После звёзд

мир останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И. Бродский

      Хогвартс горел. Его высокие башни, охваченные пламенем, напоминали чёрные свечи, коптящие дымом само небо. Гермиона стояла прямо под стенами векового замка. Но как она очутилась здесь? Она же должна была погибнуть на дне Громкхильдского болота! Где-то позади слышались нечеловеческие крики ужаса, и Гермиона, осматривающая пространство вокруг словно сквозь толщу воды, мгновенно развернулась.       Последняя битва напоминала ад.       В том, что эта битва была последней, Гермиона даже не сомневалась. Всё пространство близ векового замка оказалось усеяно трупами, кое-где среди них девушка увидела и тяжело раненых, изувеченных, но ещё живых людей. Они плакали и кричали, зажимая свои распоротые животы, баюкая оторванные конечности, хлюпая окровавленными ртами. И среди всего этого ужаса совсем одна стояла она, Гермиона Грейнджер, утопленница болотной трясины, наверняка сейчас дожираемая взбесившимися гриндилоу. Неужели это и есть тот свет?       Гермиона пригнулась, когда прямо над её головой со свистом пролетел ковёр-самолёт, уносивший ввысь своего седока: темнокожего мужчину в тюрбане, в чьих руках ярко сверкало что-то золотое и блестящее. Наверняка, это лампа. Мгновение, и огромная, полупрозрачная рука выскользнула из воздуха и жадно обхватила ближайший танк, поднимая, словно пушинку, в воздух. Гусеницы машины беспрестанно двигались, дуло повело в сторону, но джинн, а это был, несомненно, он, равнодушно подкинул машину в руке, словно та была игрушечной, а потом с невероятной силой впечатал ее в землю, вновь поднял в воздух и опустил вниз, взрывая земляной покров. Это могло продолжаться бесконечно, но самолёт-истребитель, молнией сорвавшийся с небес, короткой автоматной очередью прошёлся по ковру и восседавшему на нем арабийцу.       Гермиона взвизгнула и в ужасе прижала ко рту руки, когда повелитель джинна камнем полетел вниз, загораясь прямо в воздухе. Полупрозрачная рука тут же исчезла, рассеиваясь и выпуская свою покорёженную добычу. Замерший помятый танк больше не двигался.       Чувствуя нарастающую панику, Гермиона побежала вперёд. Ей следует найти Гарри, Джинни, Кингсли… Да Мерлин побери, хоть кого-нибудь, хоть бы и дракклова Аберфорта Дамблдора, только бы не смотреть на этот кровавый ужас в одиночку!       Спеша, девушка неаккуратно переступала через раскиданные то тут, то там человеческие тела, пока с визгом не поскользнулась на чужой крови, залившей первую весеннюю траву. Падая, она попробовала ухватиться за стоявшего рядом человека, то и дело взмахивающего палочкой, но ее пальцы нашли только воздух. Она здесь никто, понимает Гермиона, всего лишь бестелесный дух.       — Торфинн… — раздался где-то совсем рядом чужой хрип, и Гермиона, упавшая на спину, повернула голову в бок, тут же встречаясь взглядом с почти стеклянными глазами Полумны. Ее бледное лицо и длинные светлые волосы оказались покрыты грязью и кровью, а мокрые от слез ресницы трепетали, пока алая жидкость толчками выливалась из располосованного горла. Гермиона хотела закричать, но подавилась собственным ужасом. Мерлин и Моргана, Полумна же беременна, кто позволил ей выйти на поле, кто, мать его, позволил этому случиться?!       Голубые глаза подруги вдруг расширились и замерли, навсегда. Сквозь собственные всхлипы и общий гул, Гермиона с трудом расслышала надрывный крик Рона, заметившего смерть подруги. Его рык, похожий на вой раненого зверя, ознобом прошёлся по позвоночнику девушки, и она рывком поднялась с земли.       Нет, нет! Этого не может быть! Это видение — явь, пророческое предсказание или галлюцинация умирающего воспаленного мозга Гермионы? ЧТО ПРОИСХОДИТ?       Смахивая с лица грязь и слёзы, Гермиона упорно шагала вперёд, ища испуганным, ополоумевшим от страха взглядом остальных. Неожиданно гул самолетов, взрывы танковых снарядов и вспышки заклинаний заглушил рёв самого неба, и под аккомпанемент неожиданно разразившейся непогоды, на землю заплакали тяжёлые грозовые облака. Занявшийся так быстро дождь оказался необычайно сильным, заливая своим потоком и тех кто был ранен, и тех кто уже погиб, и тех кто ещё сражался.       И в этой мешанине из людей и техники, Гермиона наконец разглядела Гарри. Он стоял высоко на пригорке, а его чёрные волосы трепал ветер. Одним движением Поттер отбросил в сторону залитые дождем очки, и тут девушка заметила совершенно чужое, незнакомое ей выражение лица друга. Его черты зло кривились, губы превратились в тонкую, словно нить, полосу, а привычные зелёные глаза по-змеиному ядовито прищурились. За спиной у Поттера стояла незнакомая Гермионе девушка с длинной пшеничной косой. Она осторожно тронула Гарри за локоть и подала ему некий пузырёк, возможно, с зельем. Парень осушил его одним быстрым нетерпеливым движением. С мгновение, казалось, ничего не происходило: Поттер не изменил внешность, не задышал огнем и не взлетел в воздух как птица, однако что-то в нем поменялось. Гермиона и сама не могла понять что именно, но его аура, аура Гарри всколыхнулась, затрепетала за его спиной и… бесследно исчезла. Как бывает только у мертвецов.       И Поттер побежал. Зажатая в его руках палочка взметнулась вверх и засветилась, извлекая из своих недр одну вспышку за другой, без продыху и остановки.       В этот момент Гарри Поттер напоминал зверя, готового разорвать в клочья любого, кто посмеет приблизиться к нему.       Гермиона тяжело сглотнула и вновь перевела взгляд на ту девушку с косой, что отдала её другу некое зелье. Та осталась на том пригорке, где и была, и Грейнджер поразилась тоске и боли, что читалась в женских глазах. Девушка словно оплакивала ещё живого друга.       На глаза Гермионе попалось некое тело, лежавшее позади загадочной девушки. По ярко-рыжим волосам и тонкому стану Грейнджер без ошибок опознала Джинни Поттер. Тогда это многое объясняет.       Гарри нашёлся в толпе легко. Его заклинания, мощные и яркие, то и дело поражали противников, зачаровывая их оружие и их самих. Вдруг точечный выстрел какого-то магла прорвался сквозь выстроенные Поттером защитные щиты, и метко поразил волшебника в грудь. И ещё один выстрел. И ещё.       У Гермионы больше нет сил плакать или кричать. Она лишь с болью смотрит на то, как её лучший друг падает на землю, а его белое волевое лицо заливает бесконечно льющий с неба дождь. И Гермиона впервые отмечает, какой же Гарри красивый и молодой.       «Все это неправда», — уговаривает она себя. — «Сейчас Гарри жив. И Полумна, и Джинни, они все находятся в доме Аберфорта. А это — обычная предсмертная галлюцинация».       Поттер неожиданно шевелится, дергает плечом и встаёт, чуть покачиваясь. Его тело, сильное и гибкое, мгновенно сгруппировавшись, вновь возвращается к битве. Но как такое возможно?! Мерлин, что же за зелье дала Гарри та девушка?       Взрывы магловских снарядов раздались совсем близко, оглушая и дезориентируя. Пролетевший совсем близко над головой Гермионы истребитель разразился сверхскоростными методичными выстрелами, взрывая землю и уничтожая все живое, пока не скрылся в небе, спрятавшись где-то за грозовыми облаками, тягучим полотном повисшими над водами Чёрного озёра. Не пожелав долго прятаться, самолёт сделал лихой вираж, и вновь пошёл на спуск. Его изящное железное тело было в сотнях футов над водной гладью, когда произошло нечто ужасное и невероятное.       Огромное склизкое тело вынырнуло из глубин Чёрного озера так высоко, как смогло; гигантские щупальца кальмара жадно, нетерпеливо обхватили металический каркас и потянули за собой, вниз. Истребитель, внушавший всем страх, безвольной куклой оказался утянут на самое дно. Гигантский кальмар, медленно погружаясь в Чёрное озеро, вдруг дернул своими длинными белёсыми щупальцами с сотнями присосок, что непрестанно шевелились, то сжимаясь, то разжимаясь, и обхватил ими все то, что оказалось поблизости. Два танка, люди, какие-то машины и даже охладевшие трупы — все это оказалось утянуто в ледяную непроглядную глубину волшебного озера. Следом за Гигантским кальмаром из озера выскользнули русалки; их полупрозрачные тела воинственно восседали на упряженных акулах. В руках жители подводного мира держали луки и стрелы.       Вдруг кто-то, стоявший близ Чёрного озера, рассмеялся. Гермиона с трудом оторвала свой взгляд от русалочьего войска. Смеялся молодой человек, определенно волшебник, судя по мантии, но его лицо совершенно точно оказалось Гермионе не знакомо, однако что-то притягательное было в его движениях и этом смехе, что-то до боли понятное и знакомое. Маг вскинул руку, обновляя защитные чары вокруг себя, и лёгким безыскусным движением послал ядовито-зелёную Аваду в зазевавшегося поблизости магла. С какой поразительной легкостью он убил другого человека! Даже разъяренный зельем и смертью любимой, Гарри поступал иначе! Но кто этот незнакомец? Гермиона с жадностью разглядывала чужие черты лица, излишне правильные, за исключением, разве что, чуть крупноватого носа и острых скул, что впрочем лишь добавляло мужественности этому волшебнику. Его высокая статная фигура привлекала внимание, но маг, казалось, лишь получал от этого удовольствие: маглы сами стремились к нему, как мотыльки на свет. И погибали, мгновенно сгорая в яростном огне.       Волшебник крутанулся на месте, проклиная и убивая ещё пару человек, и вдруг резко что-то крикнул, отдавая жесткий приказ. Из тьмы окружавших Чёрное озеро деревьев выскользнули бесполые ужасающие любого человека существа и заскользили по поляне. Их чёрные парящие тела сначала медленно, словно вдумчиво, проплыли вдоль кромки воды, приглядываясь, но не заметив недовольства хозяина, взметнулись и скользнули прочь. Ненасытные дементоры дорвались до еды. Существа без разбора нападали на каждого, держащего в руках не палочку, а автомат, вгрызаясь смертельным поцелуем в чужие губы и с воплем вырывая душу из тела, оставляя более бесполезную оболочку безвольно копошиться в грязи. Это было ужасно.       Гермиона с неверием смотрела на эту бойню и не могла поверить, что подобная участь постигла ее Родину, ее мир. Разве любая победа стоит этих жертв?       Зато теперь не осталось сомнений в том, кто был хозяином дементоров, ведь так беспрекословно они подчинялись лишь одному человеку. Да, человеку. Гермиона внимательно осмотрела новое тело Тома Реддла. Как?.. Холёное лицо волшебника заливала дождевая вода, а расчерчивающая губы насмешливая улыбка не сходила ни на мгновение.       Вдруг глаза мага блеснули, словно он приметил нечто интересное, и Гермиона, не удержавшись, проследила за его взглядом, мгновенно находя в толпе… саму себя. Мокрая, встрепанная, заляпанная грязью и кровью — та Грейнджер не выглядела и малость привлекательно, однако Том Реддл, своей яростью разносившийся только что всю поляну, не мог отвести от неё глаз.       Гермиона, настоящая Гермиона, заметила это и заспешила вперёд, жадно рассматривая своего двойника из видения и Волдеморта. В ладонях не-настоящей-Гермионы не значилось палочки. Вместо этого девушка взмахнула рукой, чуть повела ребром ладони и двое мужчин, маглов, сражавшихся к ней спиной, безвольными куклами осели на землю.       — Ты совершенствуешься, — одобрительно кивнул Реддл подошедшей к нему Гермионе.       Грейнджер из иллюзии кивнула темному магу, мягко улыбаясь, словно и не она сейчас стояла в центре смертельного котлована, полного боли и отчаяния. Настоящая Гермиона неверяще смотрела на этих двоих. Неужели она так и выглядела рядом с Волдемортом, словно он — центр её вселенной? И как она раньше могла не замечать его взгляда, пылкого и жадного, направленного на нее?       Иллюзорные Гермиона и Волдеморт наконец оторвались друг от друга и вновь вступили в бой. Их тандем был благословлён самой смертью. Поцелованные могуществом, волшебники сражались яростно, легко противостоя куда большему числу врагов, чем кто бы то ни было на поле боя. В какой-то момент Гермиона из видения вскинула руку и со всей силой опустила ее вниз, впечатывая в залитую дождем траву.       Одновременно с первым раскатом грома земля под ногами сражавшихся дрогнула, разверзнувшись. Белоснежные, как первый снег в декабре, волосы жрицы вуду иступлено заливал дождь, а настоящая Гермиона пораженно смотрела на это зрелище. Неужели она способна на такое? Неужели она так могущественна? В созданный стихийной магией земной пролом проваливались гусеницы танков и колеса машин; с криком в бездну улетел не удержавшийся на ногах магл.       — Нет-нет-нет!.. — закричала настоящая Гермиона, смотрящая на какофонию безумия, творящуюся вокруг нее.       Возможно ли, что представшая перед ней картина — это реальное будущее, в которое она заглянула, отодвинув завесу смерти? Но почему тогда это будущее настолько кровавое и беспощадное? Под стоны разваливающейся на части земли, рушащихся башен горящего Хогвартса и надрывное рычание бездушной магловской техники, Гермиона провалилась во тьму.

