Of Memories and Milk Thievery/О воспоминаниях и краже молока

***

— Хорошо, — сказал Ремус за обеденным столом в среду вечером. Он копался в ящике с бумагами и разными взрослыми вещами, на которые Тедди не обращал внимания. Он проглотил спагетти и поднял брови на отца. Ремус вытащил письмо из-под пятидесяти листов бумаги, рулетки, трех свободных ручек без крышек и жеваной резины с победным "ах-ха!" и повернулся к Тедди. Он поднял письмо вверх. — Родительское собрание, — сказал он, и Тедди резко застонал. — Почему они вообще делают это для одиннадцатиклассников? —жаловался он, вздыхая над своей пастой. — Мои GCSE начинаются через месяц. Какой в этом смысл? — Поддержка учеников, испытывающих трудности, —предложил Ремус со своей учительской непредусмотрительностью. — Поддержка и советы для тех, кто может волноваться. — Разве не для этого я сдавал второй экзамен? — Ну, для тебя — возможно, но как быть с детьми, которые его не сдали? — сказал он. — По сути, это последняя маленькая встреча для родителей и учителей, на которой они обсуждают наилучшие способы поддержки своего ребёнка. — Хорошо, — сказал Тедди, сузив глаза. — Ну, и почему я должен идти? Ремус поднял бровь. — В смысле? — Ты у меня есть, — сказал он. — Ты не можешь просто... обойти учительскую и спросить? Ремус сузил глаза прямо на своего сына. — Ты знаешь, что совместное воспитание так не работает, Тед. Да, ладно, хорошо, он знал, но все равно это раздражало. Или, возможно, все раздражало Тедди в последнее время. Ему было шестнадцать, он был угрюм и напряжен из-за экзаменов, а его родители были идиотами. Разве можно его винить? — В любом случае, я поговорил с твоим отцом, — сказал Ремус обычным ледяным тоном. Он накрутил макароны на вилку и отправил их в рот, как будто совершая деловую сделку. Тедди хмыкнул, ожидая, пока он проглотит, чтобы продолжить то ужасное, что он собирался сказать. — Из шести слотов мы выбрали английский, математику, естественные науки, искусство, историю и драму? Звучит нормально? Тедди хмыкнул и одобрительно кивнул, пока Ремус заполнял пропуски и имена учителей. Он написал "Мистер Джеймс Поттер" под "Наукой", и Тедди рассмеялся. — Ты действительно мог бы просто написать ему и спросить, — заметил он, и уголок губ Ремуса скривился, когда он продолжил писать. — Я поступаю профессионально, — сказал он, прежде чем с легкостью оторвать прорезь в нижней части письма и пронести его по столу (избегая томатного соуса, который в какой-то момент выплеснулся из ложки Тедди). — Я, очевидно, буду там весь вечер, поэтому время должен был выбрать твой отец. Он выбрал 4:30-5:30, так что тебе придется остаться в школе — я думаю, Гарри тоже останется, чтобы ты мог пообщаться с ним — к тому же твой отец взял отгул на работе, так что я думаю, он заберет вас двоих на ночь и отвезет домой, когда я вернусь. — Отпад, — вздохнул Тедди, теперь он был немного более воодушевлен этой идеей — пойти куда-нибудь с папой и Гарри означало хорошую еду и глупые, веселые занятия без всяких правил. Они всегда хорошо проводили время втроем. В последний раз, когда он взял их обоих, они пошли в боулинг, и Сириус Блэк, самопровозглашенный "выдающийся боулер", подошел слишком близко к скользкой дорожке и упал на спину на глазах у всех. Гарри и Тедди до сих пор ухахатываются, когда кто-то из них вспоминает об этом. — Точно, — сказал Ремус, макая хлеб наан в последний томатный соус. Тедди все еще поглощал спагетти — он достал свой телефон и небрежно пролистывал его, лицо освещалось искусственным голубым светом. Ремус бы отчитал его за телефон за столом, но Тедди весь день занимался ревизией, и поэтому он решил, что заслужил небольшой перерыв. — Мне нужно разобраться с планом завтрашнего урока — не мог бы ты загрузить для меня посудомоечную машину, милый? Тедди шутливо нахмурился, но кивнул. — Да. — И вытри это, — сказал он, указывая на томатное пятно на столе. Тедди закатил глаза, а Ремус рассмеялся и взъерошил его волосы, когда проходил мимо него по пути, чтобы поставить свою тарелку в раковину. — Па! — пожаловался Тедди, рот которого был наполовину полон спагетти, и Ремус снова рассмеялся. Он прошел половину пути до дверей, затем отступил назад и угрожающе указал на сына. Тедди растерянно поднял голову. — И не забудь, — сказал он, указывая вниз на листок для родителей и обратно вверх; он прекрасно знал, что ему придется напоминать сыну каждый день в течение следующей недели, чтобы он действительно получил эти чертовы назначения. Честно говоря, ему следовало бы просто сделать это самому. Тедди застонал, потому что что еще делать подросткам? — Я не забуду, Господи Иисусе. — Люблю тебя, — усмехнулся Ремус. — Ага, конечно, — сказал Тедди, оглядываясь на свой телефон; но он улыбался.

