it was all yellow

Марк поправляет свой галстук перед зеркалом в отдалённой комнате свадебного зала. Осознание накрывает с головой — этот день настал. День Свадьбы. Это единственное о чём он думал последние месяцы, и действительно — это похоже на то, что вся его жизнь каким-то образом зависит от последующих нескольких часов. Но он счастлив. Конечно же, он счастлив. Только почему смотря на отражение в зеркале, единственное, что он видит — сгусток сожалений? — Ты готов? — спрашивает Джено за его спиной. Марк аккуратно поворачивается и Джено улыбается: мягко и чутко. Так, словно он всё знает. Не то чтобы Марк умел скрывать это когда-либо. Он никогда не был особо изощрённым в проявлении своих чувств — он всегда был слишком искренним для этого. На подкорке сознания Марк задаётся вопросом: что Донхёк ощущает сейчас? Определённо он счастлив, так же, как и сам Марк, только без каких-либо сожалений. Так готов ли он? — Марк? Марк понимает, что был слишком занят сверлением своих ботинок, чтобы ответить Джено, и прочищает горло, пожимая плечами. Вдалеке на ветру колышутся цветы пурпурного цвета и воздух весь пропитан ароматом лаванды. Марк знает, что ещё чуть поодаль, море разбивается о свой берег; затягивает песок, а затем снова выталкивает его. — Готов как никогда прежде. // Родной город Марка в Инчхоне совсем невелик: всего лишь один из тысячи пригородных городков Кореи, заполненный стариками намного больше, чем детьми. Всего лишь с одной школой в округе. Здесь редко можно было встретиться кого-то с кем Марк так или иначе не был знаком: в конце концов, кто вообще захочет переехать сюда? Здесь никогда ничего не происходит, не то что в столице. На горизонте спокойствия, незнакомое лицо встречает Марка в первый учебный день средней школы. Лицо, наполненное яркостью и добротой, чей голос звучит как солнце самого тёплого дня. — Я Ли Донхёк, — подаёт парень голос, светясь так ярко своей улыбкой в сто градусов по цельсию. Кажется, лишь ей он освещает всю комнату. Марк не понимает из-за чего его сердце начинает так сильно биться. — Я приехал из Чеджу! Надеюсь, что мы с вами поладим! — он наклоняется под идеальным углом, сгибая тонкую талию. Сердце Марка начинает биться в два раза быстрее. Безусловно, у вселенной есть свои планы и именно поэтому Донхёк присаживается на пустое место рядом с Марком даже несмотря на то, что в их классе есть по крайней мере два других пустых стула. Теперь, как само собой разумеющееся, до конца недели Марк обязан быть его школьным гидом. Донхёк садится рядом с ним, снова лучезарно улыбаясь и эта внезапная близость заставляет тело Марка дрожать. — Привет! Как твоё имя? — Э-эм, Марк, — глубокий вздох, — Марк Ли. И возможно, Донхёк чувствует неловкость Марка от чего его улыбка смягчается, но не тускнеет совсем, — Очень приятно, Марк, — говорит он более нежным голосом, сияя звездой чуть меньше целой галактики, переполненной ими вдоль и поперёк, — Я надеюсь, что мы станем друзьями. И они действительно становятся. Проходит около четырёх перемен прежде, чем Марк начинает заливисто смеяться над шутками Хёка и довольная ухмылка младшего может по праву соперничать с солнцем в его истинной яркости. На протяжении следующей недели Марк показывает Донхёку школу, но даже после этого обязательства они не отходят от друг друга ни на шаг. А улыбка матери Марка едва ли скрывает её облегчение, когда сын впервые приводит Донхёка к ним домой, чтобы устроить вечер Гарри Поттера. Это начало. А то, что дальше, как говорится, уже совершенно другая история. // — Эй, Марк. Старший оборачивается на звук, листая в руках книгу из списка для домашнего чтения. Донхёк устроился на кровати, сложив руки на груди, Марк внимательно наблюдает за ним. Донхёк безумно красивый, его лицо подсвечено угасающим сиянием солнце, время приближается к закату и его волосы, недавно окрашенные в красный, переливаются на свету. Не то чтобы он не был красивым в любое другое время, но Донхёк, которого он видит каждый день более громкий, более яркий с завсегдатой усмешкой на губах и уже заготовленной шуткой на языке. Он постоянно в движении, будь то его жесты или его речь, он всегда куда-то спешит — бегло, проворно, стремительно. Иногда, лишь изредка, Марк ловит себя на мысли, что старается слишком сильно, чтобы поспеть за ним. Вот так — застывший во времени, в сиянии тёплого солнечного света, Донхёк выглядит сумасшедше красивым. Он кидает неоднозначный взгляд в сторону старшего. — Может перестанешь пялиться? Пойманный с поличным, Марк наклоняет голову вниз, чувствуя, как лицо заливается пёстрым румянцем, — Я не пялился. — Не заливай, — Донхёк выглядит слишком довольным и в этот момент Марк проклинает своё неумение врать. — В следующий раз сделай фотку, я знаю, что горячий. — Ага, я.. — — Так вот, — продолжает Донхёк и Марк снова поворачивается в его сторону, глаза Донхёка прикрыты. — Мы ведь останемся друзьями навечно? Марк понимает к чему он клонит. Поступление в колледж не за горами, до него осталось буквально