Мертвая невеста

Алексей Алексеевич не любил деньги, но, как ни странно, обожал роскошь. Он не умел и не хотел обращаться со своими накоплениями, часто спускал всю наличность в карты. Но удача словно была послана ему свыше, вела его, как слепца, своей твердой рукой. В конце концов, его состояние можно было растратить, только если покупать по особняку ежегодно. Деньги его достигли того самого желанного объема, что преумножались сами по себе. Отец Алексея Алексеевича когда-то очень выгодно вложился в производство тканей, купил завод, открыл магазин в Москве и Архангельске. И именно портовый город помог ему преумножить семейное богатство. Перепродажа и копирование заморских тканей помогли наладить собственный заводик. Теперь же Савин-младший обладал лавками на Невском (что были для горожан попроще и победнее), и элитным ателье на Садовой (для клиентов побогаче). В свое время обаяние и красота молодого барона оставила его в фаворе у князей императорской крови, что подарило возможность рекламы в самом высшем свете. Сложно было найти полотно ткани в Санкт-Петербурге, не прошедшее через Савинские руки. Ткани были его славой, но отнюдь не основным доходом. Тысячи крепостных на юге империи тянули ярмо его роскоши. Барон хорошо поработал в начале 20-х, и теперь считал, что заслужил отдых. Раньше он с легкостью мог сказать, чей камзол сшит из его ткани, или откуда привезли туалеты той или иной дамы. Теперь же он добровольно отбросил весь опыт и занимался лишь своим гардеробом. Все дела отошли в руки множества помощников и управляющих, он сам лишь подписывал и ставил печати. Печаль и скука наполнили его будни. Вечера он проводил в гостях, утро — в сборах и туалетах, а вот дни его тянулись как нельзя долго. Днем не сходишь в театр или оперу. Весь его досуг сводился к поездкам в гости. Но мужчины его статуса обычно заняты до вечера, а к женщинам заезжать не очень прилично. Лишь одна его подруга не боялась пересудов и скучала в равной степени. Анна Францевна не занималась детьми или хозяйством, она не любила читать и дни свои проводила в разговорах с горничными и поездках к подругам. Муж ее мало кому позволял появляться на пороге их дома, однако Савин входил в этот узкий круг. Но все это было лишь потому, что князь Шульгин прекрасно понимал, что Анна вовсе не интересна барону, а он ей. Что тот приезжает от скуки, безделья и непонятного Дмитрию Ивановичу любовного горя. Савин действительно пережил душевный разлом, но делиться чувствами ни с кем не спешил. Поговаривали, что разбитое сердце и стало причиной его отхода от дел. Еще Алексей Алексеевич любил ходить на выставки. Он толком ничего не понимал в искусстве, но очень уж нравилось ему делать вид, что понимал. Заложив руки за спину, он медленно блуждал по коридорам галерей, то и дело вздыхал, неразборчиво комментировал и качал головой. Картины его не привлекали, но скуку не навевали, а наоборот, наводили на мысли. Он блуждал по своему разуму также, как и по злополучным пыльным коридорам. А в обществе слыл великим ценителем искусства и обладателем зоркого глаза, опытного на распознавание шедевров. Но больше всего он, пожалуй, любил театр. Именно здесь он раскрывал свою душу и сердце. Барону нравились шуршащие бархатные портьеры, закрытые ложи, скрип половиц сцены и тысячи свечей под потолком. Что-то магическое таилось в глубинах за занавесом, и выходило наружу с перерывами на антракт. В дни посещения театра он надевал свой лучший фрак, усердно причесывался, задумчиво курил сигару и просил натереть его трость воском. Оказавшись в своей любимой ложе, он тут же доставал позолоченный бинокль, сверялся с карманными часами и первым делом осматривал публику. Его часто занимала императорская ложа, там кружили императорские дочери, великие князья и заграничные гости. В этот раз Савин выбрал ложу подороже, чтобы впечатлить своих гостей, как думал Борис. Он был уверен, что барон показушничает, выбирая такие востребованные места, Роде же было откровенно плевать на их расположение. Он впервые был в театре, и это