***

Вечер среды перетек в утро четверга, и этот конкретный, прекрасный четверг символизировал единственный, неповторимый, шестьдесят пятый день рождения Хоуп Люпин. — С днем рождения, бабушка! — Тедди ухмыльнулся, склонившись над плечом Ремуса, его взъерошенные волосы и нечищеные зубы отражались в пикселях на ноутбуке Ремуса. Пикселированное лицо Хоуп засмеялось с того места, где она находилась в FaceTime. — Спасибо, дорогой, — сказала она. Ремус сделал глоток чая, а Тедди оттолкнулся от стола, чтобы суетиться на кухне в поисках завтрака. Часы показывали 8:09 утра. Будильник Тедди звонил в восемь — раньше было 7:30, когда ему приходилось ходить в школу пешком, но в прошлом году группа 13-го класса закончила обучение, и ему не дали другую, так что ему больше не нужно было приходить в школу на сорок пять минут раньше — это означало, конечно, что Тедди использовал эту возможность по полной, как будто это никого не касалось. Правда, он заставлял Сириуса делать то же самое по утрам в понедельник, что было еще хуже (и очень радовало Ремуса), потому что Сириус Блэк был абсолютно не в состоянии даже подобраться к образу жизни жаворонка. Ремус вел непринужденную беседу с матерью — с кратким появлением отца, который вывел собак на прогулку — в то время как Тедди взял свою еду и сел рядом с отцом с тостами и чашкой апельсинового сока. — Так, пока ты здесь, мне нужны мои очки, — сказал Ремус, вставая, чтобы обшарить весь дом, потому что Бог знает, куда Ремус Люпин кладет свои чертовы очки каждый раз, когда теряет их. — Поговори с бабушкой. Тедди кивнул и развернул ноутбук к себе лицом, к радости своей милой старой бабушки — он был близок со своими бабушкой и дедушкой несмотря на то, что они жили в Уэльсе, а подвижность Лайалла была довольно ограничена, так что им удавалось встретиться только раз в год в выходные летом, когда Ремус отвозил их домой. В любом случае, они были милыми людьми — у Лайалла могло быть лицо Ремуса, но Хоуп была, честно говоря, Ремусом по природе — он получил от нее почти половину своих черт характера, а впоследствии и Тедди. Хоуп была корнями Ремуса в садоводстве, в чтении, в преподавании — она была профессором колледжа. У Тедди была только одна пара бабушек и дедушек, но, по правде говоря, они составляли энергию двух. Ремус потратил около пяти минут на поиски своих очков — за это время он завел пустую болтовню с бабушкой; она спрашивала о школе, о жизни, о потенциальных парнях/девушках (Тедди покраснел и попытался сменить тему) и, наконец, об их большой семье. — О, как поживает Милая Лили? —сказала она. “Милая Лили" не было случайностью — это было настоящее прозвище, которое она использовала для нее. Ремус и Лили были друзьями детства — этому прозвищу было не менее трех десятков лет, и оно прижилось, потому что было, проще говоря, правдивым. — Я не видела ее слишком давно. — Она в порядке, — сказал Тедди, откусывая от своего тоста. — У нее очень длинные смены, в последнее время, я думаю. — О, хорошо, — сказала Хоуп, — она работает усердно, как всегда — удивительно волевая девочка. Нет вопросов, в кого пошёл маленький Гарри. У Тедди не хватило духу напомнить ей, что "маленький Гарри" на самом деле скоро станет взрослым. — О! — сказала она с чувством срочности, как будто было ограничение по времени на то, что она собирается сказать дальше. — Я хотела сказать тебе, чтобы ты передал своему папе спасибо от меня. Тедди нахмурился на мгновение, прежде чем понял, что она имела в виду "Нехотя читающего очкарика" отца номер Блэка, а не "Очкарика-лидера-охоты-на-мусор" отца номер Люпина. Он поднял брови. —Папу "папу"? — спросил он, понимая, что Хоуп каким-то образом уловит его мысль — и она уловила. Она кивнула. — То есть, хорошо, но для чего? — О, ну, я только сегодня утром проснулась от шикарного букета цветов, присланного мне одним Сириусом Блэком, — сказала она с возмущением. — И еще он купил мне красивую шляпу для загара, чтобы использовать ее в саду, как он сказал. Это было так прекрасно - именно то, что я хотела! — Он сделал это? — раздался удивленный голос, и Тедди поднял голову, чтобы увидеть своего отца, проходящего через дверную раму, с очками на голове и слегка нахмурившегося. Он опустил взгляд на Хоуп, которая выглядела потрясенной — очевидно, она не хотела, чтобы он услышал. Тедди подавил смех, отодвинувшись в сторону, чтобы дать Ремусу сесть в кадр. — Да, дорогой, — сказала Хоуп. — Ну, он каждый год присылает нам подарки на день рождения, мне и твоему отцу. — Все еще?! — сказал Ремус, чуть более высоким тоном, чем в прошлый раз. Глаза Тедди мелькали между матерью и сыном, завороженные. — Да, все еще, — сказала Хоуп, немного твердо. — Ты был не единственным, кто знал его двадцать лет, Ремус. И — что ж, в этом был смысл. У Сириуса было не самое счастливое детство, и поэтому в подростковом возрасте он очень сблизился с родителями Джеймса и Ремуса, которые всегда протягивали руку утешения лучшему другу (и, на секундочку, будущей второй половинке) своего сына, если тот в этом нуждался. Впрочем, это не мешало Ремусу выглядеть крайне озадаченным. Неловкость исчезла, когда снова появился Лайалл, желая увидеть своего любимого внука (он всегда так говорил, несмотря на то что Тедди был его единственным внуком — он уже перестал упрекать его с таким лицом. Любимым внуком он и был. Он побеждал всех конкурентов). Тедди болтал с дедушкой до тех пор, пока совсем не осталось свободного времени, и тогда он побежал наверх, чтобы надеть школьную форму, а Ремус, в свою очередь, стал чуть более тихим, чем раньше. День прошел быстро; день Ремуса был заполнен уроками, с первого по последний (у него всегда так было по четвергам — хотя это были старшие ученики, с десятого по тринадцатый год, так что они были менее невыносимы). (Не то, чтобы Ремус не любил детей!) (Просто иногда они были чертовски раздражающими!). Оглядываясь назад, можно сказать, что по четвергам у Тедди было большинство его любимых предметов — у него не было науки с мистером Поттером, что его огорчало (не то чтобы он любил науку — ему просто нравилось раздражать дядю), но у него было искусство с миссис Спраут, которая была самой милой