неделя и нервы немного сдают, потому что это время уже не кажется таким уж и далёким. В скором времени они увязнут в безбожном потоке дедлайнов и загруженных ночей, когда времени для банальной встречи и разговоров, таких же свободных и лёгких как этот, больше не останется. Но даже несмотря на это, Марк не может и представить себе, что в его жизни Донхёка станет хотя бы чуточку меньше. Даже мысль об этом кажется до жути неправильной. — Конечно, до самого конца. Оглядываясь назад, Марк должен был начать догадываться. Может быть, сделай он это, подумай он об этом, всё сложилось бы совершенно по-другому. Однако сейчас, в этот самый момент, он принимает их «навечно» таким как оно есть: неизменная фигура Донхёка в лучах закатного света и возможная финальная точка их истории, маячащая перед глазами, которую он никогда не захочет достичь. // Учёба в колледже становится непростым испытанием для обоих. Они видятся гораздо реже, но всё ещё поддерживают связь, проводя ночи в звонках по скайпу; Марк слишком сильно переживает по поводу вступительных экзаменов, в то время как Донхёк не особо торопится даже со сдачей литературного анализа на пять тысяч слов. Два года в стрессе и предстоящие выпускные экзамены оставляют их измученными, проклинающими систему образования и чересчур вымотанными. Во время выпускного из колледжа, Донхёка вызывают первым, он ослепительно улыбается, когда слышит своё имя и принимает из рук директора диплом в то время как вспышки камер неустанно мигают, а бесконечные затворы перещёлкиваются. Возможно, это всё просто игра света, но Марку и вправду кажется, что улыбка Донхёка становится в сто крат ярче в полуденную жару, когда он находит его в толпе своим извенченно сияющим взглядом, показывая большой палец вверх. Марк должен был хотя бы начать догадываться. Должен был. Осознание придёт, осознание обязательно придёт, только многим позже — настолько поздно, что это больше не будет иметь значения. // Совсем неудивительно, что в конечном итоге они оказываются в одном университете. Не то чтобы это было специально спланировано, просто они провели слишком много ночей, обсуждая чем хочет заниматься каждый и куда бы каждый хотел поступить. Всегда и везде вместе. Неразделимы. Поздней ночью, когда все чемоданы собраны, они берут курс в неизвестность. Донхёк начинается беспокоиться ещё до взлёта, крепко хватаясь за запястье Марка, словно за спасательный круг. Его лицо бледное, такое же как луна в иллюминаторе под свет которой они покидают родной город. Марк потирает большим пальцем его побелевшие костяшки и когда Донхёк наконец позволяет себе расслабиться и засыпает, Марк аккуратно поправляет флисовое одеяло под его подбородком. Это их первый полёт на самолёте, очередная глава их собственной истории; одна из множеств сотен за время их долгой, тесной, искренней дружбы. Марк приходит к выводу, что ему очень нравятся самолёты, даже несмотря на то, что пахнут они спёртым и затхлым воздухом. А еда на борту реально паршивая. Зато здесь тихо и безмятежно, если не брать во внимание случайные перешептывания пассажиров. Здесь тускло и темно за исключением яркого свечения экрана телевизора впереди. Когда он смотрит на отражение спящего Донхёка в иллюминаторе, лазурно-голубое небо снаружи слабо мерцает белым. Марк замечает себя в том же отражении — широко раскрытые, немного уставшие глаза смотрят на него в ответ и он проваливается в сон, представляя как парит среди облаков бесконечно звёздного пространства. Когда он просыпается, Донхёк положив голову ему на плечо и прижавшись к нему подбородком, тихо дремлет. Перед тем как сесть в самолёт, младший принял успокоительное, чтобы полёт прошёл спокойно. Сейчас его дыхание ровное и глубокое, как океан и глаза его слегка дрожат пока он видит беспечные сны. За окном встаёт солнце, окрашивая лицо Донхёка в золотисто-оранжевый цвет и свет солнца кажется совсем уж медово-сладким на фоне одеяла, которым он укрыт. — Хёк, — удивлённым голосом зовёт его Марк, осторожно встряхивая, чтобы разбудить. Он отчаянно борется с навязчивым желанием всё же оставить его спящим, — Вставай, Хёк. — Мгм, — всё, что получает он в ответ. Меж бровями Донхёка образуется складка, когда он шевелится, чтобы углубиться дальше в изгиб марковой шеи. Его тёплое дыхание касается обнажённой кожи старшего и улыбка, полная нежности, трогает лицо Марка. — Хёк, проснись, — снова повторяет он и голос его слишком трепетно-нежный, слишком слащавый. Однажды, позже, он обязательно задастся вопросом почему был настолько глуп, не заметив каким же болезненно очевидным казался. — Поверь мне, ты не захочешь это пропустить. Донхёк приоткрывает заспанные глаза, взгляд его затуманен пеленой сновидений. Он потирает их, сонно моргая, — Ч-что? — зевает и потягивается, словно ленивый кот, вырез его свитера слегка помят ото сна и времени. Марк понимает, что всё ещё слишком уставший, чтобы как-то возразить или сделать язвительный выпад. — Что происходит? Марк, не обронив ни слова, указывает пальцем на открывающийся вид, не сводя глаз с восходящего солнца. И когда Донхёк наконец поворачивается к свету, он оказывается во власти горящего пламени. Это единственное, как Марк может это описать. В свете насыщенного восходящего солнца, Донхёк выглядит как ангел, посланный прямиком с небес. Всё его существо ярко сияет и Марк может лишь с тихим восхищением наблюдать, как он поворачивается к нему с выпученными глазами, взъерошенными ото сна волосами и улыбкой на лице. Улыбка его благовенна, слегка удивлённая. Это самая красивая вещь, которую Марк когда-либо видел. — Это великолепно, — шепчет приглушённо Донхёк, будто обычная громкость его голоса способна испортить момент. — Вау, рассветы выглядят совершенно по-другому, когда ты в небе. Это….