место поистине завораживало. Совенок с восторгом рассматривал каждую деталь зала, следил взглядом за медленно появлявшейся публикой, прислушивался к лёгкому гулу толпы и звукам из оркестровой ямы. Была бы его воля, давно бы свесился с балкона, пробежался бы между рядов и завизжал от восторга, но он сидел смирно. Единственным, что его выдавало, были резкие движения головой из стороны в сторону и блестящий в предвкушении взгляд. Борис внутренне умилялся такому поведению Родиона, этой детской непринужденности и ослепленному возбуждению. Барин и сам был в некотором предвкушении: его ждала неизвестная ему постановка и несколько часов наслаждения Родей и его реакцией на обескураживающую новизну ощущений. Между ними пробежала кошка — это прекрасно замечал Алексей Алексеевич и его слуги, но тактично молчали. Видимо, причина была настолько очевидна, что озвучить ее означало прослыть глупцом. Барон вообще не хотел касаться отношений Бориса и Родиона, не обращать внимания на их взаимный холод и не пытался определить кто они друг другу. Барон с первых минут все понял и потом лишь подкрепил свои выводы рассказами Бориса. Внутренне он бы себе никогда не признался, но он жаждал услышать Родиона, его взгляд на происходящее. Однако подобраться к этому еще на вид мальчугану было не так легко. Говорить им было не о чем, да и незачем. В этот раз ставили «Фаворитку» Доницетти, и барон видел в этом что-то зловещее. Он уже слушал эту оперу, и с первых нот она откликалась где-то внутри него зловещей параллелью с его жизнью. По крайней мере, ему так казалось. Несчастная любовь одинакова вне зависимости от декораций. До начала спектакля оставались считанные минуты, по краям побежали мальчики с колпачками. Их главной работой было тушение свечей, и делали они это на удивление ловко. Оркестровая яма замерла в тишине предвкушения, звуки толпы сходили на нет. Родя не удержался, обхватил перила и подался вперед. Портьера на входе в ложу присобралась, и в арке появилась Анна Францевна. В ней чувствовался тонкий вкус и кричащее богатство. Изумрудное платье с открытыми плечами пряталось под большой черной шубой, раскидистая шляпа доходила до плеч, была украшена настоящими розами и перьями. Она взмахнула рукой в белой перчатке, к ней тут же подоспел лакей, подхватил тяжелые меха, взял из ее рук шляпу, и, удерживая в руках ворох блистательных туалетов, неуклюже осведомился о ее пожеланиях. Сложно было усомниться в том, что она умела производить впечатление и правильно управлять представлениями о себе. Савин при виде Шульгиной приветственно встал. Разводя руки в стороны для широкого отеческого жеста. — Добрый вечер, господа. — широко улыбнулась Анна. Родион в ответ кивнул, Борис вымолвил что-то невнятное. — Ах, Аннет, здравствуй! Как? Ты сегодня с нами? — он пошел ей навстречу. — Да, милый Алексей Алексеевич, с вами. Скучно смотреть оперу дважды, к тому же с одного и того же места. — она будто засмущалась своей смелости выбирать ложу по душе. Появление губернаторши стало полной неожиданностью для Савина, и чем-то вовсе несбыточным для Бориса и Родиона. Внутри барина поселилось почтительное восхищение, которое мы обычно испытываем к человеку, который во всем лучше нас. Майский уже начинал сомневаться в реальности этой женщины. Казалось, все она делала безукоризненно и непринужденно. Родион с досадой принял ее присутствие в ложе. В Анне Францевне он видел бессмысленное тупое богатство и заносчивость. Она не была идеальной, она была неживой. Все, что он видел в девушке — неискренность и искусственность, доведенные до автоматизма улыбки и фразы. Она была красивой куклой, заводившейся на ключ. Разве может человек, ни разу не показавший и тени настоящей улыбки, считаться человеком в полном смысле этого слова? — А что же дражайшая Елена Павловна? Неужели отпустила вас? — хитро улыбнулся Савин. Барон умело задавал вопросы, будто уличая Шульгину в чем-то, но она держалась спокойно. Ответы ее звучали так, будто были чем-то простым и очевидным. — Княгиня помирилась с мужем, не хочу