женщиной на свете и немного напоминала ему бабушку; она очень хвалила его за работы в альбоме и предсказала ему A+ на GCSE, и Тедди с радостью воспринял это, и, честно говоря, это задало тон всему его дню. Его счастливый день продолжился, когда он получил сообщение от отца, который был на работе; это было дурацкое селфи — хотя Тедди даже не мог назвать это селфи отца, потому что ракурс был даже не слишком плох, черт побери; Сириус был гораздо более в курсе тенденций и социальных сетей, чем его бывший муж, хотя, признаться, в несколько более неловкой форме. Сириус прислал ему селфи себя и своей тети Марлин, которая была его коллегой и лучшей подругой. Марлин была одним из самых веселых людей, которых Тедди когда-либо встречал — несмотря на то, что она так сильно щипала его за щеки, что ему казалось, что они вот-вот отвалятся, каждый раз, когда он ее видел. Сириус написал в сообщении, что Марлин спросила, может ли она прийти потусоваться с ними в субботу, и поэтому настроение Тедди поднялось, потому что там, где Сириус был веселым, Марлин была еще веселее — и, кроме того, она покупала им китайскую еду буквально каждый раз, когда приходила, так что у него была курица с солью и перцем и крекеры с креветками. Ремус должен был остаться в школе до шести, чтобы подготовиться, поэтому Тедди сам добрался до дома — большую часть пути он прошел со своей подругой Виктуар, которая жила всего в нескольких улицах отсюда, так что ему не было одиноко — и скрылся в своей комнате, чтобы заняться бог знает чем примерно до семи, когда он спустился, и Ремус впервые увидел его лицо с того утра (он пришел домой и крикнул, поднимаясь по лестнице, а Тедди просто крикнул "хорошо!", потому что его кровать была слишком удобной, чтобы вставать с нее, а он был на полпути к просмотру очень хорошего сериала на Netflix и не собирался останавливать его сейчас). — А у нас есть фотографии, где мы с бабушкой, когда я был маленьким? — первое, что он спросил, заскочив в гостиную. Ремус отложил свою книгу. — Зачем? Тедди пожал плечами. — Не знаю. Я просто не помню, чтобы я их видел, и подумал об этом, потому что это ее день рождения и все такое. Ремус нахмурился в задумчивости, отложил книгу в сторону и поднялся (скривившись от того, как щелкнули его колени — тридцать восемь. Господи!). Он подошел к полкам у телевизора и присел (снова щелчок), чтобы просмотреть различные старые вещи, которые были засунуты туда в течение многих лет. Он достал фотоальбом. Он был белый, с выцветшими краями, туго завязан посередине, и Ремус, вероятно, знал, что это такое, еще до того, как развязал узел и открыл его, так что почему он изобразил удивление, никто не мог предположить. Это был их свадебный альбом. Нет. Абсолютно нет. — Нет, — сказал Ремус, инстинктивно закатывая глаза при одном коротком взгляде на лицо Сириуса на фотографии, улыбающееся ему. Раздражающий ублюдок. — Может быть... вот эта? — он достал другой альбом. Он был бледно-розового цвета. Он открыл его и понял, что это фотографии из их поездки в Испанию, когда Тедди было три года. Лили, Джеймс и Гарри поехали вместе с родителями Ремуса. На первой фотографии были изображены крошечные Гарри и Тедди, прижимающиеся друг к другу с широкими, глупыми улыбками, и Ремус инстинктивно улыбнулся своему ребенку. — Ну, вот, — ворчливо сказал он, встал с очередным стоном и потащил альбом к журнальному столику — они сели рядом друг с другом и открыли альбом, листая его с нежными улыбками. Тедди, конечно, не помнил этого отпуска, Гарри, вероятно, тоже, но Ремус помнил — им было двадцать пять, они были до тошноты влюблены, находились в безумно стабильном положении со своей странной, смешанной, избранной семьей, и все четверо неустанно работали, чтобы накопить на двухнедельную поездку в Испанию тем летом, потому что им было двадцать пять, они были уставшими родителями, и у них все получилось, черт побери. Первые несколько страниц с фотографиями были сделаны Ремусом — он сделал большинство из них, если честно, это была его камера, но она была общей для всех них в разные моменты каникул, и поэтому почерк никогда не был уверенным. Здесь были фотографии Тедди, Гарри; на пляже, в отеле, в ресторане. Фотографии Джеймса и Гарри, Лили и Тедди, и наоборот; Лили и Джеймс качают крошечного Гарри на руках на пляже, Лили в великолепном желтом сарафане, Гарри в маленьких синих туфельках, солнцезащитных очках "Молния МакКуин" и такой же красной шляпе, которая, как помнил Ремус, вызывала бурные истерики. Были и совместные фотографии его родителей — одна из них была с Хоуп у груди Лайалла на балконе, на фоне заката. Эту фотографию сделал Ремус. Они не были такими постаревшими, как сейчас — им было около пятидесяти — но их улыбки были заразительно счастливыми. Они перевернули страницу, и там было то, что искал Тедди — он на коленях у бабушки. На одной из них была изображена Хоуп с Гарри на одном колене и Тедди на другом, оба они в полном беспорядке ели мороженое, из-за которого, как помнил Ремус, у них были отдельные истерики, пока они не согласились, потому что были на каникулах. Фотография была очаровательной — Хоуп улыбалась, немного панически пытаясь ухватить двух детей, чтобы они не упали. Рука Сириуса влезла в кадр — он слегка придерживал Тедди за руку. Следил, чтобы он не упал. А потом он повернулся, и там был он. Сириус. Сириус и Джеймс, принимающие солнечные ванны —Сириус нелепо обгорел, и Ремус не проявил никакого сочувствия, потому что сказал ему намазаться кремом (правда, он намазал его кремом после загара и три дня терпел его капризы с ласковым смехом и отвлекающими действиями...). Сириус и Лили на балконе, сделанное в качестве селфи — его камера была видеокамерой, но маленький экран не был откидным, как у большинства современных камер, и поэтому они не могли видеть себя на экране, когда делали селфи; этим объясняется немного смещенный угол, то, что голова Лили едва попала в кадр. Рот Сириуса был открыт, являя собой физическое воплощение :D, он держал Лили за голову, ее рыжие волосы были слегка взъерошены на макушке, где он их запутал, а она прижималась к его груди, ухмыляясь так широко, что ее глаза были всего лишь