       Возле разрушенного стола — там, где обычно сидели преподаватели Хогвартса, — бок о бок сражаются Гарри Поттер и Лорд Волдеморт. Красно-зеленое сияние, в которое должна была превратиться их последняя дуэль со слов Трелони, направлено на общего врага. Гарри и Волдеморт, такие разные и такие похожие, яростно атакуют нападавших, виртуозно орудуя волшебными палочками. Вокруг них уже успело собраться тугое кольцо маглов, живых и павших от смертельных и разоруживающих заклинаний, но они этого словно не замечают, находясь во власти своей стихии. Они практически непобедимы…       Конечно, это лишь иллюзия. Когда двое против сотни — шансы не равны. В какой-то момент, прямо на глазах Гермионы, магловский снайпер, что находится в поле ее зрения, берет на прицел Гарри и нажимает на спусковой крючок. После сражения в Министерстве Грейнджер и сама почти магла, исчерпавшая запас магических сил, но в этот момент она находит в себе крохотный резерв, словно специально прибереженный на этот случай. Гермиона выбрасывает руку вперед и пули замирают прямо в воздухе, недолетая и пары дюймов до тела друга. Одновременно с тем, как гильзы плавятся прямо в воздухе перед лицом Гарри, прежде чем звонко упасть на каменные плиты, Грейнджер чувствует, как тают и ее последние силы.       До того, как маглы соображают, в чем дело и успевают ее атаковать, Волдеморт взмахивает в воздухе Бузинной палочкой, создавая магическую петлю, и на манер лассо цепляет ею Гермиону, резко притягивая к себе. Всего мгновение — и та, дрожа, оказывается объятьях поймавшего ее Гарри. Но положения дел это не меняет: маглы все так же окружают их тесным кольцом, а снайперы надежно удерживают на прицеле. Гермиона лишь спонтанно отсрочила неизбежное.       — У меня с собой всего один порт-ключ, — негромко говорит Волдеморт так, чтобы только стоявшие поблизости Гарри и Гермиона смогли его услышать. — Я сейчас передам его тебе, Поттер, а сам отвлеку внимание. Возможно, портал сработает как надо, несмотря на поломанную защиту Хогвартса, и вы сможете переместиться, не схватив пулю.       — Нет! — Гермиона дергается в руках друга, но объятья Гарри — медвежий капкан. — Я не согласна! Ты не можешь так поступить!..       — Грейнджер! — не глядя на нее, шипит Волдеморт, холодным ясным взглядом оценивая обстановку. — Сейчас не время!       — Даже не надейся! Гарри, ну что ты молчишь? Скажи ему! Мы можем переместиться все трое!       Но, даже не глядя в лицо друга, Гермиона знает: не могут. Их просто постигнет участь Добби, которого во время перемещения ранил кинжал Беллатрисы. Слезы отчаяния кусают веки, но не проливаются. Сквозь мокрые ресницы Гермиона видит, как темный маг поворачивает к ней голову. Их разделяет всего несколько футов, но для нее это расстояние представляется непреодолимой бездной.       Волдеморт улыбается Гермионе. Честно и настолько открыто, насколько вообще способно его нечеловеческое лицо. Вглядываясь в эти черты, в узкие багряные глаза с вертикальными зрачками, высокие бледные скулы, тонкие губы, заостренные кончики ушей, она никак не может понять, почему некогда считала этот облик уродливым. Волдеморт для нее прекрасен. И внутренне, и внешне. Сквозь слезы, Гермиона улыбается ему в ответ.       — Тебе пора, Гермиона, — шелестят бескровные губы. — Знаешь, в чем наша разница, девочка? Ты готова пожертвовать собой, чтобы спасти этот мир… но я не готов принять эту жертву. Мне проще погубить этот мир, чем потерять тебя.       И Волдеморт резко выбрасывает левую руку в сторону Гарри, который, как тренированный ловец, легко перехватывает в воздухе… кулон Аджамбо. Тот самый, что Гермиона собственноручно отдала этой ночью. Он вернул его. Волдеморт сейчас спасает ее, не планируя остаться в живых, а значит, он возвращает ей единственную защиту, подаренную Гермионе жрицей вуду.       Это выше её сил.       За секунду до того, как желтое свечение разгорается в воде руках Гарри и утягивает его в водоворот перемещения, Гермиона успевает клюнуть друга в щеку и… оттолкнуть от себя подальше. Портал смыкается мгновенно, унося ошарашенного Поттера прочь, к спасению. Упавшую на пол Гермиону тут же подхватывают сильные руки Волдеморта.       — Идиотка! — шипит он над ее ухом, крепко стискивая древко волшебной палочки в тонких бледных пальцах. Маглы сужают кольцо, но стрельбу не открывают. Похоже, Волдеморт и впрямь нужен им живым. Гермиона плотнее вжимается спиной в его твердую грудь, совсем как тогда, на Гриммо, наслаждаясь этим ощущением близости. Впереди у нее только смерть, так пусть хоть позади стоит бессмертный. — Ты хоть понимаешь, что я отдал единственный порт-ключ Поттеру?       — Тебя больше беспокоит, что ты спас Гарри или что я погибну?       Волдеморт жадно сжимает ее талию одной рукой, еще ближе прижимая к себе.       — Неважно, ты все равно выживешь. А знаешь почему? Потому что сейчас я этого желаю больше всего на свете.       И с этими словами Волдеморт нежно скользит Бузинной палочкой по груди Гермионы, а после вжимает деревянный конец в солнечное сплетение, трепетно шепча ей на ухо:       — Надеюсь тех чувств, что у меня сейчас есть, будет достаточно…       Мгновение — и тело Гермионы охватывает нечто холодное и твердое. Она не в силах пошевелиться или даже повернуть головы. Хочется кричать, но некие сковывающие чары парализуют все ее тело. Гермиона не знает, что с ней происходит и в ужасе скашивает глаза, чтобы увидеть Волдеморта, обходящего ее по кругу, как зверь свою жертву. Он выбрасывает палочку вперед, направляя ее на толпу маглов перед собой.       В надвигающейся темноте, сквозь яркую вспышку ядовито-зеленого света Авады Кедавры, Гермиона отчаянно выдыхает:       — Томас!..

***

      осень 2005 года       Вечер мягко вступает в свои права. Последние лучи уходящего солнца маслянистыми пальцами цепляются за полуразрушенные башни старинного замка, чьи вековые стены густо увивает дикий плющ, а в расщелинах между камнями селятся маленькие шумные птицы.       После последнего решающего сражения семь лет назад Хогвартс больше напоминает разворошенный муравейник, подожженный нерадивыми детьми. Антонин вскидывает голову вверх, рассматривая покореженные шпили замка и разбитые магловскими снарядами оконные проемы. Некогда величественная, сейчас бывшая, школа Волшебства и Чародейства похожа на загнанного на охоте зверя, насмерть заколотого копьями.       Небольшая процессия магов в длинных мантиях и широкополых шляпах, преодолев главные ворота и центральный двор, наконец входит внутрь здания, направляясь прямиком в то, что осталось от Большого зала.       Сегодняшний день у Антонина спланирован до мелочей. Конечно, умирать страшно, и у него разве что ноги не трясутся от ужаса, но бенинская ведьма — та седая африканка с алтарем, полным всякой чепухи, — сказала, что это необходимо. Долохов очень надеется, что его не развели как ребенка и он доверился этой Аджамбо не зря…       Антонин приказывает сопровождавшим его магам, в основном бывшим Пожирателям смерти, подготовить все для ритуала, зажечь свечи и достать кинжалы из ножен.       — Она как живая, — шепчет сынок Нотта, с ужасом и благоговением рассматривая античную статую девушки, чье белокаменное тело застыло в молящем жесте.       — Она и есть живая, — бурчит себе под нос Антонин и уже громче затягивает звучную пафосную речь. Он должен уйти из этого мира красиво…       С последними словами он вскидывает руки в воздух и произносит, практически крича:       — Во имя твое, господин, я приношу эту жертву! Жизнь за жизнь!       В отблеске пламени и последних лучах почти закатившегося солнца Долохов без раздумья вспарывает кинжалом тонкую кожу на кистях своих рук, а после, поудобнее перехватив венчавший рукоять набалдашник в виде головы какой-то птицы, вгоняет лезвие в собственную плоть чуть ниже солнечного сплетения. Высокая фигура Антонина заваливается набок, подрагивая в предсмертных судорогах, однако последний вздох, надрывно сорвавшийся с посиневших губ, уже никто не слышит.       Свечное пламя ядовито вспыхивает в последний раз и гаснет, когда тонкая вереница трещин шумно расползается по гладким линиям статуи. Мрамор «рвется» на юном теле, ошметками осыпаясь на пол вокруг постамента, пока последние особенно крупные куски камня не срываются с девичьего стана собственными же руками. Из раскуроченных недр статуи со стоном выскальзывает девушка, чудом не разбившаяся при падении. В последний момент Нотт-младший успевает подхватить ее, не дав упасть.       На него тут же воззряются большие влажные глаза, полные невыплаканных слез. Прежде чем девушка проваливается в забытье, ее сухие губы успевают шепнуть:       — Где Томас?