Осень в Чикаго

Here in the dark inside the hole in my heart I'm fighting all of my demons try to tear me apart. And I'm still not sure what you ever saw in me… © TIX — Fallen Angel

Микейла Макула никогда не паникует. Микейла Макула за долгие годы жизни на Кинкоу привыкла к любому безумию. Она всегда спокойна. Она собрана и решительна. Даже отец порой удивляется ее выдержке. Ей кажется, она готова абсолютно ко всему. Ей кажется, ее ничто на свете испугать не способно. Ей кажется, мир бьется в осколки, когда ее будит посреди ночи жуткий пронзительный крик. Когда она видит болезненно искаженное во сне лицо человека, ради которого оставила дом и семью. Он мечется, словно в припадке, всхлипывает, умоляет кого-то остановиться. Не реагирует ни на прикосновения, ни на зов, лишь сжимается в комок и дрожит всем телом, и у нее ледяная петля страха на шее затягивается, обжигает стальным холодом позвоночник: с ним не случалось такого раньше, ни разу не случалось. Ни здесь, ни на Кинкоу. …или случалось, но он просто ей не рассказывал? Неважно, новой ледяной волной врезается в берег сознания, это сейчас неважно, нужно же что-то сделать, нужно его разбудить, срочно. И она вцепляется в его плечи, встряхивает, зовет — голос звенит и почти срывается — и он наконец-то слышит, рвется навстречу, широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух так, словно его только что душили. — Все хорошо, — шепчет Микейла: других слов на ум отчего-то не приходит. — Все хорошо, — тянется, касается, гладит, кожей ощущает непривычные холод и влагу. Легонько выдыхает — мир заново собирается из осколков. Его до сих пор трясет мелкой дрожью, а ресницы поблескивают от слез, которые ей отчего-то хочется сцеловать. Она скользит пальцами к его затылку — обычно мягкие темные волосы слиплись от пота. Ладони у него такие же холодные и влажные, когда осторожно ложатся ей на талию. — Я не могу… — каждый вздох ему словно бы физическую боль причиняет. — Не могу… — Не можешь что? — Стать хорошим королем… — бормочет он. — Рондо был прав… Они все были правы… Микейла это имя уже ненавидит. У Микейлы оно в груди мерзкой тяжестью набухает, стынет металлом на языке. — Тебе снился Рондо? — она — видят боги — старается, чтобы ее голос звучал как можно более спокойно. — Что он с тобой делал? — То же, что и всегда, — лицо Брэди полосует мучительное подобие усмешки. Он сползает с кровати и садится на край, вцепившись в голову руками. — Я такой идиот, Кей. Как я вообще мог думать, что у меня получится? Он весь — стылая бездна отчаяния. Он весь — струна, упорно звенящая нотой горечи. Он весь — близкий, но такой далекий, окруженный кромешной тьмой. Стоящий на краю пропасти, которая вот-вот с готовностью его поглотит. И Микейла снова тянется к нему, чтобы удержать, чтобы прогнать эту тьму. Она не даст ей забрать его. — Ты не был плохим королем, Брэди, — она обхватывает его за плечи, мягко трется носом о щеку, прислоняется лбом к все еще влажному виску. — Ты только учился. Ты и сейчас учишься. Он лишь судорожно мотает головой, отстраняясь. — Ты ничего не знаешь… — Так расскажи, — ее тон — идеальное сплетение ласки и настойчивости. Выверенное до деталей. Она хочет знать — но не хочет давить. И он рассказывает. Кусая губы, теряя слова в обрывках дыхания, жмурясь и морщась, словно бы от раны кровоточащей, незаживающей. Он рассказывает, и с каждым его словом она все больше жалеет, что рядом нет ее любимого мачете. С каждым его словом огненный шторм внутри разрастается, дышать не дает, сжигая вены. Он рассказывает, как их — странных, неловких, выделявшихся своим поразительным для близнецов различием — недолюбливали, сторонились. Как не упускали ни одного шанса посмеяться над ними и придумывали им обидные прозвища. Как упорно не хотели брать в спортивные команды и выбирали, только чтобы от всей души пошвыряться в них мячами в вышибалах. Как постоянно избивали и подвешивали на шкафчики со спущенными штанами. Как скрепляли их друг с другом одеждой, прятали их вещи, как унижали день за днем. Он говорит и говорит, словно что-то прорвало внутри, словно он никак остановиться не может. — Я был таким жалким, — признается с очередным дрожащим выдохом. — Рондо избивал Бума у меня на глазах, а я ничего не мог сделать. Не мог защитить ни его, ни себя. Я был слишком слаб. Всегда, — он сглатывает. — Даже когда твой отец пришел за нами, мы в очередной раз болтались на шкафчиках. У Рондо в тот день оказалось хорошее настроение. Это имя звучит уже слишком часто. Это имя раскаленной лавой в груди клокочет, пылает смертоносным пламенем, обжигая горло, вызывая неконтролируемое желание переломать его обладателю все конечности. Чтобы успокоиться, Микейла сплетает пальцы Брэди со своими, свободной рукой медленно