***

             С отчаянным вздохом, режущим легкие, Гермиона выныривает на поверхность. Воды Громкхильдского болота настолько ледяные, что ей судорогой сводит ноги. Тяжеленые ботинки Рона того и гляди утянут её на дно, и Гермиона, барахтаясь изо всех сил, пытается плыть к берегу. Её руки путаются в склизких водорослях, пока волшебница иступлено шевелит конечностями, похожая на попавшую в силки рыбёшку.       У кромки берега её уже ждет болотный дух, наряженный в оболочку Аджамбо. Кажется, жрица еле сдерживает смех.       — Понравилось зрелище? — насмешливо интересуется Аджамбо.       Гермиона, по-рыбьи хлопая ртом, гребет к берегу, не слушая. Мерлин, она жива! Она не утонула! Девушке остается лишь протянуть руку, ухватиться за скользкий илистый берег и, подтянувшись, оказаться на пусть сырой, но твердой земле, но у духа болот, определенно, другие планы. Аджамбо присаживается на корточки и опускает твердую, будто каменную ладонь на окрашенную магловской краской голову Гермионы, утапливая её вновь. Волшебница борется за жизнь так отчаянно, как только может, она хрипит и кубыряется, но против силы и напора болотного духа этого недостаточно.       Воды Громкильхильдского болота вновь смыкаются над ее головой.