нарушать их совместный отдых. Анна прекрасно осознавала, куда стоит бить, чтобы Савин перестал ее так подозрительно допытывать о смене ложи. Барон от этих слов дернулся, кивнул и повернулся к сцене, закончив разговор. Шульгина прошла к свободному месту рядом с Борисом и Родей, заняла его и подозвала лакея. Тот мгновенно достал красивый бинокль и веер. Бинокль был вещью диковинной: будто сделанный из эмали или фарфора, его украшали рисунки соцветий. Длинная ручка была сделана из серебра, сочетаясь с полупарюрой, украшавшей Анну Францевну. — Добрый вечер. — прошептала женщина, обращаясь к Борису. — Рада увидеть вас вновь. — Здравствуйте, Анна Францевна. — прошептал он в ответ. Грянула увертюра, привлекая внимание к началу оперы, занавес остался закрытым. Шульгина распахнула веер, усыпанный рисунками на театральную тематику, опустила веки и взглянула на Бориса как-то по-дьявольски невинно. — Что же, теперь вы знаете мое имя. А, если так, то и мое положение, и предубеждения обо мне. Досадно начинать знакомство, не имея возможности самостоятельно представиться. — Вы слишком категоричны к мнениям о себе. До сих пор я не слышал о вас ничего дурного. — в тон ей ответил Борис. — Значит, вы обо мне спрашивали. — довольно подловила его Шульгина. Борис растерялся от того, как она перекрутила его слова в свою пользу. — Как же я мог не спросить о такой женщине, как вы? — ответил барин, но звучали его слова неумело. Занавес поднялся, зазвучала ария. Анна Францевна приложила бинокль к глазам, взглянула на вышедшего на сцену Фердинанда. Шульгина бы никогда и никому не призналась, но опера вовсе ее не занимала. «Фаворитка» казалась ей надуманной и пустой, она не понимала любовных стенаний главных героев, их нерешительности и понятий чести. Все это было понятным в Испании 16 века, но никак не сейчас. Мораль поменялась, люди поменялись, и она не видела смысла в пересказе старых сказок. Не было в этой опере реальности, хоть одной современной идеи, кроме стенаний. Любовь переоценена, и без нее можно прекрасно прожить. Шульгина переместила свой взор на императорскую ложу. Там не было венценосной четы, что Анна для себя объясняла пошлостью и избитостью сюжета оперы. Император с семьей бы не стал смотреть глупую невыразительную историю. В первом ряду у самых перил ложи сидела семья Великого князя Михаила Павловича. Рядом с парой сидела младшая дочь — Екатерина. Она совсем недавно начала выходить в свет и очень нравилась Шульгиной. Ни для кого не было секретом, что она обожала великих княжон, и очень скучала по двум старшим — Марии и Елизавете, которые не так давно вышли замуж и уехали заграницу. Девушки с любовью называли компаньонку своей второй крестной, а в письмах обращались к ней исключительно «матушка Аннет». Елена Павловна заметила пристальное внимание Шульгиной и взмахнула своим веером в качестве приветствия, Анна Павловна улыбнулась и помахала в ответ. Ее наблюдения с каждой секундой становились все более неприличными, и она поспешила отвести бинокль. Первое положительное впечатление об опере для Родиона спало в первые секунды представления. Чего он совсем не ожидал, так это того, что опера будет полностью на французском. На нем он знал лишь несколько слов, и понять происходящее на сцене в полной мере не мог. Морщинка пролегла между его бровей, он подпер щеку кулаком и приготовился провести следующие несколько часов в скучающем оцепенении. Заметив настроение Роди, барин быстро понял его первопричину и склонился над Совенком, произнося: — Сейчас на сцене Фердинанд, он послушник, который готовился принять постриг. Но его сердце захватила страсть к женщине, и теперь он просит настоятеля отпустить его из монастыря. От этого простого, но такого интимного жеста у Роди закружилась голова. Борис давно не подходил так близко, давно не дышал прямо в щеку, давно не смотрел на него так, как сейчас. Родион с трудом понимал, что барин хотел до него донести, но то и дело кивал, даже не смотря в сторону сцены. Глаза его блуждали по лицу Бориса, тонкой коже его