вау. Всё больше людей начинают просыпаться и шторки снова открываются, Марк слышит отовсюду возгласы восхищения, когда янтарный свет утра проникает внутрь, окрашивая тусклый интерьер самолёта огненной палитрой тепла и домашнего комфорта. Этот восход солнца запомнится ему на всю оставшуюся жизнь и в будущем он обязательно будет рассказывать о нём людям. Но этот образ он сохранит исключительно для себя: Донхёк блестит в лучах солнечного света с его извенченной ребяческой улыбкой цвета объятий, блеска костра в ледяную зимнюю ночь. — Вау, — вторит Марк и осознание поражает так, как поражает грозовая молния — он не знает про что конкретно говорит, когда произносит: — Это великолепно. Позже, когда самолёт берёт курс на землю к чистой взлётно-посадочной полосе, Марк огибает Донхёка и рисует указательным пальцем смайлик на стекле. Донхёк усмехается, смотря на него. — Как ребёнок, — неодобрительно качает головой Донхёк, — Кто, чёрт возьми, вообще делает так в девятнадцать лет? Марк закатывает глаза, снова погружаясь в чтение книги, — Заткнись, — тихо бормочет он, — Сам не лучше. Неловкая пауза, — Ладно, ты прав. Когда Марк снова поднимает глаза, Донхёк с выдающимся усердием рисует звёзды и сердечки на стекле. Марк взрывается победным «Ха», чем весьма пугает Донхёка, повернувшегося на него. Он смотрит на Марка, его глаза прищурены, но взгляд нечитаемый. — Что? — спрашивает Марк, внезапно смутившись. Книга всё ещё открыта и покоится у него на коленях. И именно в этот момент горящая надпись «пристегните ремни» выключается, а люди начинают подниматься со своих мест, забирая с полок ручную кладь. Воздух наполняется болтовней и шумом, но Марк не слышит ничего вокруг. Глаза Донхёка приятного коричневого оттенка, думает он. Они всегда были такими? — У меня что-то на лице? — спрашивает Марк. Донхёк ещё немного задерживает на нём взгляд, затем видимо расслабляется, слегка улыбаясь. — Нет, — он наклоняет голову, — На секунду ты показался мне забавным. Сердце пропускает удар. Голос Донхёка задумчивый и тихий, но он прокашливается, а затем возвращает его в привычный громкий регистр, — Но ты всегда выглядишь забавно, поэтому даже не знаю что на меня нашло.

Возможно, в другой жизни. // Оглядываясь назад, можно сказать, что в те моменты, в самолёте, будучи подвешенным на тысячи фунтов над остальным миром, Марк по-настоящему влюбился в Донхёка ещё до того, как сам это понял. Точка невозврата выражалась в неизвестной координате над незнакомым городом, а может быть, океаном или равниной. Но как бы не любил Марк предаваться ностальгии и воспоминаниям, иногда ему просто хотелось закрыть глаза, потому что так было бы намного проще. Он бы не запутался так сильно в шелковой паутине эмоций, которую сплёл сам, одновременно становясь жертвой. И паук, и муха. Подстрекатель и жертва. В конечном итоге, любовь, как и многое другое — просто игра. Марк так и не научился играть, а к тому моменту, как он выяснил её правила, он уже давно проиграл. // В университете становится ясно: социальная жизнь даётся Донхёку проще, чем Марку. Не то чтобы у Марка не было друзей. Конечно же, нет. Он немного сблизился с группой старшекурсников своего факультета продюсирования. Познакомился с Джэхёном на совместной паре, затем с Куном через него, который как оказалось, имел в своём арсенале множество знакомых-одногодок. Однако, Марк всё же не был завсегдатаем гостем студенческих вечеринок. Он также не был героем сплетен, которые так часто обсуждали на больших переменах. Марк всегда был где-то на периферии — действительно хорош в том, чем занимался с достаточным количеством друзей, чтобы не прослыть одиночкой, но недостаточным, чтобы быть популярным. В отличии от Донхёка. Учащийся на факультете бизнеса, он сумел пробиться в верхние слои элиты первокурсников, несомненно, благодаря своему умению находить общий язык с нужными людьми в нужное время, в нужном месте. Он всегда был безупречен в искусстве коммуникации, думает Марк, наблюдая, как Донхёк увлечённо беседует с Тэном Ли — одним из самых выдающихся студентов, как внешне, так и по учебным заслугам — пока Марк ждёт, когда они вместе смогут пойти в общежитие. Как ни странно, несмотря на свою быстро набирающую обороты популярность, Донхёк не бросает Марка