очерчивает узоры выступающих вен на его предплечье. У него кожа такая бледная, что кажется светящейся. Он почти вздрагивает от ее прикосновений, но руки не отнимает. — Я был неудачником, Кей. Чертовым провалом по всем фронтам. И когда мы прибыли на Кинкоу, ничего не изменилось. Мы чуть не уничтожили остров в первый же день. Мы только и делали, что вляпывались в неприятности. Я даже не считал, сколько из них случалось по моей вине. Я потерял тот медальон, я вызвал зомби-апокалипсис, из-за меня в Бумера вселился кровожадный призрак, из-за меня он чуть не погиб в жерле вулкана… Я не сдавался, я надеялся, что у меня все-таки получится, что просто нужно время, но наступал следующий день, и я опять делал все не так. Раз за разом, — его голос надламывается. — Меня, наверное, все на острове ненавидят… У него боль бескрайним океаном в зрачках плещется, изгибает губы уродливой трещиной, свинцовой глыбой давит на плечи. Окутывает его, как черный дым, стекает по их переплетенным пальцам, пронзает сотней электрических разрядов — и еще глубже, сильнее, до слез, до потери дыхания. как он носил в себе эту боль столько лет? как она этого не замечала? Правда солью жжет веки. Не замечала, потому что и не удосуживалась вглядеться. Не замечала, потому что слишком привыкла видеть в нем надоедливого придурка. Не замечала, потому что даже не задумывалась, что может скрываться за таким поведением. У нее перед глазами как наяву все ее язвительные выпады в его сторону, все слова обидные и резкие, все отказы, которые она и не старалась сделать хотя бы минимально вежливыми. Тогда она всего лишь была разочарована, что они оказались не теми королями из легенд, в которых она привыкла верить. Тогда она всего лишь раздражалась от их постоянных глупых выходок. И его не менее глупых попыток флиртовать. Теперь беззаботного смешливого мальчишку боль и бессилие поглощают у нее на глазах. Теперь осознание разрывает ее, выжигает изнутри, как лесной пожар. А он ее ни в чем не обвиняет. А он по-прежнему не выпускает ее руки, периодически сжимая пальцы, будто она его единственный шанс удержаться. А он даже не вспоминает, кажется, как она угрожала ему. Как в сердцах называла его худшим человеком на острове. Как тайком делала за них с Бумером всю их работу вместе с отцом и старейшинами и чуть ли не хвасталась этим ему в лицо. Как колебалась в ответ на те злополучные слова Кендис. Микейла жмурится и пылающий ком в горле глотает, стискивая его пальцы в ответ. чем она была лучше всех этих задир? — И они правы, — его болезненно хриплый голос выводит из оцепенения. — Я не принес ничего, кроме проблем. Я всех подвел. И даже после этого предпочел просто сбежать, бросив своего брата и свой народ, — Брэди выпускает ее руку и снова яростно вцепляется в свои волосы, застывшим взглядом уставившись в пол. — Я безнадежен. Я всего лишь глупый мальчишка, получивший шанс, которого не заслуживал. Кинкоу будет лучше без меня. Может, даже тебе будет лучше без меня… — Что? — очень тихо спрашивает она, подняв голову. — Я не тот, кто тебе нужен, Кей. Я трус и слабак. Я просто ходячая катастрофа. Я только и делал, что портил тебе жизнь своим глупым флиртом. Я всегда все порчу. Я тебя не заслуживаю… Я… Микейла его в одно мгновение обрывает. Микейла на него налетает так, что чуть на кровать не опрокидывает, всем телом льнет и целует-целует-целует, неистово, горячо, и он словно в противовес собственным словам прижимает ближе, сильнее, раскрывая губы навстречу; она тотчас проникает языком внутрь, вылизывает его рот в исступленном желании каждое из этих слов смести, стереть, уничтожить. — Не смей… — выдыхает, как только находит в себе силы прервать это безумие. — Не смей так говорить… Не смей даже думать об этом, слышишь? Смотрит на его растрепанные волосы, длинные темные ресницы, припухшие губы, все еще приоткрытые в каком-то детском, наивном изумлении, глаза, блестящие завороженно и беззащитно, и умирает от нежности, невозможной, безмерной, рвущей на части — откуда только вся она взялась, как в ней уместилась? — Но… — начинает он, и Микейла мягко прикладывает палец к его губам. — Я расскажу тебе одну историю, Брэди. О парне, которого я когда-то встретила, — он напрягается мгновенно, ощутимо; она с такой же мягкой улыбкой обводит пальцами край его нижней губы, нежно скользит к уголкам, поглаживает по щеке в такт своим словам. —На первый взгляд в нем не было ничего особенного. Могло даже показаться, что он просто придурок, который вряд ли что-то способен воспринимать всерьез. Но на самом деле это была лишь маска, за которой он предпочитал прятаться, потому что боялся, что мир не примет его таким, какой он есть. Стоило присмотреться, стоило узнать его получше — и он начинал притягивать сильнее любого