Осень в Чикаго

— Тебе необязательно прятаться, ты же знаешь? Его обдает жаром до кончиков пальцев, сердце начинает колотиться так, будто вот-вот проломит грудную клетку и вылезет из нее, как какой-нибудь Чужой. — Что? Нет, я не прячусь, я… — ему кажется — на ничтожное мгновение — что они снова там, на Кинкоу, что он вновь безнадежно, безрассудно влюбленный, а она неприступная, непостижимая, недосягаемая. И скажи он что-нибудь не то — она разозлится, накричит. Оттолкнет. Но Микейла улыбается так ярко, совершенно обезоруживающе, и все его страхи тонут, растворяются без остатка в янтарном сиянии ее глаз. — Если хотел полюбоваться моими тренировками, мог бы просто попросить. — И ты бы разрешила? в прежние времена на это не стоило и надеяться. — Даже не знаю, — Микейла притворно задумывается. — Разрешить ли моему парню, — она многозначительно выделяет это слово, — посмотреть, как я тренируюсь? Янтарную глубину прорезают шаловливые искорки, и от этого ее взгляда щеки вспыхивают помимо воли. Все никак не привыкнуть. Все никак не уложить в голове, что это правда происходит. — Просто не хотел тебе мешать, — бормочет Брэди, опуская глаза. — Ты не мешаешь, — от прикосновения ее пальцев к подбородку его словно бьет током: небольшим, но ощутимым разрядом, который сбегает по шее к плечам и ниже, когда она берет обе его руки и мягко, надежно сжимает. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня. Особенно вот так, как сейчас. Будто видишь во мне целые вселенные, о которых я не знаю, — ее дыхание щекочет губы. — Будто я весь мир для тебя. Так и есть. Так было, когда он впервые увидел ее. Так было, когда она раз за разом превращала в пыль его надежды своими отказами. Так было, когда каждое слово того проклятого разговора с Кендис втыкалось в его сердце раскаленным ножом. Так было, когда она прижималась к нему всем телом, чтобы залечить эти раны своими отчаянными поцелуями и исступленными ласками. Так осталось сейчас, когда ее руки завораживающе нежные в его руках, а горячий, чуть влажный лоб касается его лба, когда их дыхания — почти единое целое. Немыслимая, невозможная, умопомрачительная. Пахнущая летом и морем в этом неумолимом царстве осени. Брэди уже хочет накрыть ее губы своими, но Микейла не дается, отстраняется, не выпуская, впрочем, его рук. — Может, присоединишься? — спрашивает непринужденно. — Я? — удивляется он. — Шутишь, что ли? — кому, как не ей, знать, что бои никогда не были его сильной стороной. Тем более драться с ней… пусть даже и не по-настоящему… слишком большая вероятность, что он сдастся сразу же. — Так боишься, что проиграешь? — Да ладно, Кей. Мы оба знаем, что победа будет за тобой. — А я тебе поддамся, — шепчет Микейла почти возле самого его уха, и кчертувсе: когда она так откровенно с ним заигрывает, его мозг отключается моментально, превращаясь в подобие мороженого, плавящегося на ярком солнце. Щеки вновь опаляет жаркой волной. — Серьезно? — Давай, Брэди, — она снова сжимает его руки и тянет за собой на площадку. — Будет весело. И он идет безропотно, совершенно околдованный, покоренный ею. Он не может ей отказать, никогда не может, черт побери. Ни в чем. Неотразимая. Впрочем, все оказывается совсем не так ужасно. Ему удается продержаться против нее гораздо дольше, чем он рассчитывал. И даже вспомнить парочку защитных приемов, которые она показывала им с Бумером еще там, на Кинкоу. Она в ответ награждает его ободряющей улыбкой. Но в конце концов ее опыт и умения все же берут свое. Брэди и охнуть не успевает, как ощутимо — но не очень больно — ударяется спиной о твердую поверхность, а Микейла оказывается сверху, практически оседлав его. — Я же говорил, — он прикрывает глаза, пытаясь отдышаться. — Ты всегда побеждаешь. Не то чтобы я был против… — его руки находят ее бедра, поглаживая, и ее улыбка становится откровенно дерзкой. — Ты чертовски горячая в таком положении. ты всегда чертовски горячая. — Ты тоже был не так уж плох, — ее ладони ложатся на грудь. — Тебе определенно нужно тренироваться со мной чаще. — Если все тренировки будут так заканчиваться… — Брэди поднимает руки ей на поясницу, и Микейла тихонько выдыхает, изгибаясь под ласкающими движениями его пальцев. — Посмотрим, — шепчет она, а затем наклоняется к нему и наконец-то целует. Неизвестно, что тому причиной — разгоряченность после спарринга или то, что они находятся в общественном месте — но только этот поцелуй ощущается абсолютно иначе. От каждого слияния губ, от каждого соприкосновения языков тело будто молнией прошивает, мини-разряды вновь покалывают, почти обжигают кожу. Он особенно не торопится, старается скользить по ее губам своими как можно более ласково, чувственно, одновременно продолжая поглаживать бедра, талию, перебираясь на спину. От такой неприкрытой нежности она постепенно расслабляется в его руках, тает, размягчается, как сливочное масло, возвращая ее с лихвой. …и тогда ему в голову приходит смелая, шальная мысль. И в следующее мгновение он резко переворачивает их так, что теперь уже она оказывается лежащей на спине, а он нависает над ней. — Не очень честный прием, — выдыхает она. Брэди сам теперь улыбается не менее дерзко, любуясь ее растрепанными волосами, выбившимися из прически, и разрумянившимися щеками. Совершенная. — Когда ты ходишь по кухне в одной моей рубашке — вот это нечестный прием, — он заводит ей руки над головой. — А я просто забираю свое. Это неожиданное ощущение власти над ней крышу сносит на раз-два-три, бурлит в крови жарким дурманом. Ни один алкоголь не смог бы дать подобного эффекта — не то чтобы он пробовал, но абсолютно уверен. Ее губы чудесного, нежнейшего, пленительного розового цвета. Из-за их поцелуев они приобрели легкий оттенок алого, став похожими на лепестки каких-то экзотических цветов. Склонившись, Брэди неторопливо обводит их кончиком языка и тут же отстраняется. — Вот на что это похоже, Микейла, — он обхватывает ее нижнюю губу своими и снова ловко уходит от всех ее попыток поймать их. — Вот что ты делаешь со мной, — оставляет дразнящие поцелуи на ее скулах, подбородке, трется носом о шею. Собирает языком капельки пота, целует горячее биение пульса, и она прогибается навстречу мгновенно, подставляясь его незатейливым ласкам. Дойдя до границы, четко обозначенной тканью ее спортивного топа, Брэди высвобождает одну руку, чтобы неспешно очертить контуры ее груди. Жаль, что нельзя снять с нее все это здесь и сейчас — тогда можно было бы отыграться по полной программе. Рот сам собой наполняется слюной, а пах отзывается тягучей сладкой болью при воспоминании о бархате чувствительной кожи под губами, о нежных аккуратных сосках, о ее особенно протяжном стоне, когда он по очереди перекатывает их на языке, чуть прикусывая… Пока он погружен в фантазии, она успевает освободиться. Сразу же хватает его лицо, притягивая к себе, и впивается в губы так жадно и отчаянно, что все мысли тотчас сгорают под этим напором. Ничего, успевает подумать Брэди, впереди еще достаточно возможностей ей отомстить. И возможно, ему действительно стоит тренироваться с ней чаще.