***

      Все повторяется вновь, только теперь сражение происходит в самом центре магловского Лондона. Пока Тауэрский мост полыхает огнем, Гермиона не может оторвать глаз от колеса обозрения, больше похожего на горящий обруч из циркового шоу. Через такие на арене обычно прыгают тигры, но сейчас сквозь него пролетает огромный дракон, похожий на Норберту. Возможно, это и есть она. Норвежский горбатый истошно кричит, как и все рептилии, и вцепляется задними лапами в металлические своды Лондонского ока, раскачивая колесо обозрения. Гермионе с такого расстояния не видно, есть ли в кабинках люди. Мимо проносятся волшебники на метлах, и девушка узнает в их числе Джорджа и Анджелину. Уизли и Джонсон действуют слажено, сбрасывая зажжённые снаряды вниз. Это напоминает Гермионе последнее сражение в Министерстве Магии.       Вдруг из толщи грозовых облаков выныривает военная эскадрилья. Королевские военно-воздушные силы Британии атакуют молниеносно, нанося серьезный вред врагу. Дракон срывается с насиженного места и колесо обозрения обрушивается вниз, на южный берег Тэмзы, поднимая толщу воды вверх. Чернильные истребители со свистом проносятся мимо речных вод, сбрасывая боеприпасы вниз. Громкие взрывы разорвавшихся снарядов сопровождаются стопами земли и воды. Гермиона бежит по мостовой, выискивая друзей и знакомых, и не находит ничего кроме ужаса и смерти. Она вновь видит обезумевшего Гарри, погибшую Джинни, всесильную себя и неукротимого Волдеморта. И в этот раз они все погибают на её глазах.