полумесяцами, а яблоки щек превосходили их. Это была прекрасная картина. И фотографий было ещё больше. Сириус был на пляже; Сириус в кафе-мороженом. Сириус на лошади. Сириус на водительском сиденье арендованной машины — они с Ремусом вдвоем ехали вдоль побережья. Он тепло улыбался объекту, стоящему за камерой. Его глаза были ласковыми. Его глаза всегда были ласковыми. Боже всемогущий, сколько же здесь было Сириуса. Тедди рассеянно перелистывал страницы, ухмыляясь над некоторыми смешными, смеясь над фотографиями, где они с Гарри были маленькими, и, возможно, над странной фотографией Сириуса и Джеймса в ссоре, или Ремуса, выглядящего совершенно измученным с ребенком, прижавшимся к нему спереди, и ребенком, катающимся на его спине. Они были смешными; Ремус тоже смеялся; рассказывал истории о поездке своему сыну, рассказывал ему маленькие анекдоты, которые тот, очевидно, не запомнил, отчитывал его за совершенно ужасные истерики, с которыми ему приходилось иметь дело (на что Тедди смеялся и просил прощения, склоняя голову на плечо отца в поисках прощения, и оба они счастливо хихикали). Там было так много Сириуса, но это была последняя страница. Последняя страница зацепила его, потому что на предпоследней фотографии — зажатой между фотографией горизонта и фотографией Лили за завтраком — были он и Сириус. Там было много фотографий его и Сириуса, очевидно, много фотографий с Тедди, их маленькой семьи; но эта была другой. Это была откровенная фотография его и Сириуса — Джеймс или Лили, должно быть, сделали ее — и они были в маленьком ресторанчике-баре, сидели на улице в прохладном ночном воздухе — Ремус помнил это. Дети заснули в коляске, и они готовились к возвращению в отель. Они были полупьяны или, возможно, полностью пьяны, напившись сладкого испанского вина, а Ремус сидел на коленях Сириуса, боком; Сириус обхватил левой рукой талию Ремуса, а другой провел по спине, поддерживая его, в то время как Ремус обеими руками обхватил лицо Сириуса. Он откидывал волосы назад, к ушам, вместо того чтобы они падали ему на лицо, как раньше, и их боковые профили были прямо на виду; и они были влюблены. Это была тошнотворная любовь. Они улыбались, их лица были менее чем в нескольких сантиметрах друг от друга — Ремус прикусил губу в улыбке, а рот Сириуса был изогнут и полуоткрыт, как будто он собирался что-то сказать — и они были живописны. Что-то из фильма. Именно такой была их любовь — именно так она ощущалась изо дня в день. И Ремус был в порядке; он был в порядке. Все было хорошо. Это было ожидаемо. Он не разводился с единственным мужчиной, с которым когда-либо был вместе — единственным мужчиной, которого когда-либо любил — и не ожидал, что тот вдруг просто исчезнет из его жизни; из всех свидетельств его прошлого. Сириус был частью, его прошлого, настоящего и будущего. Частью его в воспоминаниях, которыми они делились. Частью его в милом, добром, блестящем мальчике, которого они растили, любили одинаково и прекрасно. Часть его в опьянении их отношений. У них был срок годности, и это было нормально. Лучше было уйти друг от друга, чем быть несчастными и застрять вместе. Но, необъяснимо, Ремус также чувствовал себя обиженным. Это было несправедливо, что Сириус оставил такой след в его жизни, а потом бросил его. Это было несправедливо само по себе — они ушли друг от друга, это было общее решение, — и поэтому Ремус не совсем понимал, почему он считает это несправедливым, пока на мгновение не разобрался в запутанном клубке эмоций, застывшем у него в груди, и не понял, что, зная Сириуса, он, вероятно, не чувствует ни одну из этих эмоций, и это было несправедливо. Именно из-за этого он чувствовал себя обиженным. Ему не нужны были эти фотографии. Он не хотел ни одной из них. — Знаешь, что, — сказал Ремус, после того как Тедди закончил листать альбом и фотографировать на Snapchat самые смешные из них, чтобы отправить Гарри, — Почему бы тебе не отдать это завтра отцу? Тедди поднял на него глаза и нахмурился. — Правда? — Да, — сказал Ремус, потирая затылок. — Я не думаю, что у него было много фотографий, а здесь есть несколько прекрасных фотографий его и твоих тети и дяди. Думаю, они бы ему понравились. Тедди сделал паузу, слегка прищурив бровь, не зная, как на это реагировать. Ремус рассмеялся. — Это не фокус, — сказал он, и Тедди усмехнулся. — Я не использую это, чтобы запугать его. Просто возьми его, когда он заберет тебя завтра. Тедди кивнул и вернулся к фотографиям.

***

— Это новый уровень. Это слишком, Лили. Он терроризирует меня. Лили надулась в трубку. — Хватит драматизировать, Сириус. Сириус крутанулся на месте, совершенно не драматично (на самом деле), и нахмурился, вышагивая по гостиной, прижимая телефон к уху так сильно, что сережки, наверное, вонзились в кожу. Казалось, ему было все равно. — Почему он отдал это мне? — прорычал он. Дом был пуст — было утро понедельника, и Тедди только около часа назад ушел в школу. Сириус едва не свалился с ног, когда бежал по дороге после того, как вернулся домой, чтобы просмотреть этот чертов фотоальбом. Он был открыт на журнальном столике, на последней странице. На мгновение он взглянул на фотографию Ремуса на своих коленях, а затем отвернулся так быстро, как только мог. — Что он пытается сделать? Что он пытается сказать, Лил? Лили хмыкнула. — Я имею в виду, Тед сказал, что он сказал, что это из-за наших фотографий там, верно? — предложила она. — Я имею в виду — слушай, я знаю, что ты так думаешь, но Ремус не абсолютное дьявольское отродье; если там больше твоих фотографий, чем его, он, вероятно, просто решил, что будет правильнее, если альбом будет у тебя. — Но его там так много! — жаловался Сириус. — Нас! Почему он не убрал их? Разве это не то, что люди должны делать при разводе? Разделить все поровну? — Я не знаю, милый, ты же у нас разведённый. — Ну, я не самый обычный сорокалетний разведенный мужчина, — ворчал Сириус, развалившись на диване и избегая смотреть на фотоальбом. — Я имею в виду — здесь так много наших фотографий, Лили, фото нас, нас. Разве ты не должен уничтожать фотографии со своим бывшим? Разрезать их пополам? Разве это не то, что они делали в "Ловушке для