Осень в Чикаго

— Это что, моя рубашка? — А ты имеешь что-то против? — Микейла приподнимает бровь, как всегда, выбивая весь воздух из легких одним изгибом маняще розовых губ, и плотнее запахивает свой необычный наряд на груди. Не вздохнуть. Не отвести глаз. Он даже думать связно сейчас не способен, господибожезачто. Все его мысли начинаются и заканчиваются клетчатой тканью, едва прикрывающей ее бедра. Рубашка как рубашка. Самого обыкновенного серого цвета. Даже не его любимая. Но только не на ней. Словно бы она автоматически делает ослепительно прекрасным все, к чему прикасается. и вот эта стена тоже определенно станет прекраснее, если вжать ее туда прямо сейчас… — Брэди? — ее голос пробивается сквозь шумящую в ушах кровь. — Все в порядке? Он удерживается, чтобы не встряхнуть головой: его поведение достаточно странное и без этого. как она вообще может ожидать внятного ответа, стоя перед ним в таком виде? — Да. Нет. То есть… — Брэди откашливается и тут же меняет тему, показав ей пакет, который держит в руках. — Я тут купил кое-что на завтрак. Хотел сделать тебе сюрприз, если честно… но она его опередила с завидным преимуществом, никаких сомнений. — Ты хотел удивить меня завтраком в постель? — Эй, — он поднимает руки будто бы в защитном жесте, — это же так романтично! Но раз ты уже встала… — Мы можем приготовить его вместе, — она вновь улыбается с выбивающим дух очарованием, теребя пуговицы рубашки — чертовы незастегнутые пуговицы. — Думаю, это будет не менее романтично. — Да, — подхватывает Брэди, — именно это я и хотел предложить. Микейла одаривает его еще одной улыбкой и, развернувшись, идет на кухню. Он идет следом, очень стараясь не думать о том, что под этой рубашкой у нее, скорее всего, ничего больше и нет. На самом деле ему до сих пор не верится, что все это реально. Что это не зыбкий сон, не очередная глупая фантазия, не особо изощренная галлюцинация, порожденная его изнемогающим от любви мозгом. Что она действительно преодолела все это расстояние, чтобы быть с ним, что стояла в дверях, говоря свое «Я остаюсь», что они целовались почти до боли в губах, занимались любовью прямо на этом самом кухонном подоконнике, а потом и в спальне, захлебываясь, теряясь друг в друге, а после лежали в обнимку и не могли наговориться, не могли отпустить… На самом деле ему до сих пор кажется: дотронься до нее — и она рассыпется, развеется невесомой дымкой, оставив его в одиночестве. Но это реально. Это так до дрожи реально, что у него нет слов — один ворох бессвязных эмоций, которые он не может и не пытается как-то осмыслить. Микейла Макула у него на кухне в одной только его чертовой рубашке. Картина, которая почти наверняка возникала в воображении всех свободных парней на Кинкоу. Но их мечты так и останутся лишь мечтами. В то время как ему приходится справляться с этим неимоверно соблазнительным зрелищем на самом деле. Наблюдать, как рубашка как бы невзначай слегка задирается, когда она тянется за чем-то на верхней полке, ловить на себе ее мимолетные, скользящие взгляды на грани игривой нежности и с размаху обжигающего возьми меня здесь и сейчас, встречать неизменно мягкие, обворожительные улыбки. Завтрак. Нужно сосредоточиться на завтраке. Но шансов не остается, когда Микейла в очередной раз подходит, замирает так парализующе, так провокационно близко — а затем вдруг обнимает его со спины. И в голове ни одного приличного слова, и честно говоря, ни одной приличной мысли тоже, потому что ее ладони теплые и нежные на его животе, и почти оголенное бедро касается его бедра, а дыхание где-то возле затылка, и чертчертчерт… Испытание похлеще того, которое когда-то пришлось проходить им с Бумером. Тот тест он выдержал. Этот однозначно завалит. Она тем временем признается тихо: — Я так ужасно соскучилась, — и все так же нежно прижимается губами к его щеке. Жарко. Как же жарко. Нужно срочно избавиться от футболки. Желательно ее руками. Параллельно сняв и с нее эту трижды клятую рубашку. А потом усадить ее на стол, закинуть эти возмутительно длинные ноги себе на талию, и… — Брэди? — ее голос вновь прорезает оглушительную пульсацию в ушах. — С тобой точно все в порядке? — Ты специально это делаешь, да? — выдыхает он, разворачиваясь к ней. — Что? — удивляется она. — Дразнишь меня, — Брэди уже сдерживаться и не пытается, опуская руки ей на талию, касаясь все еще незастегнутых пуговиц. — Это просто пытка, Кей. Ты даже не представляешь… Она не дает ему договорить, и он — ах так! — целует ее в ответ практически сразу же, вжимает в себя, задирает проклятую рубаху, скользя ладонями по бедрам. Она обхватывает его за шею, прижимается горячим, готовым телом, и он совершенно шалеет от ее губ, от ее запаха, от ее — и собственного — напора, он весь будто сплошной открытый огонь, будто оголенный провод: каждое прикосновение — разряд тока. — Знаешь что, — бормочет он, подхватывая ее и усаживая на стол, — я не против, чтобы ты надевала мои рубашки. Я совсем не против. Носи только их. Всегда. Я серьезно. Она улыбается в его губы и легко стряхивает клетчатую ткань с изящных плеч, заставляя ощутить жар ее шелковистой кожи и восхитительную твердость сосков. А затем делает такое бесстыдное движение бедрами навстречу, что он окончательно перестает осознавать реальность. О завтраке оба, естественно, забывают напрочь.