***

      В какой-то момент Гермиона теряет счет этим видениям. В созданной болотом иллюзии меняется немногое: место сражения да общие декорации, а вот суть… суть остается неизменной. В конце все мертвы.       В очередной раз выныривая на берег, Гермиона уже не надеется ни на что хорошее. Её глаза опухли от слёз, а кожа надулась от постоянного нахождения в ледяной воде. Если она и выживет сейчас, не захлебнувшись, она определенно умрёт от простуды. Аджамбо меланхолично сидит на берегу, но попыток вновь утопить Гермиону не предпринимает. Девушка пользуется этим затишьем и по-лягушачьи забирается на склизкий берег, вцепляясь искривленными заледеневшими пальцами в траву и вереск. Испуганная, как затравленное животное, Гермиона забивается под дерево, меж колючих дикорастущих кустов, и судорожно пытается отдышаться, неотрывно смотря на болотного духа и скалясь как загнанный зверь. Аджамбо, не оборачиваясь, интересуется:       — Насмотрелась?       — Что это было? — голос Гермионы каркающий, как у полузадушенной кладбищенской вороны, а изнуренные лёгкие горят огнем, но девушка, раздувая ноздри от злости и страха, давит любую боль внутри себя. Сейчас самое главное выжить. — Что за видения?       — Это возможные вариации будущего, — Аджамбо пожимает плечами, но не поворачивается, любуясь сумеречными водами болота. За время купаний Гермионы на ирландские земли опустился вечер. — Я хотел тебе показать, насколько тщетны будут любые твои попытки противостоять.       Пережитое сегодня Гермионой не дает ей соображать быстрее. Со скоростью черепахи девушка ощупывает сказанное духом. Аджамбо её не торопит. Конечно, куда ей спешить? Её сотни лет в окружении оголодавших гриндилоу бесконечны.       — Это реальное будущее? Не иллюзия, созданная тобой, чтобы запугать меня?       — Ты же понимаешь, что я сейчас могу тебе соврать? — насмехается дух. — Но делать этого не буду.       — Зачем ты тогда показал мне всё это?       — Потому что хотел. Потому что могу. Потому что заинтересован.       Аджамбо встает на ноги и наконец оборачивается к Гермионе. Слепые глаза жрицы безошибочно находят бледное лицо затаившейся в кустах волшебницы.       — Я разрешаю тебе развести у берега костер. Согрейся и выпей какое-нибудь восстанавливающее зелье, иначе до утра ты не доживёшь.       Несмотря на официальное разрешение, исполнять наказанное духом Гермиона не спешит, опасаясь подвоха. Лишь спустя четверть часа, не вставая во весь рост, пригибаясь и ожидая в любой момент атаки, девушка короткими перебежками находит то место, куда Аджамбо отбросила ее сумочку. Внутри находится склянка с портативным огнем, позаимствованная из дома Аберфорта, и сундучок с магическими зельями. Гермиона залпом выпивает настойку бадьяна, болеутоляющее и согревающее, и разводит костер. Ей настолько холодно, что кажется что она сможет согреться, только если целиком залезет в пламя и сгорит.       Болотный дух усаживается напротив нее, не слишком близко к разведенному огню, и принимается задумчиво рассматривать свою гостью. Слепые глаза Аджамбо скользят по окрашенным волосам Гермионы, по ее вздернутому носу, недовольно поджатым губам, покрасневшей надписи «грязнокровка» на предплечье и грязной сырой одежде, провонявшей тиной и болотной гнилью.       — Тебе бы поесть, — почти заботливо вдруг говорит дух, и Гермиона недоверчиво косится на хрупкий силуэт Аджамбо. — Тут растут поющие грибы, брусника, а тинная вода…       — Никакой воды! — резко прерывает духа Гермиона. — Спасибо, напилась.       — Ну как знаешь, — ворчит Аджамбо.       — Зачем, просто объясните, зачем меня надо было топить весь день? И почему вы не убили меня, вместо этого показав мне будущее? Откуда вы вообще знаете будущее?!       Аджамбо морщится.       — Вот поэтому я не люблю, когда сюда кто-то забредает. Люди… назойливы. Оводы и то спокойней. Мне больше двух тысяч лет, девочка, воды этого места напитаны такими силами, подобия коих в мире лишь единицы. Я многое знаю, и среди прошлого, и среди будущего, и последние годы мне не нравится то, что я вижу.       — Вы про войну с маглами? — То, что началось как месть, переросло в битву, грозящую уничтожить всё волшебное на планете. Ты не осознаешь алчности людей. Все, кому недоступно волшебство, постараются положить жизнь на то, чтобы уничтожить любого, в ком течёт хоть капля магии. Я видел своё будущее — однажды очередь дойдет и до меня, маглы придут, дабы осушить мои воды.       На секунду Гермиона мстительно желает, чтобы это случилось как можно скорее, в отместку за все свои страдания сегодняшнего дня, но наваждение быстро рассеивается под действием рационального рассудка.       — Сколько вариантов будущего вы мне показали сегодня? Двадцать? Тридцать?       Из воды высунулась жабья морда гриндилоу, но завидев огонь, зашипела и юркнула в глубины болотной трясины.       Аджамбо усмехнулась.       — Лучше подумай, что объединяет все эти видения. — Мы везде сражались, — не задумываясь, отвечает Гермиона.       Дух болот кивает.       — Верно. И я сегодня тебе доходчиво показал, насколько это бесполезная и кровопролитная затея.       Доходчиво — это мало сказано. У Гермионы разбитые в кровь колени и счесаны все руки, губы кровоточат, а легкие болят, не в силах насытиться желанным кислородом. В носу и глотке до сих пор стоит запах и привкус болотной тины. Гермионе кажется, что если она постарается, то сможет выплюнуть лягушку.       — Что же нам тогда делать, если ни одно сражение не подарит нам мира?       — Сражения вообще не дарят мира, — нравоучительно замечает дух.       — Тогда… тогда можно использовать опыт Японии, — воодушевленно начинает Гермиона. — Я говорю о «мягкой силе», вы знаете что это? По окончании Второй Мировой войны, Япония оказалась в бедственном положении: её экономика была подорвана, а ни о каком сотрудничестве с такой агрессивной страной, какой виделась Япония для других государств, не шло и речи. Спасение пришло внезапно: от полного увядания и краха страну уберегло анимэ. Вообще, помимо мультиков, поразивших мир, Япония стала развиваться во многих направлениях, создавая милые вещички, канцелярию, популярную музыку… Одно Хэллоу Китти или покемоны чего стоят!..       Красноречивый взгляд Аджамбо прервал Гермиону на полуслове.       — То есть ты всерьез рассматриваешь вариант, где…       — Волшебники продемонстрируют «мягкую силу»! Мерлин, почему мы раньше не рассматривали этот вариант? Мы же сможем столько дать маглам!..       — Вы станете цирковыми клоунами, — прервал воодушевление Гермионы дух. — Это могло бы сработать только в утопии, но мы в реальности, девочка. Никакая наколдованная связка шариков и другие фокусы не изменят страх и не искореняют зависть, поселившуюся в сердцах людей. Хочешь расскажу, чем обернется твоя «мягкая сила»? Для вас создадут концлагеря и запрут в клетках, как зверей, на потеху публике. Вы будете принимать образ принцессы Дианы и Жаклин Кеннеди под Оборотным в борделях, а вашим детям будут выжигать клеймо на лбу при рождении, чтобы не упустить ни одного волшебника из виду. Прости, девочка, но твоя «мягкая сила» против автоматной очереди проживет недолго, — Аджамбо цокнула, словно невзначай демонстрируя собеседнице острые как иголки зубы, и добавила, — решение проблемы зачастую лежит в её истоках.       Гермиона на секунду прикрывает глаза, надеясь что Аджамбо в этот момент не накинется на неё вновь, пытаясь утопить. Под закрытыми веками проносятся старые воспоминания, и её собственная догадка на площади Гриммо, прерванная появлением Патронуса Гарри, сообщающего о нападении на Хогвартс. Гермиона знает, что послужило истоком, или вернее сказать — кто.       — А если я знаю, кто является источником раскрытия Статута о секретности, что тогда?       — Тогда мы заключим сделку, — слепые глаза Аджамбо сверкают в отблесках костра, напоминая о своем нечеловеческом происхождении. — Ты поможешь мне, а в ответ я помогу тебе. Ты дашь слово, что изменишь ход событий, а я дам тебе для этого достаточно могущества. Ты же видела себя во время сражений будущего? Там ты способна была разверзать небеса и вспарывать землю, создавать бурю и утихомиривать её. Силы, дремлющие внутри тебя — квинтэссенция всего, им лишь не хватает небольшого толчка. И я в силах обеспечить этот толчок.       — Так просто? — Гермиона больше не верит в эти сказки. Волдеморт ей говорил, что всё в мире требует равновесия: огромная сила порождает огромные последствия.       — Вряд ли для тебя это просто. Каждое созданное тобой разрушение — это поступление на горло твоей сущности. Хоть и мелкими шажками, но ты упрямо идёшь прочь от того света, с которым была рождена.       — Я попаду в ад?       Похоже набожная тетушка Рэйчел была права, но Аджамбо смеётся так заливисто, словно Гермиона — неразумный забавный щенок, приблудившийся ей на потеху.       — Нет никакого Ада и Рая, есть Смерть и Тьма, и однажды все мы её познаем. Даже я. Твоя душа, почернев, будет болеть, Гермиона, и от этого никуда не деться. Поверь, у Тома Реддла она болела.       — Его душа… её осколок сейчас находится в другом человеке. Могу ли я с этим что-то сделать?       Зубы Аджамбо больше соответствуют ее возрасту, нежели чем лицо. Жрица щерится, с любопытством оглядывая Гермиону, но последняя стойко принимает этот взгляд. Заданный ею вопрос слишком важен.       — Пока жив хоть один осколок души твоего возлюбленного — всегда есть шанс что-то сделать, — Гермиона сильно тушуется, когда Аджамбо без обиняков называет Волдеморта этим словом на букву «в», и тупит взор, разглядывая свои сбитые колени сквозь разорванные на ногах джинсы. — Я бы посоветовал не оставлять тебе крестраж у твоего друга, он никогда его не сохранит так, как могла бы сохранить ты.       Гермиона с благодарностью принимает этот совет. Кажется, её тело, согреваясь у костра, даже соглашается, что ради этого знания можно было и потерпеть часы купания в ледяной воде.       — Так ты придумала, как изменить всё происходящее сейчас?       Болотному духу любопытно, Гермиона это чувствует. Она осторожно начинает говорить, сумбурно излагая свои мысли, на скорую руку сформировавшиеся в голове. Аджамбо не перебивает. Похоже, жрица заинтересована ещё сырым планом волшебницы, и он её радует куда больше, чем предыдущая идея с «мягкой силой».       — Неплохо, — наконец цокает дух, — совсем неплохо. Это свежая мысль…       И прежде чем Гермиона успевает улыбнуться похвале, её словно что-то толкает назад, на спину, девушка ахает, ожидая вновь захлебнуться в болотной воде и… шумно выдыхает, садясь в своей кровати. Комната, выделенная ей в доме Аберфорта, погружена во тьму.       Дрожащими руками Гермиона шарит по поверхности прикроватного столика, находит спички и поджигает настольную свечу. Магловский Люмос раскрашивает помещение, подтверждая — никаких гриндилоу в сгустках мрака у подножья кровати нет. На Гермионе свежая пижама, выделенная ей Джинни, а волосы немного влажные после душа.              Никакого запаха тины и гнили, никакой колючей травы, никакого болотного духа в обличии Аджамбо. Несмотря на это, Гермиона не чувствует облегчения. Её тело всё еще напряжено, а руки дрожат, отчего блики свечного пламени испуганным зайцем скачут по стенам.       Гермиона сбрасывает с себя одеяло и шлепает босыми ногами по половицам поместья Дамблдора. Ей срочно нужен кто-то живой, но она не знает какой сейчас час, а ходить по комнатам и будить спящих — не самая лучшая идея. Гермиона спускается вниз, на первый этаж, и облегченно вздыхает — на кухне, в окружении порхающих огоньков, сидит Гарри.       — Ты все-таки научился левитировать свет, — с гордостью шепчет Гермиона, и Гарри вздрагивает.       — Что-то ты слишком быстро. Я не то что соскучиться, я моргнуть не успел.       Для Гарри с их последней встречи прошли сутки, для Гермионы — вечность, полная погружения в Громкхильдские воды и кровавых проигранных сражений. Девушка сейчас совсем иначе смотрит на друга. Ей больше не хочется с ним спорить и что-то выяснять. Гермиона чувствует в своих ладонях, помимо яда мамбы, ещё и шелест болотных вод, пропахших тиной и смертью, а это значит, что мир скоро изменится, и возможно эта встреча с Гарри — последняя. Поттер хмурится, разглядывая шальную грустную улыбку подруги, а она молчит. В отличии от духа болот, Гермиона не может предвидеть будущее, но она в силах его изменить, только вот цены этого она пока не знает. Чем это обернется для неё самой? Для измученного Гарри и находящейся в положении Полумны? И для… Волдеморта.       На последней мысли Гермиона чувствует как губы сами собой складываются в мягкую трепетную улыбку. Она до щемящей боли в груди мечтает ещё однажды увидеть его, своего милорда. Получится ли это у неё? Но подробной инструкции по спасению мира у Гермионы нет, и она просто подходит к Гарри и мягко обнимает его, зарываясь носом в любимые вихрастые волосы. От друга пахнет мужским одеколоном и выпечкой Молли, и девушка прижимается теснее, чуть не мурлыча вслух от этого ощущения дома.       Когда она отстраняется, насытившись, у Гарри до смешного недоуменное выражение лица и чуть ошалевшие глаза, блестящие за прозрачными линзами очков. Гермиона ласково трепет вихры друга и, развернувшись, молча уходит к себе. Это завтра она будет спасительницей и героиней, а сейчас она — простая воровка. Поднявшись к себе в комнату и закрыв дверь, Гермиона тут же прижимается к ней спиной и сползает по косяку вниз, беззвучно рыдая от боли и сожалений. В её комнате нет зеркала, но если бы оно было, девушка бы наверняка увидела в своем облике нечто новое, а именно мягкое тёмное колыхание чужой ауры в районе грудной клетки.       Отныне то, что Волдеморт живет в её сердце — это не просто речевой оборот.