одного. — Не, некоторые из этих ребят реально те ещё козлы, — признаётся он за обедом, ковыряясь в тарелке с кашей, — Типо, кажется, что после старшей школы люди перестанут сплетничать обо всём подряд, но нет. Кажется, это реально заложено глубоко в человеческой природе — сплетничать. — Возможно, — отвечает Марк, — Но ты же сам любишь сплетни. Донхёк поднимает взгляд, — Не понимаю, о чём ты говоришь, — голос его ровный и спокойный, но искры в глазах говорят об обратном. Он возвращается к своему обеду, оглядывая с неприязнью содержимое тарелки, — Столовская еда отстой. Кстати, хочешь послушать про Даниэля и Джихо? И Марк внимательно слушает. Конечно же, он слушает. Способен ли он когда-то не делать этого? // Одним вечером, Марк наконец начинает догадываться. Он, прислонившись спиной к стенке на одной из студенческих вечеринок, устроенной братством Лукаса, делает глоток холодной воды пока вокруг него копошится толпа пьяных студентов. У них с Донхёк чётко обговорённая система — один из них остаётся трезвым, чтобы он мог отвезти другого домой. Сегодня очередь Марка оставаться в трезвости, поэтому он спокойно наблюдает, как вечеринка идёт своим ходом, как океан людей двигает головами в такт громким басам, доносящихся из колонок. Вечеринки Лукаса действительно крышесносные, хотя и проводятся они под именем его братства. Все знают точно: университет останется в долгу перед ним за то, что он в одиночку поднял средний уровень потребления алкоголя у населения всей страны. И прямо сейчас Лукас направляется прямиком к нему. Удивительно, но он не убит в доску, что весьма необычно для него в это время разгорячённой ночи. Обычно он тусит на заднем дворе, выигрывая каждую игру или оголяется, или накуривается, или всё и сразу. В большинстве случаев, это всё же последний вариант. — Эй, Марк! — Лукас пытается перекричать звонкую музыку, ухмыляясь, — Давненько тебя не было видно! — Ага! — пытается перекричать в ответ Марк, — Учёба и все дела. Чувак, как ты? — Отлично! — Лукас улыбается и его голос возвращается к своей обычной громкости. Скажем спасибо хорошему слуху Марка, — Видел Донхёка на заднем дворе! Тебе стоит уточнить, поедете ли вы домой вместе. Время вмиг останавливает свой ход, окружающее становится неподвижным, как предмет, подвешенный в водной глади, идущий ко дну. Музыка в ушах затихает. — О чём ты? Лукас морщит нос, — В последний раз я видел его, когда он сосался с Яняном! Они реально увлеклись; люди кричали им и всё такое! Забавненько. Наверное, тебе лучше пойти проверить его, но я почти уверен, что ему нереально весело. — Оу, — Марк чувствует себя так, будто ему вкололи бешеную дозу морфия. — Да не волнуйся ты так, Янян хороший парень! Похоже, что Донхёк нравится ему уже очень давно. Думаю, они уже пересекались на парах. Они классно смотрелись бы вместе. Ну знаешь, оба такие шумные. Марк внезапно двигается, выходя из состояния полнейшего оцепенения. — Лукас, повтори. Где сейчас Донхёк? — На заднем дворе. Чувак, чё с тобой? Ты весь побледнел, — выражение лица Лукаса слегка смягчается. — Всё нормально, — отвечает Марк и даже для него самого это звучит совсем неубедительно. И откуда только взялась вся эта нервозность? — Здесь просто слишком душно. Я пойду поищу Донхёка. Не дожидаясь ответа, он бросается на задний двор, им движет безумное чувство, которое он даже не может определить до конца. На заднем дворе из колонок во всю доносится трек DPR Live и ночь мягко, тягуче оседает на его коже. Марк быстро сканирует местность, и… То, что Лукас именовал «реально увлеклись» оказывается намного точнее, чем он ожидал. Марк даже не знает Яняна лично, но одного взгляда на его губы, прижатые так крепко к губам Донхёка достаточно, чтобы по его венам пробежала молния необъяснимого гнева. Гораздо ужаснее то, что они действительно хорошо смотрятся вместе — у них схожий стиль в одежде и Донхёк так естественно смотрится на бёдрах Яняна. В толпе он замечает розовую макушку Хендери, стоящего рядом с Йери и Енджуном и вполне возможно, в любом другом случае, Марк просто бы присоединился к ним, наблюдающими за двумя парнями, чтобы поддержать их сопутствующими возгласами. Но это Донхёк и по какой-то причине это вызывает в Марке трепет необъяснимого ужаса в животе. Ни секунды не медля, Марк подходит к паре, бесцеремонно хватая младшего за плечо. Донхёк со вздохом отрывается от Яняна с непристойным хлюпающим звуком и Марк собирается с силами, чтобы взять себя в руки, — Вставай, — выходит грубее, чем он ожидал, — Мы едем домой. — Но почему-у-у, — скулит Донхёк, соскальзывая с колен парня на пол, — Мне так хорошо-о-о. Мы с Яняном просто дурачимся. Янян машет Марку из-за спины и его выражение лица настолько удивлённое, словно он только что увидел самого Бога. Марк на это только хмурится. — Поехали домой. Ты пьян. — Я не пян! — Донхёк предпринимает попытку встать на дрожащие ноги, тыча указательным пальцем Марку в грудь, прежде чем окончательно упасть на неё, как уставший ребёнок, — Это ты