шеи, волосам, касавшимся Родиного плеча. Он изголодался по близости и тихо умирал от внутреннего жара. Воздух вокруг словно раскалился, волнение обострилось до предела. Родя вдруг почувствовал себя как раньше, когда тайком бросал на Майского взгляды и дрожал в волнении и возбуждении от каждого его прикосновения. Борис, ослепленный собственным волнением, не замечал Родиного смятения и старался сосредоточиться на собственных словах и пояснении происходящего на сцене. Совенок манил и пленял своими прозрачными голубыми глазами, заостренным подбородком и прерывистым дыханием. Они сидели рядом, желая друг друга больше всего на свете, но гордость и нерешительность, общественные рамки и приличия заставляли их лишь пожирать друг друга глазами и плавиться под взглядами друг друга. В томном волнении проходили долгие минуты, но антракт будто впустил в помещение воздух. Родион резко подорвался и вышел из ложи, не оглядываясь. Ему нужно было остыть и восстановить собственную неприступность. Борис откинулся на спинку кресла и тяжело вдохнул воздух. Анна Францевна, совершенно неудовлетворенная поведением Бориса во время первого акта, не смогла полностью скрыть недовольство и громко хлопнула веером, закрывая изящный предмет гардероба. Она была уверена, что все свое время барин должен был посвятить разговорам с ней, а не со странного вида господином по соседству. Теперь ее злило и полное отсутствие внимания к собственной персоне, и тот факт, что она до сих пор не знала имени того, с кем танцевала. Но показывать такое недовольство — верх неуместности и отсутствия женской проницательности. — Алексей Алексеевич, не откажетесь от прохладительного напитка? — в ожидании сложив руки, спросила она, будто проигнорировав присутствие Бориса. — Блестящее предложение, моя дорогая Аннет. Савин хлопнул в ладоши, мягко подхватил аккуратную ручку своей подруги и увел ее из ложи. Как только за ними закрылась портьера, он переменил свой доброжелательный тон на менее наигранный и спокойный. — Аннет, чего ты добиваешься? Шульгина избегала смотреть ему в глаза. Она усердно делала непринужденный вид. — Не понимаю, о чем ты, Алексей. — Где Дмитрий Иванович? Как он разрешил тебе ехать одной? — не отступал Савин. — Положим, он не знает, что я в театре. — пожала плечами женщина. Алексей Алексеевич резко остановился, стал напротив Анны и схватил ее за руки ужасно неприличным жестом. — Анна, ты играешь с огнем. Зачем ты впутываешься в это? Не помнишь, что было с поручиком? Не помнишь, как он тебя… — Хватит! — Она вырвала руки из хватки. — Не надо меня поучать! — Я же о тебе забочусь. Зачем тебе Борис? Он простой провинциал, деревенщина. Ну отдай ты его какой-то наивной дурехе, будет тебе счастье. Ну зачем ты сама во всем этом пачкаешься? Он подвел Анну к столику, подал шампанское. — Савин, чего ты от меня хочешь? Мне нравится твой воспитанник. — Я вижу, когда ты врешь, Аннет. — скептично приподнял бровь барон. — Пусть тебе себя не жалко, так его пожалей. Любовь у него есть. — И что же? Я толком ничего и не делаю. Пустое кокетство. — Доиграешься. — Это угроза? — безразлично ответила она, отпивая из фужера. — Призыв к разумности. — Это излишне, mon ami. — она улыбнулась, взглянула исподлобья своим самым обезоруживающим взглядом. Хоть Савин и был старше ее чуть больше, чем на десяток лет, чувства по отношению к Анне он испытывал глубоко отеческие. Впервые он встретил ее на балу совершенно случайно. Глупой купчихе Квятковской кто-то оказал невиданную честь — пригласил на бал к одной уважаемой особе. Старуха не растерялась и притащила с собой племянницу, юную Аннушку. Даже в самом заурядном платье она произвела фурор. Живая, бодрая, общительная, она была до бесконечного обаятельна и хороша собой. Худощавым подростком зашла она в тот вечер в залу, а вышла любимицей публики. И сразу же на нее посыпались предложения посетить пикник, конную прогулку, или чью-то гостиную. Отец же ее не сглупил, потратил все до последней копейки на платья, ленты и шляпки. Анна зацвела как сады в мае. Савин принял