***

      Мужчина стоит у прозрачного окна, разделяющего обычный серый коридор МИ5 и стерильно-чистую лабораторию, в которой по-мышиному копошатся люди в белых халатах. Проводимые этими людьми опыты далеки от общепринятых гуманных норм и явно нарушают далеко ни один международный закон, в том числе и конвенцию против пыток, но, если начистоту, Орфорду наплевать. Его личный мир уже давно погиб, так что смотреть на руины других ему в некоторой степени даже… приятно.       Отхлебнув из картонного стаканчика дешевый кофе, купленный в аппарате на первом этаже, Орфорд мимолетно кивает проходящему мимо сотруднику британской разведки. Тот дежурно кивает в ответ. Возможно этот магл даже не знает, кто такой Орфорд и какой вклад он внес в тянущуюся ни один год войну с волшебниками, а если знает — вряд ли уважает или ценит. В МИ5 Орфорда не любят, даром что он раскрыл им всем глаза на творящийся у них же под носом беспредел Магической Британии.       Неспешно отпивая кофе, сегодня по особенному горький, мужчина вразвалочку направляется по коридору в сторону своей каморки, выделенной ему заместителем отдела. Кажется, раньше в этом помещении был склад старой никому не нужной техники, а теперь — это кабинет Орфорда с гордо нацепленной на дверь табличкой «Сотрудник по связям с общественностью». Общественностью, ха! Шутка да и только.       В одной из лабораторий, мимо которых Орфорд проходит, помимо лабораторных врачей оказывается еще и пациент. Хотя правильно было бы сказать «подопытный». В связанном по рукам и ногам волшебнике Орфорд безошибочно узнает Хагрида, да и кто бы не узнал этого великана, даже если и видел его всего единожды. Бывшего лесничего Хогвартса намертво приматывают к откидному больничному креслу. Хагрид сопротивляется вяло, наверное, ему предварительно вкололи транквилизатор.       «Для такой туши нужна львиная доля», — мысленно присвистывает Орфорд, но в этой мысли нет мелочного глумления — мужчине по большей части все равно. И на Хагрида, которому сейчас прилетит немалый разряд тока, и на маглов, которые руководствуются то ли научным интересом, то ли личными мотивами. Вылечить от волшебства нельзя, как и заразиться им — это Орфорд знает не понаслышке. Мужчина достает объёмную связку ключей, находит нужный и открывает им свою берлогу, которая уже не один год служит ему не только рабочим кабинетом, но и домом, однако щёлкнув по коробке выключателя, мужчина замирает прямо на пороге — он здесь не один. В его рабочем кресле сидит девушка. Сначала Орфорд не узнает её, слишком уж девчонка изменилась, но в одно мгновение, когда волшебница взмахивает рукой, закрывая при этом входную дверь, приходит понимание.       Окинув взглядом подругу Гарри Поттера, предводителя магического сопротивления Британии, Орфорд кивает:       — Гермиона Грейнджер.       Девчонка в ответ приглашающе вытягивает руку, предлагая мужчине сесть на его же диван. Орфорд не противится: дверь всё равно наглухо закрыта с помощью магии, хотя и не понятно, как Грейнджер это удалось без волшебной палочки. Она так сильна или волшебники уже успели модифицировать свои способности?       — Ну и как ты нашла меня?       Орфорд интересуется лениво, и в этой расслабленности нет подвоха, ведь сквибу не страшно, даже если речь идёт о собственной смерти. Он отомстил в достаточной мере всему этому чёртовому Магическому сообществу.       — Через твою сестру. Оказывается, все это время, уже после гибели Филча, у тебя был свой человек в Хогвартсе, жаль я слишком поздно узнала, что этим человеком была Долорес Амбридж…

