Мертвая невеста

Январь подходил к своему концу, чего Борис совершенно не заметил в кутерьме приемов, празднеств и именин. Благодаря Анне его жизнь превратилась в разноцветную ленту, шагая по которой он не отдавал отчета ни времени, ни финансам, ни кому бы то ни было вокруг. Мир бы померк без той, которая постоянно развеивала скуку и находила новое занятие для своей маленькой группки воздыхателей. Майский, казалось, негласно к ней примкнул, но находился в особом положении любимца. Завидовать ему казалось чем-то не порицаемым и естественным. Шульгина осмелела, свободно брала его под руку, отходила ото всех, чтобы продолжить диалог с глазу на глаз, и в целом вела себя как женщина, свободная от всякой общественной морали. Майскому льстило подобное внимание, он чувствовал свою особенность и стремился всячески ее поддерживать. Муж Анны словно отступил на второй план, стал безликим отголоском ее ранее неверно принятых решений. Гордыня застелила глаза Майского, ему хотелось больше внимания, больше балов, больше поездок на санях и катаний на коньках. О такой юности он грезил в отрочестве. Не о скучной бедной рутине, а о ярких праздных днях в обществе единомышленников. Анна Францевна не походила на единомышленника, и суждения ее, порой, были абсурдны от начала и до конца, однако Борис смирился с этим фактом. У Шульгиной отсутствовали знания о многих вещах, ее мир был прост, но в то же время исполнен мистицизма. Все, что она не могла объяснить (а это было огромное множество вещей) она приписывала злым духам, магии, проделкам колдунов или Божьим повелением. После встречи с Федором Борис и сам был склонен к мистицизму, однако суждения Анны были совсем уж сказочные. Вместе с тем она бесстыдно посещала церковь, заходя в храм рука об руку со своей покровительницей — Еленой Павловной. И сложно было сказать, делала она это ради поддержания облика благотворительницы или для того, чтобы действительно отмолить свои грехи. Вот и сейчас она стояла в сиянии свечей, облаченная в нежно-голубое платье с кружевным воротником и косынкой. Платье так шло ее глазам, в которых отражалась некоторая кротость, редко замечаемая на ее лице. Вместо броши к корсету был приколот флердоранж, который словно делал из нее невесту. Они пришли к заутренней, батюшка заунывно распевал псалмы, по его рясе скользило столь редкое в столице солнце. Весь месяц до этого дня стояли морозы, над городом клубились тучи, и лишь сейчас небо очистилось, озарилось светом. И эти скоропалительные изменения словно вдохнули свежести в будни, горожане вышли на улицы, подставить свои бледные лица под совсем не теплые лучи. Но в церкви царил полумрак, разбиваемый лишь этим одиноким лучом. Синий потолок усыпали золотые звезды, стены покрывали фрески с сюжетами об чудесах Христа. Несмотря на большое количество людей, внутри было не душно, легкий ветерок колыхал огни свечей. Борис стоял поодаль, ему не пристало приближаться к великокняжеской чете. Как он ни дивился, Родион решил пойти с ним. Майский был вполне осведомлен об отношении Совенка к церквям, да и к Богу в целом, но почему-то на этот раз Родя решил посетить храм. И, не нарушая святых традиций, он беззвучно произносил молитвы. Последние недели его мучали кошмары, в которых он непременно уносил ноги от чего-то таинственного и пугающего. Он мог бежать по постоянно меняющемуся грозному Петербургу или просто по лесу или полю, по родной деревне или по темным коридорам. Просыпаясь в холодном поту, он еще долго не находил успокоения, вставал с кровати и шел к камину в гостиной. Сердце билось часто, тревога мешала сделать полный вдох, сжимала грудную клетку. От мыслей о кошмарах он часто приходил к мыслям о Борисе. Тихая боль терзала его нежное наивное сердце, и он желал прекратить эту пытку всей душой. Очерстветь, забыть, охладеть к Борису телом и разумом, но чем больше он к этому стремился, тем яснее понимал, насколько безуспешны его старания. Он не был страдающей барышней из дешевого французского романа, и отчетливо понимал, что любовные горести не длятся вечность, как в их случае. Но ему хватало рассудительности, чтобы понять, что его боль не утихнет, пока Майский находится подле него. Родя грезил о том, чтобы в тот злополучный день он ответил Борису «нет» и остался в деревне. Тогда он бы не видел этой пошлости и безразличия со стороны Майского. Этой слепой собачьей привязанности к женщине, которую тот знал не больше месяца. Пусть Родя и был уверен, что между ними не было близости, он готов был поручиться, что это вопрос времени. И тем сильнее была его обида, ведь сам Родя не мог смотреть ни на кого, кроме Бори. Его глаза, его волосы и — самое главное — его запах ежедневно сводили с ума своей недоступностью. Родя, казалось, смирился с тем, что его отвергли, но никак не мог смириться с потерей мыслей Бориса. Он готов был простить телесное предательство, но никак не предательство душевное. Посреди ночи все эти мысли изматывали, вызывали головные боли. Но тихое потрескивание бревен в огне дарило долгожданное умиротворение. Горничные, прознав про подобные ночные походы, благодушно приносили ему стакан теплого молока. Возможно, они были жалостливы и добры, что свойственно сентиментальным стареющим девам, а, возможно, делали это по приказу хозяина, которого не преминули поставить в известность о перемещениях гостя. Родю мало заботил этот вопрос, ему лишь было приятно от согревающего внутри