пьян. Идиот. Марк-идиот. Марк приподнимает его, держа за плечи, — Хорошо. Это значит, что нам пора домой, верно? Донхёк не отвечает, лишь вяло стонет в ответ и поэтому Марк утаскивает его с заднего двора, пробираясь сквозь огромную толпу людей на танцполе и выходит из дома братства. На крыльце Лукас и Чону затягиваются сигаретами. — Марк! — зовёт его Лукас попеременно выпуская дым изо рта, — Уже уезжаете? Сейчас только половина первого, вечеринка в самом разгаре! Марк любезно покачивает головой из стороны в сторону, — Придётся, — он кивает в сторону Донхёка, который, кажется, уже наполовину в отключке. Он полностью прижат к нему и от этого вдруг становится очень тепло, — Этот совсем в дрова. — Это точно, — кивает Лукас, — Успел увидеть его с Яняном? Это было ахуительное зрелище, чувак! — Да, — отвечает Марк и выходит как-то уж совсем тихо, словно секрет, — Успел. Донхёк стонет, прижимаясь к нему ближе и от этой вибрации по спине Марка пробегает стадо мурашек. — Марк, всё в порядке? — Чону говорит нежно и мягко, как полёт воздушной бабочки. На крыльце в тусклом ночном свете он выглядит слишком задумчиво, уставившись на Марка так, будто решает в голове сразу три математических уравнения. Возможно, всё дело в том, что он учится на инженерном. — Выглядишь не очень. — Всё нормально, — с глубоким вздохом произносит Марк и это выходит слишком тоскливо, чтобы быть правдой. — Окей, — говорит Чону, его тон сквозит недоверием, — Осторожней там. Марк кивает и направляется к главным воротам. Донхёк прижимается к нему пьяный и полусонный еле волоча конверсами по тротуару. Уличные фонари светят предупреждающе: жёлтым оливковым маслом на фоне окружающей черноты. Марк не знает где ключи младшего и поэтому вместо его общежития, они направляются к нему в комнату. Марк наливает Донхёку кружку воды из чайника. Исходящий из неё пар, кажется, немного отрезвляет Донхёка, который сидит за столом немного ссутулившись в накатившем ступоре. — Пей, — приказным тоном говорит старший, — Скажешь мне завтра спасибо. Донхёк вздыхает, делая глоток тёплой воды, — Это не моя комната. — Потому что это моя, придурок, — отвечает Марк, — Ты знаешь, где твои ключи? Я не нашёл их в твоих карманах. — Чёрт. Я без понятия. Тишина. Когда Донхёк выпивает всё содержимое кружки, он плюхается на кровать, — Спокойной ночи, — бормочет он прежде, чем окончательно отключиться. Той ночью Марк спит на полу, на неудобной подушке, сооружённой из портфеля и несмотря на это, всё равно просыпается раньше младшего. Полностью закутавшись в одеяло он напоминает ребёнка, укутаного в одеяло с головой. Сердце Марка пропускает удар и ему приходится закусить щёку зубами, чтобы побороть улыбку умиления, медленно расползающуюся по его лицу. И это определённо начало чего-то. Но у каждого начала есть свой конец. И в каком-то смысле это — тоже конец. Однако Марк предпочитает не думать об этом: прямо сейчас он просто думает о том, как хотел бы просыпаться, лицезрея этот вид перед собой каждое утро до конца своей жизни. Марк думает: Оу. Мило. Марк думает ещё раз: Оу. Оу. Я влюблён в него. Оу, это точно. // Примерно через полгода после поступления, Донхёк решает участвовать в ежегодной программе обмена для первокурсников, которую их университет проводит совместно с другим университетом в Пекине. — Не могу поверить, что прошёл — говорит Донхёк, одежда беспорядочно разбросана по периметру и так маленькой комнаты так, что пол едва виден. Марк осторожно садится на край кровати, стараясь не смять рубашку младшего, — Нет, реально, как я прошёл! Я уезжаю в Пекин на месяц. Это жесть! Что мне нужно взять с собой? — Очевидно, паспорт, — язвит Марк. — Марк, мне нечего взять в Пекин. Я буду выглядеть как клоун. Марк только и делает, что поднимает бровь. — Окей, спасибо, помощничек, — Донхёк шутливо закатывая глаза, снова оборачиваясь, чтобы порыться в ящике, — Напомни, это ты едешь в Пекин? Марк поджимает губы. — Да, так я и думал. Марк по привычке закусывает внутреннюю сторону щеки, — Ты так сильно этого хочешь? — А не должен? — отвечает младший, — Это Пекин. Я никогда не был там раньше. — То есть ты хочешь туда только потому, что никогда там не был? — Нет, — парирует Донхёк, — Это не то, что я имел ввиду. Да что с тобой такое? — О чём ты? — После вечеринки Лукаса ты ведёшь себя странно. На днях я говорил с Хендери и он рассказал мне, что ты был пиздец как зол, когда прервал нас с Яняном. Блять. — Я просто устал, вот и всё, — не совсем ложь, — В тот день у меня был тест. — Мог бы просто не ходить на вечеринку, если так сильно устал, но окей. Тишина. Донхёк вздыхает, кладёт рубашку обратно на комод и падает на пол, уставившись в потолок, — Знаешь, когда я буду в Пекине, это будет самое долгое время, которое мы проведём порознь. Типа, мы никогда не расставались раньше на такой долгий промежуток времени. Это какое-то безумие, что мы провели так много времени вместе. Как думаешь, этот месяц что-то изменит? Он так легко об этом говорит. Марк думал о разлуке с Донхёком всё то