свое поражение, но напустил суровое выражение лица, и, всем видом показывая свое неодобрение, повел Шульгину прочь из буфета. Родион и Борис уже сидели на своих местах, и оба выглядели достаточно потеряно. Анна решила воспользоваться некоторым смятением, повисшим в ложе, и обратить внимание Бориса на себя. — Борис, уж простите за фамильярность, не смогла узнать вашего полного имени. Как вам опера? — Ах, простите, я все еще вам не представлен. Борис Григорьевич Майский, помещик. — барин почтительно поцеловал протянутую тут же руку. — Приятно наконец познакомиться, господин Майский. Но вы так и не ответили на мой вопрос. — Она недурна, однако не сказал бы, что она хоть сколько-нибудь хороша, чтобы продержаться дольше одного сезона. — Так вы знаток оперы. Не думала, что вы уже искушенный зритель. — с некоторой лестью в голосе ответила Анна. — Отнюдь, я не так часто посещаю театры. — Борис замялся. Он не хотел так открыто говорить о своем отдалении от светскости. — Мои суждения основаны лишь на небольшом опыте и прочитанных мной книгах. Шульгину, казалось нисколько не смутили слова Бориса. — Поверьте, я с вами согласна насчет краха этой постановки. Император не посетил ее со дня премьеры. Вряд ли ее пропустят дальше. — Почему вы уверены в том, что император не смотрел «Фаворитку»? Анна Францевна не смогла сдержать снисхождения во взгляде и улыбке. — Милый Борис Григорьевич, то, что делает и не делает император, в этом городе знают все. Второй и третий акт прошли без происшествий. Борис обсуждал с Анной Францевной посетителей театра, ее знакомых, обучение детей и то, сколько стоит платить вольнонаемным горничным. Опера их практически не занимала. Анну Францевну, потому что она ее уже видела, а Бориса потому, что его занимала Анна Францевна. Именно теперь он заметил ее некоторую оторванность от жизни. Живя много лет в праздной обеспеченности, она совершенно не понимала, как работают закладные и зачем по ним платить, зачем производят бумажные скатерти и дешевые ленты, зачем надевать одни и те же перчатки дважды, и почему билетерша на входе постоянно штопает платок. Возможно, где-то в глубине души она все это осознавала, но умело делала глупый вид. И Бориса это не возмущало. Ее светлый изобильный образ разрушился бы, начни она говорить о чем-то действительно насущном. Родион, покинутый Борисом, презрительно взглянул на Шульгину, но, впрочем, не удивился поведению барина. И самую верную, но вместе с тем и печальную характеристику, которую Родя смог подобрать для него, это «ветреный». Майский был именно таким. Стоит лишь чему-то или кому-то на него повлиять, он тут же менял направление, слепо следовал, был ведомым. Борис всегда затруднялся понять, что именно, а, точнее, кто именно ему нужен. В такие моменты он был словно ребенок, который не особо понимал, что делает кому-то больно. Утомленный морально и физически, Родион отбросил все внутренние терзания, расслабился в кресле и задремал. Единственным, кто это заметил, был Савин. Он с сожалением посмотрел на Совенка и не стал ему мешать. Алексея Алексеевича начинала беспокоить складывающаяся ситуация. Борис всегда в его глазах был наивным дураком, страдающим от собственной образованности и деликатности. Майский попросту не создан для высшего общества. Вот и теперь Аннет начинала управлять им как куклой на веревочках. Шульгина беспокоила барона больше всех, ведь, пусть он и знал ее дольше всех собравшихся, именно ее мотивы он прочесть не мог. Ну не могла она рисковать собой лишь ради потехи. Она уже делала подобное, но была моложе и невинней. Тогда она действительно влюбилась, и лишь потому использовала свое влияние на мужчин. Теперь же было предельно ясно: Борис ее мало интересовал, но она продолжала неистово добиваться его внимания. Савин тяжело вздохнул. Сердце подсказывало, что ему еще предстоит разбираться с этой историей. Но как бы она не вылилась в скандал. Закрылся занавес, оркестр дал последнюю трель и зал, переждав молчаливое мгновенье, взорвался звуками голосов. Савин легко пихнул Родиона