Осень в Чикаго

Микейла привыкает медленно. К жизни, где ей не нужно сражаться с Тарантулами и прочим сбродом, не нужно вставать рано утром или посреди ночи на очередной патруль, не нужно постоянно приглядывать за Ленни. К жизни, где она больше не главная стражница, не советница королей. К жизни, где почти все ее умения бесполезны. Не то чтобы это очень легко. Но у нее есть стимул. Мощный, глубинный, прочный, как титановый стержень. Огонь сердца. Души. Микейла улыбается едва заметно, ласково — и заходит в комнату, чтобы вновь увидеть этот самый стимул. Он сидит на полу возле дивана, привалившись небрежно. В руках у него пульт от телевизора: там мелькает какой-то боевик, но Брэди смотрит словно сквозь экран, сквозь стену, сквозь само пространство, и лицо его — застывшая смесь отрешенности, задумчивости и тихой грусти. Не то чтобы это делало его менее красивым. Микейла улыбается своим мыслям. Да, он действительно чертовски привлекателен, даже в те времена она не могла этого отрицать. Иной раз ловила себя на том, что любуется блестящими темными волосами и теплым шоколадом зрачков, заслушивается его голосом, что что-то дрожит внутри от его улыбки, однако тут же встряхивалась: еще не хватало на этого придурка заглядываться! Но теперь она знает его настоящего — того, кто так долго прятался за нелепым флиртом и странными комплиментами. Того, кого она открывала для себя буквально по крупицам, и каждая такая крупица притягивала ее сильнее самых мощных магнитов. Того, кто до сих пор продолжает удивлять ее день за днем. Привет, я Брэди. Ты горячая. Какой же долгий путь они прошли с того момента… Иногда ей кажется, что он тайна, которую она никогда не разгадает. Иногда ей кажется, что она знает его лучше, чем саму себя. Она подходит и устраивается рядом с ним так, что их бедра и колени соприкасаются. Близко, но не слишком. Дразняще. А тепло его — мягкое, пьянящее — дразнит еще больше. Они часто сидят вместе перед телевизором, не особо придавая значение происходящему на экране, — как можно, когда он обнимает ее жарко и надежно, когда его губы путешествуют по шее, плечу, обхватывают мочку уха, а пальцы потихоньку находят ту самую заветную точку, и она зажмуривается от полоснувшей по глазам сладкой вспышки, а затем откидывается — спиной к груди — расслабляется, как давно уже не расслаблялась… Но сейчас у него явно не то настроение. Он не реагирует, он даже почти не шевелится. Он будто не замечает, что она здесь. — Скучаешь по Бумеру? — спрашивает Микейла, коснувшись его плеча. Брэди неопределенно мотает головой. — Когда вы последний раз созванивались? — На выходных, — он вздыхает, отложив пульт в сторону. — Я знаю, что он в порядке, Кей. И знаю, что мы все еще связаны, независимо от расстояния. Но ничего не могу с собой поделать, — обхватывает колени руками. — Мне ужасно его не хватает. Микейла невольно вспоминает отца. Да, она тоже скучает. Но совсем не так, как Брэди. Он говорил, что от него будто часть отделилась и осталась там, на Кинкоу, а ее место заняла тоска, тягучая, щемящая. У нее для этой тоски отдельный уголок в сердце, где она свернулась почти незаметно, неслышно и изредка напоминает о себе, сжимаясь в ноющий комок. Просто убедись, что это то, чего ты хочешь. Она не сомневалась, не раздумывала — на все это у нее было достаточно времени до разговора с ним. Она просто знала, что не успокоится, пока не увидит Брэди снова. Пока не скажет ему то, что так хочет сказать. Та самая жажда сердца и души. Она не могла это усмирить — и больше не хотела. И отец принял ее решение. Без восторга, с явным усилием — но принял. Микейла благодарна ему за это. Микейла никогда не признается, как сильно боялась, что он ее не отпустит. — Знаешь, — говорит Брэди, вырывая ее из раздумий, — наверное, дело в том, что мы ни разу не были так долго вдалеке друг от друга. Даже когда он отправился в тот летний лагерь. — Бумер ездил один в летний лагерь? — Ага. Нам было двенадцать. — Сложно поверить. Мне казалось, вы даже в ванную друг без друга не ходите. Она шутит, понятное дело, и Брэди улыбается вместе с ней, но улыбка эта тут же исчезает, уступив место прежней печальной отрешенности. — Мы серьезно поссорились тогда. Он хотел ехать, а я нет. Не люблю лагеря, — он морщится. — В школе от задир хотя бы можно спрятаться или сбежать. А там не сбежишь. Все равно придется возвращаться. Но Бумер думал, что в этот раз все будет иначе, — лицо его искажает кривоватая, почти болезненная