родителей"? Лили рассмеялась. — Ты уверен, что хочешь сравнить свою жизнь с "Ловушкой для родителей"? Ты ведь помнишь, чем закончился этот фильм? Сириус рассмеялся. — Да, абсолютно нет. Неважно. Мне все равно. Мне плевать на эти фотографии, — он протянул руку вперед и перевернул последнюю страницу, полностью закрыв ее. Затем он положил книгу поверх альбома для пущей убедительности. — Теперь он закрыт. Я не смотрю на них. Кому какое дело? На мгновение стало тихо. — Ты хочешь, чтобы я действительно ответила на этот вопрос, или...? — Нет, — огрызнулся Сириус. — Не надо. Я не хочу это слышать. — Я имею в виду, мне кажется, что ты... — Не-а, не-а, не-а, не-а, — вмешался Сириус, и Лили рассмеялась в трубку. — Я же говорю тебе, что не хочу этого слышать. — Ты должен это услышать! — Нет. — Отлично, — сказала Лили. — Вы невыносимы, вы знаете это? Вы оба. —Я ничего не сделал! — Сириус пожаловался, а Лили сделала то, что звучало как звуковая версия закатывания глаз и сказала "да, да..." Сириус надулся, отчаянно пытаясь сменить тему. — Итак, Мини-Поттс рассказал тебе о среде, верно? Лили засмеялась. — Да, да, он очень хочет потусоваться с тобой и Тедом. По крайней мере, я так думаю? Он сказал что-то про боулинг, а потом разразился смехом, и я не смогла вытянуть из него больше ни слова. Сириус застонал. — Эти дети никогда этого так не оставят... — В любом случае, — сказала Лили, — я хотела поговорить с тобой об этом, вообще-то. Я буду на родительском собрании Гарри, очевидно, так что тебе лучше не пытаться делать ничего смешного, верно? — Что я могу сделать на родительском собрании, Лили? — Разбить стол. Пролить стакан воды на бумаги Ремуса. Сломать школьный стул. Прокрасться в класс Ремуса и написать ему пошлую записку на стикере. Сломать его стул. Прокрасться в класс Ремуса и написать ему пошлую записку на доске... — Хорошо, — быстро сказал Сириус. — Хорошо. Ясно. — Сириус, я серьезно, — сказала она довольно раздраженно. — Не делай глупостей. Отдохни. Вы, ребята, в последнее время очень часто ссоритесь — больше, чем обычно — и это утомляет всех. — Мы не так ужасны, — угрюмо сказал Сириус, и Лили хмыкнула. — Да? Сколько тебе пришлось вычесть из зарплаты за эти два пинтовых стакана? Сириус застонал. — Он рассказал тебе об этом? — Конечно, рассказал! Он также сначала рассказал мне о своем глупом плане пойти туда с парнем — если это чего-то стоит, я пытался убедить его в обратном. Сириус рассмеялся, задыхаясь. — Спасибо, Лили. Она вздохнула. — Слушай, если ты так переживаешь из-за этого, просто положи фотоальбом на дальнюю полку и не смотри на него. Постарайся забыть о его существовании. — Хорошо, — сказал он, слегка пораженный. — Мне нужно идти, хорошо, но увидимся завтра? — Да. Лили замолчала, но не положила трубку. — Я люблю тебя, — сказала Лили, и Сириус улыбнулся. — Ты большой идиот. Ты глупый и нелепый человек. — Я тоже люблю тебя, Лили, — сказал он, и тут же связь оборвалась. Сириус вздохнул. Он положил телефон рядом с собой, лицом вниз на диван, и снова вздохнул. Альбом печально лежал на журнальном столике. Это было глупо. Он был идиотом. Он был глупым, нелепым человеком. Можно было подумать, что глупость понимает глупость, но нет, Сириус Блэк был совершенно не близок к пониманию того, о чем, черт возьми, думал Ремус Люпин в эти дни. Как он работал. Каков был ход его мыслей, когда он приходил мучить Сириуса на его рабочем месте; когда он крал его молоко; когда он задувал свечи в его тыквах на Хэллоуин (серьезно, кто так делает?). Они были глупыми, нелепыми людьми, и один из глупых людей в данный момент посылал другому глупому человеку тайное напоминание о лучших временах, когда они не были такими глупыми, не были такими нелепыми, и Сириус не знал, что это значит. Боже, Ремус приводил его в ярость. Он пронзал его до самой кожи, до самых костей — до самой эмали его существа. Он сам зарылся туда, видите ли, двадцать лет назад. Он свернулся калачиком в щелях костей Сириуса, коснулся каждой клеточки, каждого дюйма его тела, внутри и снаружи, запомнил его; воспоминания были сильнее всего. Он был в нем. Даже если бы у них не было Тедди, Джеймса и Лили — даже если бы они могли, по логике вещей, разорвать отношения, и даже если бы Сириус мог улететь через весь мир, в Египет или еще куда-нибудь, где ему больше никогда не придется видеть Ремуса Люпина, это было бы бесполезно, на самом деле, потому что он будет носить Ремуса с собой везде, куда бы он ни пошел. Он понес бы любовь, ненависть и воспоминания с собой на край света, попытался бы выбросить их за борт в космос, но они бы вернулись к нему в гуле узнавания и знакомости; вселенные пытались выровняться, но не успевали друг за другом на миллиметр, постоянно, до конца его жизни. Они были параллельными линиями. Он был преломлением света прямо в его глазах. Пять лет назад Ремус мог ослепить его, и Сириус сказал бы ему спасибо; сегодня Ремус мог ослепить его, и Сириус просто ослепил бы его в ответ, и он не был полностью уверен, что лучше, а что хуже. И вот, последняя страница фотоальбома была открыта. И там был он. Молодой и влюбленный. Он не мог представить, что может чувствовать себя так, как сейчас. Он не думал, что сможет, даже если попытается. Жизнь превратила его любовь в нечто непознаваемое, и он никогда никого не любил так, как любил Ремуса; он не знал, как любить кого-то так, как любил Ремуса, правда. И он не думал, что сможет понять это — этот новый, более мудрый вид любви — без Ремуса. Он не думал, что сможет распространить свою любовь на кого-то, кто не был бы им, и поэтому, как он предполагал, он навсегда останется в темноте; потому что он не мог выносить Ремуса, а Ремус не мог выносить его, и это не было любовью. Это не было любовью. Он положил фотоальбом на колени и вытащил фотографию их двоих из угловых застежек, в которых она была зажата. Он слегка повертел фотографию в руках, поднес ее к лицу и внимательно посмотрел на двух незнакомцев, молодых, пьяных и влюбленных до безумия, которые могли быть любыми двумя людьми на улице. Они не были людьми, которых Сириус знал. Он открыл случайный ящик, бросил туда фотографию и закрыл его с горьким финальным стуком.