чёртово время после того, как было объявлено о программе и все слова, которые он хотел сказать, застревали у него в глотке, словно наждачная бумага, каждый раз давя на него, когда он намеревался обсудить это с Донхёком. Они всё ещё там. Марк в решительности качает головой, — Мы так долго вместе, — рассуждает он и на мгновение эта фраза звучит так, будто в неё вложен совсем иной смысл. Ему показалось или у Хёка перехватило дыхание? — Это всего лишь месяц, верно? Он ничего не изменит. Донхёк пожимает плечами, — Думаю, — он вздыхает, — Знаешь что, ты прав. Мы были неразлучны на протяжении всех этих лет. Наша дружба способна пережить и победить абсолютно всё. Победить что? В последнее Марк больше не чувствует, что побеждает. Но мир вокруг всё ещё не стоит на месте. Жизнь бурлит, клокочет, бушует, дразня спокойный берег. Донхёк садится на самолёт до Пекина, улетая за множество миль отсюда и Марк провожает взглядом его удаляющуюся фигуру у входа на посадку. Дело в том, что Донхёк всегда искал приключения, но никогда не чувствовал их вкуса, живя в их маленьком городе. Теперь он станет одиноким путешественником, блуждающим по незнакомым улицам, слыша незнакомый язык, на котором говорят незнакомые люди. Марк всегда был другим — приземлённым, сфокусированным, всегда держащим всё в глубине себя. Донхёк, будучи свободным духом от природы, больше никогда не будет прежним. Эгоистичная часть Марка в глубине его души и сердца всё же теплит надежду на то, что Донхёк осознает опасность таких беспорядочных порывов и вернётся на его сторону, как это было прежде. Останется с ним навсегда. Только они двое, против всего мира. // Месяц — ничтожно короткий период в рамках времени, но Марк всё равно ловит себя на том, как сказывается на нём отсутствие Донхёка, впиваясь осколками в оголённую кожу. Десятки лет, проведённые вместе, сделали своё дело — Марк чувствует, что, похоже, не может нормально функционировать без Донхёка в своей жизни. Марк всегда думал, что он достаточно независимый, но кажется, он просто крупно ошибся. А может быть, это всё из-за дурацкой влюблённости к которой он совсем не привык. И вместо того, чтобы пережить, перерасти эти чувства, как обычно это бывает с первой влюблённостью, Марк получает десятилетнюю пощёчину тяжёлым взмахом. Это подавляет, уничтожает, душит; оставляя его идущим прямиком ко дну с мерзким ощущением, что его лёгкие — это смятая папиросная бумага. В то же время, это похоже на облегчение; плотина наконец прорвалась после всего скопившегося напряжения и простая истина, которую, казалось, понимали все, наконец-то прояснилась и для него. Каждый вдох, насыщенный кислородом, давит и причиняет боль, мир кажется ему таким, как словно если бы он был птенцом; летящим в пропасть головой вперёд, ожидая, когда все его кости раздробит, стоит ему наконец упасть на рыхлую землю. В сухом остатке месяц — это всего ничтожные четыре недели и вот как они проходят: Марк пьёт баббл-ти в одиночестве после занятий, тяжесть учёбы наваливается на него ещё сильнее без постоянной болтовни Донхёка на заднем, которая делала всё проще и легче. Большую часть времени он слишком занят или слишком уставший, чтобы общаться по скайпу, а когда это всё же происходит, даже сквозь экранные пиксели Донхёк сияет. И по какой-то причине это смущает Марка, но он не смеет показывать этого, чтобы не волновать Донхёка лишний раз. Солнце вращается вокруг Земли и Марку кажется, что здесь, на Земле, то и дело сплошняком идёт дождь и мелькают молнии. Марк никогда не скажет Донхёку об этом. Вместо этого, он с нежностью наблюдает через экран, как младший ещё более оживлённо, чем обычно, описывает свои будни. — Мне здесь нравится, — говорит он, — Очень нравится. Китайский, конечно, трудный, но это всё очень интересно. Здесь так много людей и действительно есть на что посмотреть. Вчера я съел лучшую миску риса с уткой по-пекински, которую когда-либо пробовал! Это было безумие. Я не думаю, что когда-нибудь забуду эту поездку. — Захвати мне тоже, — ворчит Марк, — Университетская еда, как всегда, полный отстой. И мороженое снова подорожало. Это уже пятый раз в этом году! — Да уж, хреново быть тобой, — Донхёк игриво показывает ему язык, — Еда здесь — это что-то неописуемое. А ты полнейший лузер. Я влюблён в тебя, думает Марк, борясь с желанием озвучить. Я так чертовски сильно влюблён в тебя. Пожалуйста, вернись. Когда они прекращают разговор ближе к четырём утра, Марк понимает, что не может заснуть. Одеяла кажутся слишком тёплыми, но без них он чувствует себя нагим. Он поднимает сухие глаза к потолку, ничего не понимая, мысли в его голове проносятся с бешеной скоростью. И даже играющий на фоне lo-fi плейлист звучит сейчас как полицейская сирена. Он выключает его спустя десять минут. Это то, что знает каждый про влюблённость в лучшего друга: секреты трудно хранить и чаще всего, о них узнают все и то, что начиналось как небольшое увлечение, может перерасти во что-то гигантское. Сахарно-приторные воспоминания уступают