локтем, чтобы тот проснулся, а сам резко подскочил, разводя руки в своем привычном жесте. — Так что же, друзья! Не отправиться ли нам на Моховую? Приглашаю вас, Анна Францевна на ужин в нашей скромной компании. — лицо его озарилось улыбкой и от этого стало еще правильней и благородней. — Ваше предложение как нельзя вовремя, mon ami. Я хотела предложить поехать в ресторан моей знакомой на Невском. Но раз уж вы зовете в гости, то не смею отказывать. — Чудесно! — барон хлопнул в ладоши. Борис будто опомнился, встал, галантно подал Шульгиной руку, и вместе они направились к выходу. Родион лишь молча глядел им вслед. Казалось, сил на возмущение и ревность не осталось. Он чувствовал себя опустошенным. Санкт-Петербург убивал в нем душу, и он не мог ничего сделать. Постоянный шум улиц, толпы людей вокруг, отсутствие солнца, сырость, серость и камень повсюду делали это место для него настоящей тюрьмой. Он уставал уже к полудню, его преследовали головные боли и бессонница. Меньше недели он пробыл в злополучной городской клетке, но непосильная тяжесть свалилась на его неокрепшие плечи. Он не хотел жаловаться, ведь город — мечта многих, что уж говорить о том образе жизни, который они ведут. Да и никто бы и не понял его боли. Родион все бы променял сейчас на то, чтобы попасть в тихий зимний лес, вдохнуть хвойную свежесть, посидеть в тишине у камина, выпить смородинового чая. Но вынужден был в бесконечном хороводе таскаться за Борисом, смотреть на то, как он танцует с другими, обращает свой взор только на них, дарит им комплименты. Совенку и без этого бы не нравились столь напыщенные вечера, но от действий барина ему становилось невыносимо. Оказавшись в главном холле, Родя вновь был окружен шелестящей толпой, которая медленно разбивалась на группки и ждала подачи карет. Борис, Анна и Савин шли совсем недалеко. Савин, как казалось Анне, совсем не вовремя пристроился сбоку от нее, подхватывая за руку. Так ее держал не только Борис, но и Алексей Алексеевич, и какие бы злостные взгляды она на него ни бросала, он отходить не собирался. Однако впереди показалась Елена Павловна и Анна на мгновение забыла о своей цели. — Алексей Алексеевич, доброго вам вечера. Аннет, здравствуй! Как поживаешь? Как твое здоровье? — Елена Павловна словно избегала смотреть на Савина, он же наоборот — смотрел лишь на нее одну. Княгиня стояла об руку с мужем. Он имел достаточно грозный вид, но, казалось, был равнодушен ко всему его окружавшему. Елена Павловна же излучала добродушие и спокойствие одним своим видом. Голос ее был мягок и нежен, словно она говорила с детьми. — Добрый вечер, Елена Павловна, Михаил Павлович! — Анна присела в коротком приветствии. — Рада вас видеть. Я, слава всем ангелам, здорова. — Добрый вечер, господа. — словно нехотя подал голос Великий князь. — Ах, Элен, хочу тебе представить моего нового знакомого, Бориса Григорьевича. Он друг Алексея Алексеевича. На самом деле Анна не хотела этой встречи. Ее вполне устраивало то, что они переглянулись во время оперы. Она любила свою подругу, но, как и сама Елена Павловна, побаивалась ее мужа. Теперь же Михаил Павлович становился для нее самой настоящей угрозой, ведь водил знакомство с ее мужем. И в следующую встречу — Анна готова была поклясться — не пременет рассказать ему о сбежавшей в оперу жене. Борис склонился в приветствии, задал какой-то скучный вежливый вопрос княгине и ее мужу, но Анна его не слушала. Она думала лишь о том, как оправдаться перед Дмитрием Ивановичем. Родион с интересом наблюдал за сложившейся картиной. Он не знал, что за люди подошли к Шульгиной, Савину и Майскому, но выглядели они очень почтенно. Сам князь был грузным немолодым уже человеком с седеющими усами и бакенбардами. Высокий лоб, правильные черты, некогда бесспорная красота отличали его. В военном мундире незнакомца не было ничего примечательного. Жена была ощутимо моложе мужа, наверное, поэтому она так легко увидела в Анне Францевне подругу. Княгиня Елена Павловна была нервной женщиной с уставшим, но от этого не менее прекрасным