***

Сириус подъехал к школе Тедди, и ему потребовалось целых две минуты, чтобы убедить себя выйти из машины. В конце концов, он добрался, и Тедди ждал вместе с Гарри и Лили в маленькой зоне отдыха перед офисом. Было уже 4:15, и он просидел здесь последние сорок пять минут, ожидая их прихода. Они все встали, когда вошел Сириус. — Ну, привет, — сказал он с ухмылкой, притягивая Тедди в неохотное объятие (честно говоря, что это было с подростками, которые больше не хотели обнимать своих отцов?). Тедди застонал и взъерошил волосы, отстраняясь, и тогда Гарри охотно обнял его; Сириус высунул язык на сына из-за плеча Гарри, и тот попытался сдержать смех, но безуспешно. — Я собираюсь украсть твоего сына, Лили, надеюсь, ты не возражаешь, — сказал он, обнимая своего любимого (единственного) племянника, а Лили просто развернулась, чтобы идти спиной вперед к главному входу, и закатила глаза. — Тогда я украду твоего, — сказала она, и они оба повернулись к Тедди, который поднял обе брови, а затем пожал плечами. — Я не возражаю, — сказал он; Сириус возмущенно вздохнул и легонько хлопнул его по плечу, вызвав еще один милый смешок. Он все равно пошел рядом с отцом. — Пойдем, ты, — сказал он, обнимая своего мальчика. — Пойдем послушаем, как твои учителя в течение часа говорят о том, какие вы оба чертовски замечательные, а потом мы втроем пойдем смотреть новый фильм Marvel, а? Тедди и Гарри оба усмехнулись и кивнули из-под его рук. Сириус любил их больше всего на свете. Было еще рано, и поэтому не было слишком больших задержек со встречами; Сириус и Тедди легко попали на первую встречу с учителем драмы; забавный старик хвалил Тедди до небес и обратно за его письменные работы и актерские работы, а на факультете драмы была такая сложная терминология и особые способы написания эссе и драматических журналов, что учитель в итоге просто поговорил с Тедди, а Сириус не получил никакого совета, кроме как продолжать поддерживать его, что... очевидно? Все собрания проходили в большом зале; все места для собраний и обедов были перенесены и заменены примерно тридцатью партами в одном круглом прямоугольнике размером три четверти, за которыми сидел учитель, а спереди была приклеена ламинированная табличка с именем. На противоположной стороне каждой парты было по два сиденья, а рядом стояли другие для ожидающего родителя и/или родителей, которые пришли вдвоем. Здесь было трудновато лавировать, но Сириус подумал, что им, честно говоря, очень повезло, потому что настоящий наплыв людей происходит примерно в шесть вечера, а они к тому времени уже давно уйдут и будут смотреть, как Наташа Романофф надирает всем задницу. Джеймс был четвертой встречей Тедди, и он ухмылялся еще до того, как они сели за стол. — Ну, здравствуйте, — сказал он, тасуя свои бумаги и упорядочивая их. Сириус засмеялся. — Приятно видеть вас двоих здесь. — Ну, и вам привет, мистер Поттер, — проворчал Сириус, а Тедди усмехнулся и посмотрел между ними обоими. — Здравствуйте, мистер Поттер, — сказал он тише, и Сириус насмешливо хмыкнул. — Он мистер Поттер только в классе, — сказал он непринужденно. — Дядя Джейми везде. — А-а-а, — Джеймс сидел, перетасовывая свои файлы, чтобы добраться до Тедди. — Но мы все еще на территории школы, Сириус, поэтому я думаю, что мы должны пойти на компромисс, — он достал папку и положил ее на стол. — Как насчет Мистер Джейми. Сириус прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться. Тедди смущенно прикрыл лоб. — Я абсолютно точно не буду тебя так называть, — сказал он, оглядываясь на своего дядю, и Джеймс насмешливо хмыкнул. — Хорошо, хорошо, хорошо, — сказал он, открывая файл и просматривая его. — Так, переходим к сути дела. Быстрая оговорка, специально для Сириуса... — он поднял голову и снисходительно надулся. — Если ты не понимаешь ничего из того, что касается науки, ты можешь спросить. Все в порядке. — Да пошел ты, Поттер, — сказал Сириус, цензурируя себя в присутствии детей; Тедди засмеялся. — Хорошо, — сказал Джеймс. — Ну, Тед, я думаю, для начала мы начнем с твоих экзаменов — ты ведь получил четверку, не так ли? Тедди кивнул, и Сириус тоже. — Блестяще — это потрясающая оценка, Тед, — искренне сказал он. — И биология и химия у тебя были на высоте — я говорил тебе, что ты получил А+ по биологии? Тедди кивнул, но у Сириуса отпала челюсть. — Ты не сказал мне?! — спросил он, не понимая, к кому обращается — оба подняли брови. Тедди выглядел нервным. — Ах... Я, должно быть, забыл... — Господи, черт возьми, Тедди, это потрясающе, — сказал Сириус, повернувшись к нему. Тедди широко ухмыльнулся. — У меня ребенок настоящий гений. Какого черта? Джеймс рассмеялся. — Да, это так. Одна из лучших оценок за все три класса. Сейчас тебя подводит только физика — ты ведь знаешь это, не так ли? Мы вместе просматривали твою работу. Тедди кивнул. — И ты ходишь на занятия Перри в понедельник во время обеда, так? Тедди снова кивнул. — Ну да, это великолепно, — сказал он. — В файлах написано, что тебе прогнозируют сильную четверку, но я думаю, что ты можешь получить пятерку — если ты просто поработаешь над задачами. Твоя химия великолепна — как специалист по химии, я очень горжусь тобой, — сказал он небрежно, — а в твоей физике нет ничего такого, что нельзя было бы улучшить с помощью пары практических работ. Знаешь, есть несколько очень хороших ютуберов, которые очень просто объясняют некоторые научные концепции GCSE — я попрошу Гарри прислать тебе ссылки, хорошо? Тедди кивнул. — Хорошо. — Здорово, отлично, — сказал Джеймс. — Честно говоря, больше ничего не нужно делать — твоя успеваемость будет отличной независимо от этого, и если ты продолжишь пересматривать то, что есть, ты сможешь подтолкнуть себя к тому, чтобы стать еще лучше — просто старайся изо всех сил, парень, — он тепло улыбнулся ему. — Тебе ведь не нужны естественные науки на экзаменах, верно? У тебя гуманитарные науки? — Да. Искусство, история, английский. И я хочу поступить в университет искусств. Может быть, в Лидс. — Это мой мальчик, — усмехнулся Сириус, взъерошив ему волосы; Тедди отмахнулся от него. — Вот и отлично, — сказал Джеймс. — Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. У тебя все получится, Тед. Тедди улыбнулся. — Спасибо, дядя Джейми. — Мистер Джейми. Он указал на него шутливым пальцем, когда вставал. — Нет. Джеймс поднял две руки в знак капитуляции, смеясь. — Ладно, ладно. Увидимся позже, ребята! — Пока, — сказал