место горькому, ядовитому, раздирающему чувству желания и вожделение, которое заставляет Марка задыхаться и молить о пощаде. Он задается вопросом, что послужило причиной этому: он спокойно жил, занимался своими делами, а на следующий день бабочки в его животе начали сходить с ума, стоило Донхёку появиться рядом с ним. Он не хотел, чтобы всё вышло так. Он совсем не так представлял себе развитие их дружбы. То, что знает каждый, но никогда не озвучит вслух: быть влюблённым в лучшего друга — самая трудная вещь в мире. Это чувство, которое испытывают олимпийские спортсмены, когда получают серебро с наименьшим, самым незначительным отрывом, это чувство, когда вы терпите неудачу, находясь в нескольких шагах от успеха. Это танталовы муки*, когда в глазах плещутся ложные, недостижимые обещания рая. Быть влюблённым в лучшего друга, значит всегда находиться рядом с ним, но всегда держаться на расстоянии вытянутой руки. Так близко, но всё ещё безмерно далеко. И этого никогда не бывает достаточно, всегда вне досягаемости, где-то за пределами, независимо от того, насколько всё-таки близко. Когда он вернётся, думает Марк. Когда он будет дома. Я признаюсь ему. // Донхёк возвращается из Пекина с румянцем на щеках, с бесконечными звёздами в глазах. — Я хотел подождать пока вернусь, чтобы сказать тебе это, — в своей чёрной флисовой бини, Донхёк выглядит совсем как в пятнадцать лет — невинный и менее потрёпанный жизнью. — Я кое-кого встретил в Пекине. В животе Марка поселяется безмолвное, сильное чувство обиды, опускаясь, как камень, завязываясь в мёртвый узел размером с грецкий орех. Потому что, конечно, Донхёк встретил кого-то в Пекине со своей этой солнечной улыбкой и воодушевляющей аурой. Кого бы это не привлекло? Даже Марк купился на это. — Оу. Донхёк слегка хмурится, поднимая бровь, — Ты не выглядишь так, будто рад. Я не рад. Я чертовски влюблён в тебя. — Нет! — Марк говорит немного громче, чем следовало бы и Донхёк вздрагивает. Марк мгновенно делает шаг назад, протирая глаза, будто от усталости, а не для того, чтобы скрыть пылающий жар, покалывающий в глубине его глаз. — Нет, что ты! — повторяет он мягче, — Я просто очень устал, в последнее время учёба была действительно сложной. — Всё нормально? Ты ведёшь себя как-то странно. Если ты устал, мы могли бы встретиться позже... — Всё в порядке, — обрывает его Марк, — Всё в порядке. Я в порядке, — как в бреду. Донхёк слегка сутулится, смотря вниз, а не на Марка, — Как скажешь. Марк чувствует это с мёртвой ясностью: нетерпеливый гул за дыханием Донхёка, как будто он тотчас лопнет, если не расскажет о своём пекинском ухажёре. Атмосфера напряжения вязнет в воздухе, словно каждый из них ждёт, что другой уступит, сломает её. Марк вздыхает и вместе с этим он чувствует, как трещины в его душе раскалываются еще больше, рассыпаясь со звуком, похожим на раздавленную керамику под ногами. — Ну, расскажи мне о нём. И с его позволения, Донхёк начинает свой получасовой рассказ о прекрасном художнике, которого он встретил в Пекине, с его волшебными ушами, добрыми глазами и ещё более нежными словами. Хуан Ренджун. Донхёк пытается произнести это имя с правильной интонацией, но у него не совсем получается. Они постоянно общались — Донхёк скачал себе на телефон WeChat, чтобы обойти китайский файрвол, а Ренджун установил себе VPN, который Донхёк также показывает и Марку. Инстаграмная лента Ренджуна — эстетические фотографии произведений искусства, природы, шумные городские улицы, очевидно хорошо запечатлённые и хорошо отредактированные. На самой последней опубликованной фотографии — Донхёк, светящийся на фоне тёмного переулка, освещённый исключительно красными фонарями. И всё что остаётся Марку — просто сидеть и смотреть на всё это. Марк только и может, что сидеть и наблюдать бесполезной аудиторией фильма, который он совершенно не хочет смотреть в мрачном безлюдном кинотеатре. Только он и гнетущая тишина, когда кинолента его самых несчастных, самых больных снов проносится перед глазами. — Знаешь, он мне действительно нравится, — шепчет Донхёк чуть позже, когда Марк ведёт его выпить; отчасти от того, чтобы отпраздновать его возвращение, отчасти от того, чтобы глупо напиться и не думать о многообещающем романе Донхёка. Они лежат на полу в спальне Марка, младший прижимается к его боку, что на этот раз заставляет Марка напрячься, — Я думаю, что у нас могло бы что-то получиться. Он мне очень, очень сильно нравится. Когда Марк просыпается, Донхёка уже нет в его комнате. (И может быть, сдался бы Марк ещё тогда, ему было бы легче. Лучше поздно, чем никогда, верно? Он никогда этого не узнает). // Марк всё ещё помнит первые отношения Донхёка. Это было на первом курсе колледжа и длилось ровно пять месяцев, пока его парень не выпустился. Его звали Тэиль и он был старше их на год. Математический гений с ангельским голосом, состоящий в студенческом совете, один из тех самых студентов, которые были тихими, но популярными, которых любили и учителя, и студенты. Они с Донхёком