магнита. Брэди все еще моргает недоуменно, не сводя с нее взгляда, а она продолжает: — Однажды он залез на скалу высотой в двести футов, чтобы спасти меня. Он много лет шел на безумные поступки, только чтобы защитить своего брата от публичного позора. Он стал героем под прикрытием, потому что не мог позволить своему злому кузену отбирать деньги у народа. Хотя они с братом были на мели, и эти деньги были им действительно нужны. Он отправился в улей Вака-Вака, рискуя жизнью, чтобы добыть для меня лекарство. Когда человек, который годами унижал его, сам оказался в таком положении, он посмотрел на него и сказал «Мы должны ему помочь. Мы короли, а не задиры». Он совершал много ошибок, но всегда признавал, что был неправ. И всегда старался исправить то, что натворил. Он слушает, замерев. Он, кажется, почти и не дышит. Он будто не верит, что все это — о нем, будто просто боится в это поверить. Микейла берет его лицо в ладони, смотрит прямо в глаза. — Этот парень мог рассмешить меня, как никто другой. Он всегда дарил мне самые оригинальные подарки, — она снова улыбается: любая на ее месте восторгалась бы дорогими украшениями, а она предпочитает светящийся в темноте браслет из коробки с хлопьями. — Он любил меня больше всего на свете, больше самой жизни, любил, несмотря на всю боль, что я ему причинила, — на последних словах голос срывается в дрожь, и он замечает, тянется к ее щеке в ответ, осторожно убирает волосы с лица. — Кей, я… — Ты, — шепчет она, — это всегда был ты. Только ты. Ты — все, что мне нужно, Брэди. Он слегка хмурится, едва заметно мотает головой, и ей вновь отчаянно хочется разорвать Рондо на кусочки. — Но что если я не смогу… — Сможешь, — говорит Микейла твердо; рука ее соскальзывает ниже, ложится ему на грудь. — У тебя сердце истинного короля и настоящего героя. Ты все сможешь, если только захочешь, Брэди. Если поверишь в себя. Она чуть поглаживает теплую кожу, и сердце его тотчас начинает стучать чаще. Ей кажется, оно бьется прямо в ее ладони. — А если ты сам не веришь, — добавляет она решительно, — я буду верить за тебя. За нас обоих. И этого хватает, чтобы их губы яростно столкнулись уже в следующее мгновение. Он с силой притягивает ее за затылок, стискивает, вжимает в себя; она отвечает так же упоенно, обхватывая его за шею и зарываясь пальцами в волосы. Он нежен ненасытно, он сумасшедше жаден до каждого слияния губ, сплетения языков, абсолютного соединения тел, до того, чтобы оставить как можно больше жарких узоров на ее покорно отзывающейся мурашками коже. Он припадает к ней, будто к самому желанному, самому долгожданному источнику воды, и никак не в силах утолить свою жажду. И она целует его в ответ, как в первый и последний раз, отдает и берет все, что только может, и внутри все сводит сладко-сладко, и прерываться не хочется даже, чтобы вздохнуть. — Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной, — шепчет он после, осыпая короткими поцелуями ее скулы. — Прости, что так расклеился… Они все не размыкают объятий. Они утопают друг в друге с головой и всплывать не хотят, ловят каждый вздох, теряются в прикосновениях. Прямо как в ее первую ночь здесь, когда они лежали на этой самой кровати, опьяненные долгожданной близостью, и точно так же не могли оторваться друг от друга. — Не надо, — выдыхает она. — Если кто и должен просить прощения, то это я. Он снова чуть хмурится. — Кей, я же говорил… — Нет, — настаивает Микейла. — Я вела себя с тобой слишком жестко. Я понятия не имела, через что ты прошел, и даже не пыталась быть снисходительнее. Черт, я как-то стукнула тебя костылем! — Слушай… — теперь его очередь прервать ее прикосновением пальца к губам. — Забудь об этом. Все нормально, правда, — в глазах его вместо безнадежной тьмы наконец-то знакомое золотисто-шоколадное сияние. — Ты же знаешь, я никогда не могу долго на тебя злиться. Она выдыхает опять, подавшись вперед — лоб ко лбу. — Иногда я думаю, что это я тебя не заслуживаю, — признается тихо. — Ну вот уж это точно ерунда, — он прижимает ее руку к щеке, зацеловывает ладонь, кончики пальцев, и Микейла жмурится, закусывая губу от удовольствия. — Я люблю тебя, Кей. Я любил тебя с того момента, как впервые увидел. Ты — все для меня, — взгляд его становится более серьезным. — И я тебя больше не подведу. Я буду работать над собой. Я стану тем королем, которого Кинкоу заслуживает. Я буду стараться, обещаю.  — Такой настрой мне нравится больше, — шепчет она с легкой, ласковой усмешкой. Он улыбается почти по-прежнему, задорно, лучисто, и увлекает ее в очередной поцелуй, параллельно спуская лямки тонкой ночнушки с плеч. Микейла подталкивает его в грудь, опрокидывая на постель, и поудобнее устраивается на его бедрах. Она тоже будет стараться. И, пожалуй, начнет прямо сейчас.