Тедди, и Сириус ухмыльнулся своему лучшему другу, который ухмыльнулся в ответ, а затем позволил своему лицу снова стать профессиональным, когда появился следующая пара родителей и детей. Пятой встречей Тедди была математика, которая прошла отлично — это был не самый лучший его предмет, но ему предсказали хорошую оценку, а его учитель был лысым и страшным на вид, но на самом деле милым, когда с ним разговаривали, так что Сириус был весьма доволен этим. Его последней встречей был английский язык. Ремус не учил Тедди. Не было никакого закона, говорящего о том, что он не может — юридически не могло быть, потому что в некоторых школах был только один учитель по каждому предмету, и, следовательно, этот учитель должен был учить их ребенка. Ремус не учил Тедди — это было просто соглашение, которое они заключили, чтобы избежать потенциального снисхождения и фаворитизма, в которые он мог бессознательно впасть. Итак, учителя постарались не ставить Тедди Люпина-Блэка в расписание занятий с мистером Люпином по вполне очевидным причинам. Настоящим учителем английского языка Тедди была тугодумная шотландка по имени Мисс МакГонагалл. Она была не самым приятным человеком, но, по словам Тедди, блестящим учителем. Пару лет назад у Тедди и Гарри возникли проблемы с учителем математики, и именно Сириус и Лили пришли на собрание, и все уладили. Учительница ушла в следующем году; Сириус всегда думал, что МакГонагалл имеет к этому какое-то отношение. Она была ужасающей, блестящей женщиной. Но сегодня Сириус не боялся ее. Нет. Он даже не обращал на нее внимания. Потому что, пока они сидели в креслах ожидания, пока МакГонагалл заканчивала свою встречу с белокурой девочкой с косичками и ее мамой, Ремус Люпин сидел за столом прямо рядом с ней. На расстоянии двух футов. И вот он появился. Сириус не был точно уверен, чего он ожидал. Это был Ремус. Это было его лицо. Это были его волосы. Он был в очках и оживленно разговаривал с девушкой, с которой у него была встреча. Он был в своей учительской одежде, которая была лишь немного более формальной, чем его обычная одежда. Девушка что-то сказала, и он засмеялся, а Сириус увидел, как зажмурились его глаза; морщин у него было гораздо больше, чем раньше - чем на фотографии, - но они почему-то были очень милыми. Он был бледнее, чем обычно. Сириусу это не нравилось; это было странно, учитывая, как много он бывал на солнце в саду. Он был болен? Нет, Тедди сказал бы ему. ...А он бы сказал? Он смотрел, как раздражающая маленькая рука Ремуса проводит по раздражающему краю раздражающего листа бумаги. Его пальцы были длинными и тонкими. Он передал девочке листок бумаги с неразборчивыми словами, и Сириус снова поднял глаза и, необъяснимым образом, поймал, что они тоже вернулись к нему. — ...ознакомьтесь с содержанием... — говорил он; или, по крайней мере, он говорил что-то вроде этого. Сириус не обращал внимания на то, что он говорит, только на звуки, которые издавал его рот — настолько, что он понял, когда они прекратились. Ремус сделал паузу, его рука застыла в воздухе на середине слова, и на долю секунды они просто посмотрели друг на друга. Его рот немного приоткрылся, лицо Ремуса слегка смягчилось, а затем мать, сидевшая перед ним, что-то сказала, и он отвел глаза в сторону, как будто ему было больно это делать — кашлянул и извинился за то, что потерял ход мыслей. Девушка повернулась, чтобы проследить за коротким взглядом Ремуса, и Сириус прочистил горло. Он почесал затылок и огляделся, как будто тоже искал источник пристального взгляда Ремуса. В некотором смысле, так оно и было. — Папа. Папа. Сириус моргнул и увидел, что стол МакГонагалл свободен; Тедди стоял и хмуро смотрел на него. — Наша очередь, — сказал он. — О! — сказал Сириус, вставая так быстро, как только мог. — О, прости! Черт возьми, я был далеко отсюда. Тедди улыбнулся и пошел садиться, слегка помахав рукой своему отцу, сидящему за соседним столом, к которому подошла новая семья — Сириус последовал за ним, сделав два шага через все пространство к стулу рядом с Тедди, и притворился, что не чувствовал на себе взгляда Ремуса всю дорогу.

***

— Нет, ты иди подожди Гарри в кабинете — я буду через две секунды, только найду туалет. Сириус не собирался искать туалет. Сириус стоял возле класса мистера Люпина. Он не знал, что это было. Возможно, это был ужас фотоальбома — абсолютный удар ниже пояса. Возможно, это был зрительный контакт. Возможно, Сириус хотел продлить зрительный контакт. Злился ли он вообще на Ремуса или только на себя? Нет. Нет, он был зол на Ремуса. Он ненавидел его. Он собирался снова оставить ему гневную записку. Дверь за ним щелкнула, и он включил свет. Класс был безупречно чист — он был красиво оформлен, даже больше, чем в последний раз, когда Сириус был здесь. На стенах висели работы — различные плакаты учителя английского языка. Один о теории правила "i перед e, кроме как после c". Один о Макбете. Был и красивый плакат с лицом Кеннета Бранна, который он ненавидел без всякой причины, кроме той, что он принадлежал Ремусу. Он начал рыться в столе — там были только канцелярские принадлежности. Он нашел ручку, но не нашел ни одного стикера. Он открыл нижний ящик, нашел стопку эссе и макетов, и медленно закрыл его — он, конечно, был придурком, но не настолько большим. А потом он остановился. Он размышлял. Какого хрена он делал? Нет, нет, потому что это было именно то, чего Лили просила его не делать. Это было именно то, что он искренне признавал, что не собирается делать. Это было глупо. Он мог просто пойти и собрать кабачки Ремуса, ему не нужно было вламываться в класс, пока его сын и племянник ждали внизу, пока их ничтожный дядя-отец перестанет устраивать другому ничтожному дяде-отцу ничтожный ад. Нет. Он уходил. Пора было уходить. Не сегодня. Он положил все на место (и даже расправил несколько газет и один из плакатов - никогда не говорите, что он не помог Ремусу, мать его, Люпину) и направился к двери, потянув за ручку. Она была заперта. О, нет. Нет, нет, нет, нет. Он вздохнул. Он попытался снова, как будто результат будет другим, чем пять секунд назад. Нет, все еще заперто. — Черт, — прошептал Сириус про себя. — Черт, черт, черт. Ему было тридцать восемь лет, и он собирался умереть в школьном классе английского языка своего бывшего мужа, не имея ничего, кроме нескольких исправленных работ и члена, который он неизбежно нарисует на доске перед тем, как поддаться холодной хватке смерти. Блядь. Он должен был сделать это. Он должен был сделать это. Гудок прозвучал три раза, прежде чем приняли звонок. — Какого хрена ты натворил? — Лили, послушай... — Сириус, какого хрена ты натворил. Он издал звучный вздох. — Послушайте, в свою защиту скажу, что на самом деле я еще ничего не сделал. — О, Боже. — Я заперт в его классе. — О Боже. — Пожалуйста, Лили, — умолял он, чувствуя себя абсолютно жалким. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я думаю, что она запирается снаружи. Пожалуйста, выпусти меня. Пожалуйста, не говори ему. Или Тедди. Пожалуйста. Наступила напряженная тишина, а затем она шумно вздохнула. — Только потому, что ты сказал "пожалуйста" восемь раз. — Пожалуйста? — предложил он. — Не дави, Сириус. И линия отключилась. Сириус выдохнул с облегчением и положил телефон обратно в карман. Он небрежно прислонился к пустому углу стола Ремуса — стараясь ничего не задеть. Там стояла подставка для ручек с парой фломастеров с несовпадающими крышками. Он потратил минуту или около того, чтобы поменять их все местами, пока все они не вернулись к своим партнерам, и он был удовлетворен. До его слуха донесся отчетливый звук щелчка замка, и он повернул голову — вот только повернул он ее слишком резко, и его рука поехала вместе с ним и столкнулась с держателем для ручек, отправив все десять (или даже больше) фломастеров на пол со слишком драматическим треском, как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, и за ней оказалась не Лили, а сам мистер Люпин. Лили Эванс, ты гребаная предательница. Ремус посмотрел вниз на перекатывающиеся ручки, потом снова на него, и... что ж. Он знал, как это выглядит. У них было четыре года этого. — Это не... — начал он, опустившись на колени, чтобы судорожно поднять ручки. — Я не... — Какого хрена ты делаешь в моем классе, Сириус? — Ремус сказал сквозь зубы, и Сириус поднял голову, и о, о нет, Тедди был прав; он совершенно не мог справиться с взбешенным Ремусом, и все же они были здесь, оба взбешенные. Он встал и изобразил свою лучшую фальшивую улыбку, положив ручки обратно в маленький стаканчик. — Ладно, слушай, я думаю, что, возможно, произошло небольшое недоразумение... — Недоразумение? — повторил Ремус, ужасающе высокопарно. — Недоразумение? Наш брак был недоразумением, Сириус, я прекрасно понимаю, что ты устраиваешь беспорядок в моем классе. Сириус проигнорировал то, как его это задело. — Нет, ладно, послушай... — Зачем? — сказал Ремус, поднеся руки ко лбу. — Что ты можешь сказать, чтобы я не злился на тебя за это, Сириус? Он на мгновение запнулся. — Я не хотел, — патетически сказал Сириус. Это было странно — обычно он мог спорить с Ремусом против того дерьма, которое он действительно делал, как будто это был его спасательный круг, но сейчас, здесь, когда он был полностью (ладно, слегка) (более или менее) невиновен, он не мог, ради всего святого, быть убедительным. — Я пришел сюда, чтобы испортить тебе класс, да, а потом передумал, но дверь закрылась сама собой... — Да, я сделал это, потому что знал, что ты придешь сюда, — сказал Ремус. — Потому что ты, черт возьми, не можешь оставить все в покое. Сириус возмущенно смотрел. Ремус, мать его, Люпин никак не мог сказать ему эти слова — и все же они были сказаны. — Я не могу оставить все в покое?! — прошипел он. — У тебя чертовски много наглости говорить мне такое, Ремус. — Ты вломился в мой класс! — Ты украл мое молоко! — Ты собрал все мои гребаные помидоры! Сириус сердито сделал два-три шага вперед. — Ты передал мне этот дурацкий гребаный фотоальбом! Его слова прозвучали слегка истерично; он понял, насколько он разъярен, только сейчас, когда в глазах Ремуса мелькнула слабость. Он сделал слишком много шагов вперед. Они были едва ли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — В нем было много твоих фотографий, — спокойно сказал Ремус. — Я подумал, что ты захочешь, чтобы они были у тебя. — В нем было много наших фотографий, — поправил Сириус. Челюсть Ремуса дернулась. — Боже... ты трус, Ремус. Ты знаешь это? Ты чертов трус. Он попытался пройти мимо него, добраться до двери, уйти, черт возьми, пока не задохнулся, но Ремус схватил его за руку и потянул назад. Сириус задохнулся и зашатался, и оказался практически втянутым в грудь Ремуса; рука вокруг его запястья горела, и он посмотрел в глаза Ремуса, но Ремус был сосредоточен на точке над его плечом, а не на нем. Сириус отдернул запястье, но Ремус не отпустил его. — Я. Не. Трус, — медленно произнес он, стиснув зубы, гнев хлынул сквозь щели и закружился между ними обоими. Сириус насмешливо рассмеялся. — Думаю, все же да, — усмехнулся Сириус, сдвигая голову в сторону. Пытаясь попасть в поле зрения Ремуса. Всегда, всегда, всегда, пытаясь попасть в поле зрения Ремуса. — Ты даже не можешь, блядь, посмотреть на меня. Глаза Ремуса переместились на его глаза. А. Ну. Он посмотрел в глаза своего бывшего мужа и увидел там больше страсти, больше гнева, больше чувств, чем он испытывал за все четыре года вместе взятые. Он смотрел в глаза своего бывшего мужа и видел прежний способ любить — с головой, без причины, без последствий. Постоянное, опасное свободное падение, в котором Ремус был единственной твердой вещью, за которую он мог ухватиться; все остальное проносилось мимо него в виде размытых пятен, вспышек. Ничто из этого не имело значения. Ничего, кроме него. Он посмотрел в его глаза и увидел, как в них разгорается новая любовь. Она проявилась рядом с ним в свободном падении; не полностью, но достаточно, чтобы он мог схватить ее, если захочет. Его колени слегка ослабли от напряжения. — Отпусти меня, пожалуйста, Ремус, — сказал Сириус так спокойно, как только мог в своем пылающем гневе, и Ремус отпустил его руку рывком, сделав шаг назад. Он покраснел. Сириус тоже. — Возьми Тедди, — сказал Ремус, больше не глядя на него. — Делай все, что собирался делать. А потом просто... Сириус сглотнул, а Ремус зажмурил глаза и ущипнул себя за переносицу. — Просто... не надо, — вздохнул Ремус. Борьба покинула его; он бежал на месте. Он едва бежал. Ни один из них не бежал. — Я больше не могу, Сириус. И это было четыре года назад, и Тедди лежал наверху в кровати, а Ремус и Сириус стояли друг напротив друга в гостиной со слезами на глазах, со слезами на щеках, и Ремус тогда тоже сказал ему именно эти слова. И Сириус ничего не сказал. Сириус просто ушел. Зачем нарушать традицию сейчас?