***

      Гермиона сидит в крошечном кабинете в самом центре МИ5 — британской секретной разведки — напротив тщедушного человечка. Орфорд Амбридж, если и похож на сестру, то только внешне. У него те же бегающие глазки и жидкие волосы мышиного цвета; даже форма носа одинаковая. Однако в противовес родственнице, Орфорд носит скучную одежду такого же скучного грязно-коричневого цвета, не стремится к власти или признанию, и не выглядит сейчас испуганным или озлобленным. Похоже, мужчина чувствует себя совершенно… нормально. Гермиона бы сказала, что даже слишком нормально для сложившейся ситуации.       Орфорд Амбридж — младший брат Долорес Амбридж, сын магловской жены поломойщика Министерства Магии Орфорда и, по совместительству, сквиб. Гермиона потратила две недели сначала на поиски жабы-Амбридж, которая, и не думая скрываться, проживала в роскошной магловской высотке, не имела волшебной палочки и направо и налево сорила деньгами, заработанными, очевидно, братом. Отчего же тогда Орфорд жил… так?..       — Расскажешь свою историю?       У Гермионы есть время в запасе, она рассчитала сроки достаточно хорошо, поэтому сейчас у нее есть возможность поговорить с Орфордом спокойно и основательно. Орфорд не противится.       Говорят, злодеи любят хвастаться своими достижениями, они с удовольствием смакуют подробности совершенных ими безумств, но если Амбридж сейчас и желает поговорить с Гермионой, то им явно движет не тщеславие. Волшебница, ещё до прихода сюда, навела некоторые справки об этом человеке, и отдаленно представляет, какую историю сейчас услышит, и эта история далека от злодейского замысла.       Амбридж поудобнее устраивается на продавленном диванчике и по-хозяйски закидывает руку на вельветовую засаленную спинку. Похоже, мужчина уже давно живет в этой каморке.       — А чего легилеменцию не применишь?       — Я здесь не для этого, Орфорд. Я правда хочу тебя услышать, — Гермиона отвечает честно и без утайки, пытаясь расположить сквиба к себе. — Я бы, конечно, могла ворваться сюда, увешенная артефактами, устроить настоящую бойню и отомстить тебе за всё что ты сделал, за всех погибших друзей на этой войне, но у меня нет уверенности, что это бы не породило ещё более ужасные последствия для моего мира, существование которого и так стоит под вопросом. Поэтому я сижу сейчас напротив тебя и прошу: поделись. Я знаю правду лишь в общих чертах, но этого недостаточно.       Орфорд недоверчиво щурится и ёрзает, очевидно, от нетерпения. Гермиона понимает: у мужчины язык чешется поделится с ней всем известным, и она надавливает на самое больное:       — Что случилось с твоей семьей?       Взгляд сквиба стекленеет, а скулы напрягаются. Он зол и растерян. Всего один вопрос, и рука мужчины соскальзывает со спинки — теперь поза и взгляд Орфорда напоминают не хозяина положения, а побитую собаку, и в противовес всему, Гермионе становится его жаль.       — Они все погибли… все до единого. Сначала мама, Эллен Кракнелл. Когда она развелась с отцом, Министерство Магии решило, что ей стоит стереть память и подправить воспоминания о волшебстве, но Обливейт оказался наложен неправильно, и мама повредилась рассудком. Она ещё была совсем молода, когда в один день превратилась в неподвижный овощ, а сотрудник Министерства даже не соизволил извиниться, молча аппарировав из нашего дома. Я потом сутками дежурил у телефонной будки и набирал заветные цифры, но тщетно — меня не пустили даже в атриум, не то что к Министру на приём. Нормально объяснить врачам в магловской больнице, как здоровая сорокалетняя женщина за одну ночь сошла с ума — я тоже не смог. Эллен с каждым днем становилось только хуже, она вела себя всё агрессивнее и в конечном счете покончила жизнь самоубийством, — Орфорд говорил всё это совершенно спокойно, словно зачитывал криминальную сводку и речь шла вовсе не о его близком человеке, но Волдеморт научил Гермиону смотреть глубже, читать людей по лицам. В глазах Амбриджа зияла боль ничем не восполнимой утраты. Получается, если он был младше Долорес, а их матери было на момент смерти около сорока, сколько тогда было Орфорду? Тринадцать? Мужчина тут же подтвердил догадку Гермионы. — Когда Эллен не стало, я был еще несовершеннолетним, и магловские власти определили меня в детский приют. Если бы ты знала, как я надеялся, что сова просто заплутала по дороге ко мне, и поэтому письмо из Хогвартса никак до меня не дойдет… Наверное, лет до восемнадцати я ещё в это верил. Считал, что как только у меня появятся волшебные способности, и я смогу купить палочку у Оливандера, я сразу же отправлюсь в Министерство и найду того урода, что погубил маму, но… — мужчина невесело развел руками и потянулся к отставленному картонному стаканчику с уже остывшим кофе. Гермиона внимательно оценила этот жест. Возможно, Орфорд ни столько хотел пить, сколько пытался скрыть от волшебницы свой вмиг севший голос, тот, который бывает только у людей, что пытаются сдержать слёзы. — Не подумай, что когда я все же принял тот факт, что я сквиб, я утонул в жалости к самому себе. Я принял это без радости, но спокойно: все же большую часть жизни я жил вне Магического Мира. Даже больше, я нашел радость в том, что имел: в простой работе клерка, в однокомнатной квартирке на окраине Лондона, в своей жене и детях, и знаешь… я был счастлив, вполне. Я забыл про ваш прекрасный волшебный мир, про чудеса и магию, которой грезил в детстве, про далекий и недостижимый Хогвартс. Я даже полностью потерял связь с Долорес, которая не скрываясь стеснялась брата-сквиба… Так было до июля девяносто седьмого, когда ваш Темный Лорд освободил свою шайку из Азкабана, и эти твари, именующие себя «Пожирателями смерти», принялись куражиться, в том числе и в магловской части Лондона. И если вы, волшебники, еще могли им противостоять, то мы, те, в ком нет и капли волшебства, оказались бессильны. Пожиратели врывались в наши дома, пытали и мучали, стирали память, глумились…       Гермиона уже мысленно понимает, чем закончится история Орфорда, и ей больно. За этого человека, за его несправедливо исковерканную судьбу… и за то, что эта судьба уготовила ему и впредь. Кофе в стаканчике Амбриджа практически закончился.       — Первого сентября девяносто седьмого, я возвращался домой счастливым. Я хорошо помню тот день: мне выдали зарплату, и я купил лимонный пирог своему старшему сыну. Тобиас любил его, а в тот день он впервые пошел в школу, и это должен был быть небольшой… подарок от меня. Сейчас даже уже не могу вспомнить, куда я тогда сунул этот пирог… Когда я вышел из автобуса, то увидел что весь мой квартал выжжен: не осталось ничего, только обугленные камни и обгоревшие тела людей. Я… я не хочу сейчас об этом, но моя семья… — Орфорд замолчал, прижимая пальцы к переносице и почти незаметно стряхивая слезы со щек.       Гермиона стыдливо отвернулась. О том, что жена Амбриджа и двое детей были убиты Пожирателями смерти, она узнала позавчера. Магловские власти сообщили тогда в газетах, что произошел взрыв газового баллона, уничтоживший целый квартал и больше шестидесяти человек. Беллатриса, Долохов и остальные тогда постарались на славу.       Заметив, что Орфорд потянулся к стаканчику кофе, Гермиона решила поторопить мужчину:       — И тогда ты решил отомстить?       Не донеся картон до губ, сквиб хмыкнул, поднимая вновь ставшие бездушными глаза на волшебницу.       — А что мне оставалось делать?       — Я тебя не осуждаю.       — Правильно. Потому что у тебя нет на это права. Милостью свыше ты оказалась одарена от рождения, ты, будучи школьницей-подростком, могла на равных сражаться со взрослыми волшебниками, проворачивать все эти заклинания волшебной палочкой, а что могли мы, маглы, будучи по одиночке? Ты хоть понимаешь, кем нас видели эти грёбанные чистокровные выскочки? Мусором, скотом. Я помню, я читал в детстве памятку для детей волшебников. Кажется, это написал какой-то сумасшедший Блэк. Там говорилось, что маглы произошли от свиней. Понимаешь?       — Не забывай — я маглорожденная.       Орфорд хмыкнул вновь.       — И будучи волшебницей, ты по-прежнему являешься одаренной и особенной, в отличии от маглов и… сквибов.             А вот и основная часть истории. Гермиона невольно повела затекшим плечом.       — Я так понимаю, после смерти своей семьи ты решил обратиться к другим сквибам за поддержкой?       Амбридж неожиданно расхохотался. Не безумным смехом Беллатрисы, не лающим Сириуса или холодным высоким тоном Волдеморта. Это был смех смертельно уставшего от жизни старика.       — Знаешь, если бы в ваших школьных учебниках Хогвартса приводилась иерархическая лестница, наподобие пищевой цепочки из магловской биологии, то сквибы бы занимали там самую низшую касту, даже ниже чем маглы. На протяжении веков о нас вытирали ноги, родители стеснялись нас, а другие волшебники считали чумой и заразой. Сигнус Блэк и Виолетта Булстроуд отреклись от собственного сына и выжгли его портрет с семейного древа Блэков, когда узнали, что он сквиб. А ты слышала о Фаддеусе Феркле?       — Это тот сумасшедший чистокровка, у которого родилось пять детей и все оказались сквибами?       — Семь, — поправил Орфорд, — у него родилось семь сыновей, а после того, как Фаддеус узнал, что они все сквибы, то он превратил их в ежей. Ежей! Думаешь, Министерство Магии как-то отреагировало на это? Что-то предприняло? Нет, несчастные сыновья просто расползлись по кустам и до смерти провели жизнь в обличиях ежей.       — Ты так говоришь, словно Министерство никогда не регулировало вопросы, связанные со сквибами или маглами. Я читала различные сводки и Билль о правах маглов: пусть и в ограниченном количестве, но правовые меры действуют на территории Магической Британии, и довольно неплохо.       — Чушь!       — Но я читала…       — Чушь! — вновь оборвал девушку Орфорд. — Всем в Министерстве и в Аврорате плевать на маглов, но на сквибов им плевать еще больше. Ведь кто такие сквибы? Сбой в системе, мутация на теле волшебного общества. О каких правах идет речь, когда никому из нас никогда бы не позволили занять ни одну более менее приличную должность в магическом мире.       В словах Амбриджа была немалая доля правды. Гермиона знала лично немногих сквибов, но в их числе определенно не значилось знаменитостей. Аргус Филч, милостью Дамблдора, работал школьным завхозом, Уолли Уимблс — уборщиком в магазине Зонко, а другие сквибы, бывшие на слуху, были либо изгнаны в магловский мир, либо также занимали низкое и малозначительное положение в жестоком механизме Магической Британии. Отчего же Гермиона, так отчаянно боровшаяся за права домовых эльфов, никогда не задумывалась о судьбе обездоленных людей, униженных и доведенных до состояния не сильно лучше, чем магические создания? Не тем она вязала два года шапки…       — И что же остальные сквибы? — вернула Гермиона разговор к ускользающей теме.       — О, они отреагировали с воодушевлением! Мне потребовалось не меньше двух месяцев активной переписки, и совами и магловским эмейл, чтобы собрать неприметное, почти невидимое войско. Накал оказался так велик, что на две сотни сквибов, нашелся только один человек, кто не пожелал согласиться с моим планом о нарушении Статута секретности.       — Арабелла Фигг? — понимающе спросила Гермиона.       Орфорд ворчливо кивнул.       — Она самая. Старая кошатница… она видите ли была доверенным лицом Дамблдора, приглядывала больше десяти лет за чудесным Поттером… впрочем, мне было жаль, когда я узнал о ее смерти.       — Так это не ты ее убил?       — Бог с тобой! — по-магловски открестился Орфорд. — Я никогда никого не убивал, и если начистоту, раскрывая Статут секретности маглам, я не ожидал такого масштаба трагедии. Не буду кривить душой, я никого не оплакивал и не по кому не страдал, но и принести смерть в чужой дом я не желал… разве что это не касается Пожирателей смерти и этого Тёмного Лорда. Я даже сестру разыскал в какой-то момент, хотя эта лицемерная дура мне никогда и не нравилась.       Гермиона взяла со стола Орфорда какую-то канцелярскую ерунду и повертела ее в руках. Отведенное на этот разговор время неумолимо подходило к концу.       — Ты теперь меня убьешь? — интересуется Амбридж, и в его вопросе нет страха. Сквиб и в самом деле не боится смерти, как не боится только тот, кому больше нечего терять. Гермиона долго собирается с мыслями, прежде чем поднять на мужчину глаза. Все месяцы войны (годы!) она размышляла над тем, кто же положил начало этой уродливой кровопролитной схватке. Аджамбо тогда сказала, что ответ Гермиона узнает от «женщины которая скорбит», и когда Долорес Амбридж, чьё имя буквально происходит от слова печаль, сказала что всё это безумие начал простой сквиб, магловский клерк, девушка была уверена, что тайна гораздо глубже. Что Орфорд — искусный лжец и манипулятор, амбициозный пройдоха, идущий по головам своих же к славе и деньгам, что он самый злодейский злодей из всех злодеев.       Но сидящий напротив Гермионы мужчина, кто угодно, но только не злодей. Это измученный горем человек, пошедший в своей личной агонии на крайние меры, и волшебница… понимает его.       — Я тоже никогда никого не убивала, — честно признается Гермиона, — и не хочу. И все же мне надо сейчас совершить нечто ужасное.       — Моя смерть не остановит эту войну.       Орфорд не двигается, не предпринимает попыток бежать к двери и даже не повышает голос. Кажется, он даже рад умереть, рассказав перед смертью все то, что неподъемным грузом лежало у него на душе. Гермиона грустно улыбается сквибу, испытывая к нему не жалость, но сострадание.              — Я знаю, я видела. А ещё я видела, что ни полномасштабная война, ни полная капитуляция не спасут волшебный мир. Мне показали десятки вариантов будущего, но я нашла лишь один, способный изменить историю.       Амбридж подозрительно хмыкает.       — Попробуешь вернуться в прошлое и предотвратить нарушение Статута секретности? У тебя не выйдет. Все маховики времени уничтожены, песок из них рассеян по миру, а других способов путешествия во времени не существует.       — Мне этого и не надо, — Гермиона встает, и делает пару шагов на встречу Амбриджу, но все же останавливается на почтительном расстоянии, и только потом призывно предлагает раскрытую ладонь. Сквиб смотрит на нее настороженно и несколько заинтересовано. — Я не хочу и не буду путешествовать во времени, но все же ход истории я нарушу, и в масштабе Вселенной я обойдусь малыми жертвами, хотя кое-кто и был прав — душа от этого у меня будет болеть вечно. Скоро твоё время истечет, Орфорд, мне жаль. Допивай свой кофе.       Глаза Орфорда на мгновение расширяются.       — Он отравлен?!       — Нет, — отрицательно качает головой Гермиона, — но я думаю, он сегодня был горче, чем обычно. Я добавила туда болотной воды.       Уголок рта мужчины нервно дергается, словно он пытался выдавить из себя усмешку, но не сумел.       — Это какая-то черная магия?       — Нет, стихийная.       — И что будет, когда я допью этот кофе?       — Время для тебя остановится. Но я обещаю, что твоя жертва не останется напрасной. Всё то, что ты сегодня рассказал мне, будет мною учтено при постройке нового прекрасного мира.       Орфорд хоть и хорохорится, но легкий страх, не перед кончиной, а перед неизвестностью, все же мелькает в его блеклых глазах. Мужчина нервно трепет удерживаемый в руках стаканчик, не решаясь выпить или вылить его на пол. Впрочем, даже если Орфорд не допьет кофе до конца, это ни на что не повлияет — магия Гермионы уже опутала его организм вместе с болотными водами Громкхильдской топи. Достаточно одного щелчка — и Орфорда Амбриджа не станет. Но не сейчас, а вообще.       В этом и состоит план Гермионы — она просто сотрет существование этого человека с лица земли. У Долорес Амбридж никогда не родится брат. Возможно, тогда ее мать, не родившая ребенка-сквиба, так и не уйдет от мужа в мир маглов. Орфорд никогда не потеряет Эллен, никогда не попадет в приют, никогда не устроится на свою скучную работу, никогда не женится и не родит детей и… никогда не нарушит Статута секретности. В масштабах Вселенной — это небольшая трагедия, но у Гермионы все равно ком стоит в горле. Если бы она сейчас знала другой способ предотвратить эту войну — она бы незамедлительно им воспользовалась, но ради дракклова всеобщего блага ей придется…       — Тебе пора, Орфорд, — глухо проговаривает Гермиона, настырнее протягивая мужчине руку, страшась и сама передумать. Сердце разрывается от боли. Сейчас Гермионе приходится играть роль Бога, но она не Волдеморт, которому это было по вкусу и по плечу. Она маглорождённая Гермиона Грейнджер, которая сейчас планирует стереть целую жизнь человека, полную радостей и горестей, со страниц истории, просто потому что может.       До того как лапы зверя под именем «сомнения» успевают вцепиться в сердце Гермионы, Орфорд хватается за протянутую девушкой ладонь и одним быстрым движением встает на ноги, допивая кофе и откидывая пустой стаканчик через плечо. Его покорность растравливает душу волшебницы еще сильнее.       — Ты готов? — на всякий случай спрашивает сквиба девушка.       Орфорд внимательно смотрит в лицо Гермионы, словно пытается считать о чём она думает. Наконец он произносит:       — Ты же можешь, Гермиона Грейнджер, дать мне слово, что сделаешь этот мир лучше?       Клятва волшебницы не будет носить ту же силу, что Непреложный обет, и все же она дает её со всей серьезностью и ответственностью.       — Даю тебе слово, Орфорд Амбридж, что я положу годы на то, чтобы мир усвоил преподанный тобою урок.       Секундная стрелка на настенных часах в крохотном кабинете МИ5 делает осторожный шажок и замирает.       Как и весь мир.