усмешка. — Не было. Все оказалось еще хуже. Внутри что-то необъяснимо напрягается, холодеет. — Хуже? — Он познакомился там с парой ребят… и они приняли его в свою компанию. Были с ним дружелюбны. Он был счастлив. Думал, что наконец-то завел крутых приятелей. А они… — Брэди прикрывает глаза, подбираясь к самому неприятному. — Что? — спрашивает тихо Микейла. — Что они сделали? — Там рядом был лес. А в этом лесу — хижина, что-то вроде сторожки. Они заманили его туда поздно вечером и заперли. Он провел там почти всю ночь, пока его не нашли и не выпустили. Сказал, что ему никогда не было так страшно, как тогда… Брэди говорит почти монотонно, но на лице его так живо написана застарелая боль из-за того, что пришлось перенести его брату, что в сердце словно сотня тонких игл вонзается. — Но это еще не все, — продолжает он. — Когда Бумер спросил у них, зачем они это сделали… они просто рассмеялись ему в лицо. Сказали, что он жалкий трус. И что только полный идиот будет дружить с ним. Микейла находит его руку своей, мягко сжав — он сразу сжимает в ответ. — Мне очень жаль, — говорит она, медленно вырисовывая большим пальцем круги на теплой коже. Эта короткая фраза даже близко не описывает бушующую внутри бурю. Что она вообще, в сущности, знала об их прошлом в Чикаго? Жили с тетей и дядей, ходили в школу, развлекались… Дальше и расспрашивать не пыталась. Не считала нужным. Сколько же подобных неприглядных историй было в их жизни? Сколько раз над ними так издевались, обзывая и смеясь — а может, и не только? Почему их никто не пытался защитить? Почему они сами не пытались защититься? Конечно, ей не понять. На Кинкоу тоже были задиры, но ни один из них в здравом уме не стал бы нарываться на гнев ее отца. Да и сама она вполне могла за себя постоять. А теперь она слушает рассказ Брэди о том, как его брата жестоко унизили в летнем лагере, и совершенно не знает, что сказать в ответ, кроме банальных слов сочувствия. А теперь у нее внутри горько-жгучий огненный шар в бархатных лепестках нежности, и от всего этого она дышать не может. Брэди откровенен до мучительного комка в горле, до тянущей боли в груди. Микейла даже думать не хочет, чего ему такая откровенность стоит. — Он вернулся через два дня. Попросил тетю Нэнси забрать его оттуда. И первое время даже не мог говорить о том, что с ним случилось. Но потом все-таки рассказал мне, — Брэди опять прикрывает глаза. — Я чувствовал себя ужасно. Я должен был поехать с ним. Я бы заметил, что с этими парнями что-то не так. Я бы предотвратил все это. А если бы и нет, мы прошли бы через это вместе. Как всегда. — Ты не мог знать, что все так сложится, — меньшее, что она может сказать. И если честно, не менее банальное, чем «мне очень жаль». Но если это поможет, если успокоит его… Брэди словно ее не слышит. — Я бросил его, Кей, — голос его срывается. — И вот теперь я бросил его снова… Микейле хочется встряхнуть его, накричать, переубедить. Микейле хочется обнимать его, пока руки не устанут. Микейле хочется забраться к нему на колени и сцеловывать, сцеловывать с его губ весь этот вздор слово за словом — чтобы обо всем на свете позабыл, чтобы даже думать больше не смел о том, чтобы винить себя. — Вовсе нет, — она дотягивается свободной рукой до его щеки, заставляя повернуть голову и взглянуть на нее. — Послушай, мы с ним поговорили перед тем, как я отправилась сюда, и знаешь, что он мне сказал? — Что? — Что у него, конечно, много прекрасных качеств, — сердце замирает, когда губы Брэди трогает слабый огонек усмешки, а взгляд плещет теплом, — но вряд ли ему хватило бы силы воли поступить так же. Покинуть остров, чтобы измениться, повзрослеть. Стать лучшим королем, — Микейла отчетливо видит перед собой точно такое же лицо Бумера и всю уверенность, всю нежность, весь огонь души вкладывает в следующие слова. — Он гордится тобой, Брэди. И верит в тебя. Она не может не улыбаться, потому что и на его лице появляется долгожданная улыбка. Она не может не улыбаться, потому что физически чувствует его облегчение. — Спасибо, Кей, — он притягивает ее к себе, стискивает до сладких судорог крепко, согревает дыханием шею. — Спасибо, что ты здесь. Она отстраняется, смотрит в шоколадные глаза долго-долго, спускается пальцами по щеке, нежно очерчивает губы. А затем так же нежно накрывает их своими. Он лишь выдыхает, сжимая ее еще крепче, когда она слегка прикусывает нижнюю, чтобы мягко скользнуть языком внутрь. — Приглядывай там за ним, ладно? — Постараюсь.