состояли в хоре и младший (всегда идущий на риск) подарил ему розу на День Святого Валентина, а также спел ему акапеллу в коридорах четвёртого этажа, любимую балладу Тэиля. Даже Марк не знал об этом плане — услышал от группы девочек, сидящих позади него на географии. Он старался не думать об этом, но всё же успел задать себе безмолвный вопрос: что ещё Донхёк скрывает от него? К удивлению Марка (и всех остальных), Тэиль говорит ему «да» и так начинается их бурный роман; Донхёк перестаёт ездить с Марком на велосипеде, предпочитая пойти с Тэилем и его друзьями в игровой зал. Марк приходит туда раз или два и проигрывает каждую игру, засматриваясь на Донхёка, который прихорашивается, чтобы завладеть вниманием Тэиля, который смеётся над шутками Тэиля, намеренно проигрывая, чтобы выглядеть расстроенным и потом получить от него утешение. До этого Марк никогда не видел, чтобы Донхёка интересовал аэрохоккей и всё же он был там: дулся на Тэиля и у Марка возникало ощущение, что Тэиль не особо хорош в аркадных играх. — Вау, — одним днём тихонько присвистывает над его ухом Джонни, один из друзей Тэиля, — Ты серьёзно влип, чувак. Марк поворачивается к нему с немым вопросом в глазах: Что ты имеешь ввиду? Джонни подмигивает, — Всё в порядке, ты можешь сказать мне. — Что сказать? Голос Джонни понижается до заговорщического шепота и он наклоняется ближе к Марку, — Он тебе нравится, — Джонни значительно выше Марка, что усиливает у него ощущение, будто его вот-вот прибьют, несмотря на то, что Джонни один из самых приятных людей в их компании. Джонни выпрямляется, безмятежно улыбаясь, — Всё нормально. Я никому не скажу, так что можешь не беспокоиться. Я не настолько придурок. Марк вскрикивает, — Он мне не нравится! Какого хрена, чувак? Джонни кивает, выглядя совершенно неубеждённым, — Хорошо, Марк, — благосклонно говорит он, — Как скажешь. После этого, Марк больше не приходит в игровой зал. Тэиль расстаётся с Донхёком и младший говорит Марку, что по весьма веской причине, поэтому он не может даже злиться на него из-за этого. Причина оказывается в том, что Тэилю предстоит сдать вступительные экзамены в университет, что является чрезвычайно веским оправданием и Донхёк переживает по поводу их разрыва ровно шестнадцать дней, прежде чем двигается дальше. — Тэиль действительно умный. Он очень помог мне с математикой и учёбой в целом. Он хочет уехать учиться за границу, — вскользь говорит Донхёк. Они сидят на его крыльце, кушая фруктовое мороженое, которое купили в ближайшем круглосуточном магазине по дороге домой из колледжа. Лёд тает на солнце, стекая по их пальцам, пачкая крыльцо стекающим сахаром. — Я надеюсь, что у него всё будет хорошо. Он был хорошим парнем. И целовался просто офигительно. — Фу, какого хрена? — Марк стонет, съёживаясь от картины, представшей перед его глазами, — У меня не было желания этого знать. — Ну, теперь ты знаешь. Удар. — Если честно, я на самом деле не чувствовал никакой любви к нему. Марк поворачивается к Донхёку лицом, взгляд младшего устремлён вперед, — Что ты имеешь ввиду? — Он мне очень нравился, — говорит Донхёк таким тоном, словно повзрослел на пять лет за прошедшую неделю — побочные эффекты первой любви, первого разбитого сердца. — Но я не думаю, что это была настоящая любовь. Марк глупо моргает, — Мы всё ещё довольно молоды, Хёк, — осторожно рискует он, — Кто говорил о любви? Донхёк пожимает плечами, — Просто озвучил свои мысли, — выдерживает паузу, — Я всё же знаю, как ощущается настоящая любовь. Это была не она. Он не вдаётся в подробности о «настоящей любви», а Марк решает не спрашивать. (Может быть, ему следовало это сделать, потому что вот секрет: Донхек ожидал вопроса). В конечном итоге, Тэиль заканчивает обучающий курс Ким Доёна и поступает в лучший университет инженерии на другом конце света. Через восемь лет его лицо появится в новостях, о нём будут писать как о самом молодом участнике команды, разрабатывающей биомедицинское решение для борьбы с эрозией почвы и он получит свои пять секунд славы в Твиттере, когда люди начнут жадно обсуждать его в комментариях. — Икона. Мне следовало начать продавать его стрёмные фотографии до всей шумихи, когда мы ещё встречались. Сейчас это моё самое большое достижение в жизни, — шутит Донхёк тем вечером, когда Тэиль появляется в ленте его Твиттера, — Как думаешь, он станет следующим Джеффом Безосом? Не буду врать, я бы трахнулся с ним, если бы он оплатил мои долги по учёбе. — У тебя всё ещё есть его номер? — Боже, нет. Даже если бы я реально хотел это сделать, он, вероятно, уже давно поменял его. Но у меня всегда есть его инста. Думаю, что он всё ещё подписан на меня, даже если и не помнит. — Наверное, — отвечает Марк, делая глоток пива, — Разве он не был твоей первой любовью? Донхёк молчит некоторое время. — Хёк? Донхёк прочищает горло, когда начинает говорить, его голос совсем незаметно дрожит. Марк почти не улавливает этого. — Да, — соглашается он, — Моя первая любовь. Ты прав. Прав же?

Возможно, в другой жизни.