лицом. Ее пшеничные волосы были собраны в модную прическу с перьями по бокам. Женщина была одета богато, держала себя благородно, и, судя по доносившимся звукам, очень странно произносила некоторые звуки. Фигура ее была достаточно плотной, видно было, что она родила не одного ребенка. Заметно было, что именно от присутствия этой пары напряглась Анна Францевна. Савин странно смотрел на незнакомую женщину, с каким-то необъяснимым грустным трепетом. Она же в ответ бросала короткие ласковые взгляды, незаметные ему. Лишь Борис был легок и весел, и в особенности ему Родя желал отсутствия этой самой легкости. — Аннет, ты обязана поехать с нами! Сегодня во дворце мы ждем всех на ужин. Будут Горчаковы, Строгановы, Берген. Обещался приехать Грушин, прочитать свои новые стихи. Шульгина, сконфузившись, взглянула на барона, будто спрашивая разрешения. Тот, ни сказав ни слова, всепрощающе кивнул. Он знал, что, удержать Шульгину, если ее зовет Великая княгиня, практически невозможно. Да и теперь, по всеобще известным законам соблазнения, ей необходимо было чуть спустить поводок на шее несчастного, попавшего в ее сети. Нужно показать, что она вовсе не дорожит временем с ним. Мужчины от такого дуреют. — Прошу прощения, Алексей Алексеевич, Борис Григорьевич. Увидимся в скором времени. Она кивнула своим спутникам и упорхнула в толпу, сопровождая угрюмого титулоносца и его аккуратную жену. Борис как-то разочарованно смотрел ей вслед, будто она совершенно несправедливо ускользнула из его рук. Но понимал, что здесь он никому не указ.

***

Борис нервно постукивал пальцами, сидя в кресле напротив Савина. Ему уже осточертело сидеть на одном месте и рассматривать кабинет, интерьер которого он знал до мельчайших деталей. Все недовольство живописно отражалось на его лице. Они вот уже час ждали приглашенного художника. Алексея Алексеевича подобные опоздания нисколько не трогали: он принялся за работу с документами, нацепив маленькие круглые очки на переносицу. Раз в четверть часа он охал, показывал Борису какие-то цифры, жаловался на плохого счетовода и черкал что-то в документе. Дверь скрипнула, вошел дворецкий, объявил художника и пропустил того в комнату. То был худощавый молодой человек среднего роста. Одет он был неважно: потертые и грязные штаны и сюртук, платок на шее уже давно серый, а не белый. Лицо было приятным, с острым носом и одухотворенным взглядом, но его портила щетина и пятно сажи на скуле. Молодой человек неумело склонился в приветствии, под мышкой он держал множество свертков разных длин и диаметров, они существенно осложняли все его действия. Борис скептично посмотрел на Савина, но тот не выказал и доли сомнения в своем выборе. — Знакомьтесь, это Прохор Терентьевич, студент академии художеств. Подает большие надежды. — Доброго дня-с, господа. Спасибо, что пригласили. Художник беспардонно и с грохотом выложил на стол перед Савиным все свертки. Барон оторвался от бумаг и посмотрел из-под очков. — Ну не мне показывай, Прохор. Вот Борис Григорьевич сидит, он твой заказчик. — сказал он, словно объясняя арифметику нерадивому ученику. Разворачивая свои работы и прижимая их оказавшимся кстати пресс-папье, Прохор принялся рассказывать о каждом из набросков. Перед Борисом замелькали эскизы человеческих тел и лиц, фигуры животных, архитектура и пейзажи. Многие из них были смазаны, но усомниться в таланте их автора было невозможно. Прохор обладал редким даром запечатлеть яркое мгновенье в статичности. Его кони скакали по полю, зайцы выпрыгивали с пергамента, а тела словно были пойманы в коротком изящном движении. — Недавно Прохор ездил в геологическую экспедицию по исследованию Сибири. — не отрываясь от бумаг сказал Савин. — Раньше такие вещи называли ссылкой. — попытался сыронизировать Борис. — Зачем же в геологической экспедиции художник? — Как зачем, добрый господин? — совсем по-детски удивился Прохор, доставая новую пачку бумаги из сумки. — Для зарисовок, эскизов пород и всяческих отметок и наблюдений. Парень начал раскладывать рисунки, которые теперь