***

      В июне две тысячи пятого года, Орфорд Амбридж, сквиб, маленький человек с большой трагедией, в одиночку изменивший мировую историю, перестаёт существовать.

***

      Когда Гермиона открывает глаза, их тут же слепит добродушное солнце. Девушка неуверенно осматривается вокруг: она стоит в центре лесной поляны. В ее руках волшебная палочка, та самая, принадлежащая Беллатрисе Лейстрейндж. Палочка лежит в руке непривычным грузом, и Гермиона, переживая, делает простейший взмах, призывая Авис — заклинание для создание птичек, которое волшебница очень полюбила на шестом курсе.       Волшебное древко вздрагивает, нагревается, но необходимого звука, похожего на выстрел магловского пистолета, не происходит. Гермиона рассержено отбрасывает палочку в сторону, на мягкий почвенный покров, усыпанный прошлогодней листвой, прореженной молодой травой, и шипит на выдохе:       — Удар!       В ту же секунду, словно магия внутри неё только этого и ждала, земля под ногами Гермионы сотрясается, да так сильно, что девушка взмахивает руками, как эквилибрист, старающийся удержать равновесие на канате. Волшебница довольно улыбается: где бы она сейчас не очутилась — её силы остались неизменными. Дар Аджамбо и силы Громкхильдской трясины, сплетясь вместе в жгучий коктейль, не планировали отпускать её тело и душу, а значит даже если план с Орфордом Амбриджем сейчас не удался — у неё будет шанс попробовать вновь. Может, иначе, может, чуть по-другому, но Гермиона найдет способ распорядиться имеющимся у нее могуществом правильно.       Размышляя обо всем этом, Гермиона шагает вдоль поляны, в ту сторону, откуда виднеется просвет меж деревьев и… остроконечные шпили хогвартских башен. Девушка замирает, не веря увиденному: вековой замок стоит прямо перед ней. Да, с очевидными следами сражений, да, обугленный и покореженный, но живой! Живой!       Гермиона на мгновение оглядывается назад, осознавая что она стоит у кромки Запретного леса, за которым… девушка выворачивает голову так, что аж шея хрустит, и радостно смеется: у подножья Хогвартса, за чертой защитного купола, нет палаточного городка маглов. Там вообще ничего нет, кроме деревьев и кустарников. Нет магловской военной техники, нет стрельбы, а по левую сторону от хижины Хагрида нет аккуратного кладбища, где похоронены волшебники, погибшие во время Битвы за Хогвартс…       На последней мысли Гермиона в спешке оглядывается назад, на вход в Хогвартс, и, не раздумывая больше ни секунды, бежит к входным дверям. Кажется, она уже догадалась, куда переместилась, забрав из мировой истории всего одного человека — она переместилась к началу, в тот день, когда случилось событие, породившее цепочку гонений и кровопролития по всему земному шару.       — Если не любовь должна спасти тебя на этот раз, — разносится холодный голос Волдеморта под самый потолок, некогда зачарованный, а сейчас неисправимо покореженный сражением, — то, значит, ты думаешь, что владеешь волшебством, которое мне недоступно, или обладаешь более мощным оружием?       Запыхавшаяся Гермиона оглядывается, осматривая людей вокруг себя. Она стоит в Большом зале, в том самом, хранящем самые лучшие и самые худшие воспоминания в её жизни. Впереди виднеется Рон. Ярко-рыжие волосы друга трепет ветер, прорвавшийся сквозь полуразрушенную крышу обеденного зала. Обе руки Рона целы. Гермиона начинает пробираться вперед, к другу. Заметив её, Уизли мычит сквозь зубы, стараясь не отводить взгляда от центра зала:       — Ты куда пропала?       Гермиона неопределенно качает головой: она рада видеть Рона здоровым, но её гораздо больше интересует другое. Волшебники в зале образовывают круг, Орден Феникса и Пожиратели смерти смешались, но не по причине сотрудничества, как это было из-за нападения маглов. В центре зала, как два тигра в клетке, медленно кружат непримиримые враги: Волдеморт и Гарри Поттер. Их волшебные ауры потрескивают от напряжения, и Гермиона плотно стискивает зубы, да так сильно, что они клацают, отдаваясь болью в скуле: грудная клетка Гарри пуста. Крестража Волдеморта там больше нет.       — И то и другое, — отвечает врагу Гарри.       Волдеморт смеется, и его смех звучит страшнее, чем крик. Холодный и безумный, он эхом разносится по замершему залу. Темный маг выглядит точно также, как в тот день, когда погиб в Большом зале Хогвартса, спасая Гермиону. Высокий, бледный, величественный… только сейчас более озлобленный и одинокий.       «Родной».       Гермиона сглатывает. В этом варианте мировой истории, созданной благодаря неродившемуся Орфорду, Волдеморт её не знает. Она для него не более, чем грязнокровная подружка заклятого врага; он для нее — смертельное чудовище. И все же смотреть на перекошенное злобой лицо мага Гермионе физически больно. Где-то глубоко в сердце она хранит самые теплые воспоминания об этом человеке. Разве можно забыть их поездку в Мельбурн, и их танец посреди кафе «Гермиона»? Или их ночь на площади Гриммо, когда она шептала то заветное «милорд»? Или как он отдал самое ценное что у него было, свою жизнь, спасая ее?..       — Ты опоздал, — громко говорит Гарри, вырывая Гермиону из собственных мыслей. — Ты упустил свой шанс. Я — настоящий хозяин Бузинной палочки.       Конечно, в этом измерении Волдеморт не разоружал Гарри в котловане разрушенного Министерства Магии.       Красно-золотое сияние внезапно разливается по обломкам некогда зачарованного потолка над их головами: это ослепительный краешек восходящего солнца проникает в Большой зал через восточное окно. Стоит свету залить лица непримиримых врагов, как они, словно по сигналу, вскидывают палочки вверх.       — Авада Кедавра!       — Экспеллиармус!       Звучит пугающе одновременно. Гермиона задерживает дыхание. Ей тяжело смотреть на происходящее, и все же она не может оторвать взгляд. Красный и зеленый лучи сталкиваются в воздухе, сливаясь, образуя энергетический канал. Невероятная мощь Волдеморта против сверхсилы Бузинной палочки.       — Давай же, Гарри, давай…       Шепчет стоящий рядом Рон, и вслепую находит ладонь Гермионы, сжимая. Ухватившись за эту поддержку, девушка обхватывает чужую руку в ответ. Гарри должен сейчас победить, она определенно и точно на стороне друга, и всё же…       Раздается оглушительный хлопок, раскатом грома прокатывающийся по залу. Палочка вырвается из рук Волдеморта и несётся к своему настоящему хозяину, Гарри, который, как тренированный ловец, легко ловит её в воздухе. В тот же момент высокая сухая фигура темного мага падает навзничь; багряные глаза с вертикальными зрачками закатываются, а веки смыкаются. Восковое лицо самого могущественного тёмного мага замирает. В сердце Гермионы щемит: очевидно, последний оставшийся в живых крестраж чувствует гибель своего хозяина и теперь оплакивал её. По инерции тело Гермионы дергается вперед, но хватка Рона удерживает её на месте.       — Куда ты?..       Обернувшись, Гермиона встречается с ошалелым взглядом друга.       Действительно, куда она? Неужели она сейчас перед всем Большим залом кинется к погибшему врагу?       — К Гарри, — Гермиона улыбается, чувствуя как слезы застилают ей взор. — Я так за него рада!       Большой зал в мгновение заполняется шумом и криками. Рон, не почувствовавший лжи в словах подруги, как и многие другие спешит к заторможенному, ошарашенному победой Гарри. Гермиона стоит на месте. Она, одна из немногих замечает, как из толпы один за другим начинают исчезать Пожиратели смерти; их тёмные мантии проносятся к выходу и испаряются из виду вместе с хлопком аппарации.       Так вот как бы это могло быть, не случись нападения маглов на Хогвартс 2 мая 1998 года…       Среди аппарирующих Пожирателей Гермиона замечает и Торфинна. У Роули перекошенное ужасом лицо и ни малейшего интереса к Полумне, стоящей всего в десяти футах от него. Торфинн выбегает из зала и переносится с шипящим хлопком, свойственным всем слугам Волдеморта. К одиноко стоящей Полумне подходит Невилл, и обнимает её за плечо. Гермиона прикусывает нижнюю губу. Стоит ли ей вмешаться? Она ведь видела, как Торфинн и Луна любили друг друга, какое у них могло бы быть будущее…       Не только у них.       Гермиона бросает долгий тоскливый взгляд на худое темномагическое тело Волдеморта, но подойти к нему, конечно же, не смеет. Скорее всего Том Реддл, так же как и в том, другом мире, в ближайшее время истлеет, оставив на суд победителей лишь свою балохонистую мантию, наверняка насквозь пропахшую сандаловой марокканской мазью…       Задушив в себе слезы, Гермиона делает шаг в сторону Гарри Поттера, твердо уверенного, что он сегодня уничтожил все крестражи своего врага, и Волдеморт больше никогда не восстанет из мёртвых. Гермиона пробирается к другу и обнимает его, наконец расслабляясь.       Осколок души мага, урожденного под именем Том Марволо Реддл, довольно урчит под сердцем маглорожденной Гермионы Грнйнджер, могущественной стихийной ведьмы, изменившей историю мира.

***

      Шрам Гарри Поттера ещё заболит и не раз, но несмотря на это — всё будет хорошо.