были в основном пейзажными. На отдельных листах были действительно изображены куски породы или самоцветы. Бориса мало интересовали изображения камней и бескрайних лесов в акварели. Среди листов не было портретов. — А что насчет людей? Рисуете портреты? — забеспокоился Борис. Прохор смущенно улыбнулся и достал очередной сверток, пролепетав что-то утвердительное. Он молча выложил перед Борисом стопку и отвернулся. Барин принялся рассматривать изображения одной и той же девушки. Большеглазая светловолосая красавица счастливо улыбалась с каждого листа. Майский предположил, что спрашивать о том, кто на изображениях, было бы бестактно. Но Прохор сам ответил на повисший между ними вопрос. — Моя невеста. Настасья. И с таким счастьем Прохор засматривался на собственные рисунки, что Борис ощутил укол зависти. Паренек был так чист и прост в своих чувствах, определен и уверен в них. Барин тоже хотел бы так спокойно говорить о своей любви. Не боясь осуждения, пересудов, но любовь для него — бремя. — Можете нарисовать портрет по описанию? Прохор молча перевернул очередную зарисовку с птицами, достал уголь из нагрудного кармана (оттуда, где должен был лежать платок), подложил сумку на колени и застыл в ожидании. — Прошу, начинайте. Борис не ожидал такой прыти от художника и по началу растерялся. — Девушка около восемнадцати лет, но выглядит слегка старше. Прохор принялся наносить первые штрихи, очерчивая силуэт головы. — Грустные зеленые глаза с черными ресницами, маленький прямой нос и небольшой рот. Лицо круглое, подбородок заострен. Очень миниатюрная, волосы волнистые и тяжелые, темные. В ушах большие изумрудные серьги, которые сильно оттягивают мочки. Художник усердно водил углем по пергаменту, оживляя знакомые черты. Борис в изумлении наблюдал, как легко из-под его руки вырисовываются трогательные глаза, тонкий нос и чувственный рот. Но черты эти были, хоть и таковы, какими их описал барин, все же далеки от графини. В этом портрете было много от Настасьи, что являлось крайне объяснимым и очевидным. Сам набросок был закончен в течение пяти минут. И, несмотря на непохожесть графини и портрета, Борису понравилось. Прохор протянул рисунок Борису. — Не похожи. Художник поник, но постарался не подавать виду. Его уныние было обусловлено вовсе не тем, что у него не получилось, а тем, что это говорило о том, что денег ему не заплатят. Алексей Алексеевич отнял взгляд от бумаг, забрал у Бориса рисунок. — Не будь так строг. По твоему описанию можно нарисовать тысячи лиц, и ни одно из них не будет хоть на каплю ближе к твоей загадочной особе. — А нельзя ли хоть глазком увидеть саму барышню? Я ни в коем случае не говорю о личной встрече. Если вам важна анонимность, я вполне могу сам невзначай увидеть ее. Скажите лишь где. — не терял надежд Прохор. — К сожалению, барышня мертва. — произнес Савин. Безразличие его слов ужаснуло Бориса. Он не мог свыкнуться с мыслью о смерти. Уехав сразу же после похорон, Борис будто оставил ее там, в деревне. Кристина Витальевна будто была жива и жутко на него обижена, как и раньше. Внутри теплилась мысль о ее реальности, о том, что она где-то далеко, но есть. Снести ее обиду оказалось гораздо легче, чем ее смерть. Призрак бродил по коридорам и комнатам ее опустевшего поместья. Прохор замялся, будто понял, что полез туда, куда лезть не стоило. Он заметил некоторую задумчивость Майского после слов Савина и боялся что-то сказать, чтобы не ухудшить своего положения. — У меня есть чудесное предложение. — проговорил в бумаги Алексей Алексеевич. — Прохор Терентьевич нарисует нам к завтрашнему дню несколько разных эскизов девушек с подобными чертами, а Борис Григорьевич выберет самую похожую. От нее и начнем править ошибки. — Я согласен. — уверено кивнул барин, доставая свой кожаный кошель с монетами. Савин жестом руки остановил его. — Позволь мне сделать тебе подарок и оплатить этот портрет. — Я вполне могу позволить себе портрет. — Это не намек на прошлое, Борис, а простой подарок старика. Не вкладывай в мой жест излишних смыслов.