молока и расслабляющего тепла камина. Решив покончить с ночными вылазками, он вспомнил о том, что спасало его раньше. Молитвы, казалось, приобрели для него новый смысл. Он не стоял на коленях до изнеможения, не заходился в религиозном экстазе. Теперь он лишь бесшумно твердил то, во что верил, и с терпением и покорностью принимал очередную жизненную несправедливость, свалившуюся на его плечи. Такая религиозность ему нравилась, ведь он больше не надеялся на божественную помощь. К тому же, он доселе не представлял, насколько прекрасны могут быть храмы, насколько в них может быть много света и безмятежности. Высокие стрельчатые потолки не давили, колонны возвышались словно титаны, витражи отражались на глянцевом полу тысячей красок. Лики святых были светлыми, умудренными, а не гордыми и холодными. Петербург, среди тысячи своих недостатков, дарил Роде доселе невиданную красоту религиозного и религиозности. Совенок понял, что вера не должна быть выстрадана и вымучена, завоевана и заработана потом и кровью. Вера может быть тихой, откровенной и не кричащей, без церемонности и давления в груди. Родя отбросил всю ритуальность, не наряжался в церковь, не слушал литургию, он трактовал все по-своему и делал так, как велит сердце. И, наконец, он обрел то, чего так жаждал, — покой. — Аннет, что за фарс? Я прошу тебя прекратить. О твоем романе судачит даже престарелая графиня Аренская, которая доживает свой век глухая на одно ухо. Слухи ползут по всей столице, и они никак тебя не красят. Ты позоришь не только себя, но и меня подобной связью. — шепот великой княгини в ухо своей протеже. — Но, милая моя, я не могу. Все слишком далеко зашло. — словно оправдывалась Анна. Елена Павловна, сжала пальцы подруги, с тревогой и волнением заглянула в глаза. — Как Дмитрий Иванович позволил подобному случиться? Впервые вижу с его стороны такое вопиющее безразличие. Ты благочестивая жена, хозяйка, хранительница домашнего очага. Я думала, ты давно забросила прежние глупые потехи. — Всякая жена имеет на своего мужа определенное влияние. — ушла от ответа Анна. Священник протянул троекратное восхваление Христа, прихожане поспешили перекреститься. Шульгина надеялась, что это отвлечет собеседницу от предмета разговора, но княгиня настаивала. Ее раздражали короткие ответы подруги, тем самым распаляя любопытство и негодование еще больше. Анна стала преступно мало посвящать ее в свою личную жизнь, отчего княгиня чувствовала некую брошенность. — Никогда прежде твое влияние не ослепляло его настолько. Я обеспокоена происходящим. Не пристало так вредить себе, репутации мужа. И он так спокойно все это принимает! — В существующем положении я способна распоряжаться лишь своим телом. Ты, я думаю, прекрасно осведомлена о том, что так пленит мужчин в женщине. Но я, пожалуй, воздержусь от описаний в местах, подобных этому. — Шульгина обвела рукой храм и повернулась к иконостасу, дав понять, что разговор окончен. — Ах, Анна! — лишь шепотом возмутилась княгиня и убрала руки от подруги, выражая свое оскорбление. Шульгина смирилась с тем, что праведная и благородная покровительница ее не поймет. Елена Павловна — навсегда останется принцессой и княжной, ей были и будут чужды вольности, сквернословие и пошлость. Весь мир ее крутился вокруг правильности, четкости и аккуратности. Возможно, именно поэтому молодая Шульгина так понравилась ее дочерям. Детей воспитывали в военной строгости. Им не были дозволены пряники и сахарные петушки, камин в их комнатах топился раз в неделю, спали девушки на матрасах, набитых сеном. Жесткий распорядок дня, правила и занятие делом практически ежеминутно были неотъемлемой частью жизни великокняжеской семьи. И пусть, приходя к ним в гости, Анна утопала в роскоши, шикарных обедах и вечерах, она знала и другую сторону их жизни. Богатство и изобилие были напускными, хоть и вполне реальными. Ничто не мешало им жить на широкую ногу, никто бы не посмел уменьшить жалование сына покойного царя хоть на копейку. Но глубокая религиозность воспрещала их совести жить как заблагорассудиться. Дети не слишком страдали от своего образа жизни, они попросту не были приучены к другому распорядку, но Шульгина все же считала Элен и ее мужа излишне суровыми. Такая строгость вполне применима к мальчикам, которым прочат военное будущее. Однако холодность в отношении еще не распустившихся молодых красавиц она не понимала. Девушки стремились к Шульгиной, потому что она баловала их, задаривала подарками, сплетничала, выслушивала и совершенно не порицала за те секреты, за которые княгиня уже бы давно придумала бы наказание. Княжны отнюдь не отрекались от матери, но с большим желанием ехали в гости к Анне за новой историей или приключением, о котором они никому не расскажут. За это Элен часто недолюбливала подругу, но все ей прощала. Анна прекрасно отдавала отчет некоторой развязности, присущей себе, однако не хотела с ней бороться. Она верила — понимание своей привлекательности и дерзкие поступки, во многом ей движимые, привели ее к той, кем она является. Она могла вечность прозябать в низах, стать женой купца или мелкого чиновника. Но природа одарила ее красотой не просто так, и она возвела собственный облик в степень, сравнимую с обожествлением. Не имея ничего за душой, остается полагаться лишь на связи (коих она не имела раньше) и на собственную миловидность. Поэтому она так отчаянно стремилась сохранить молодость и свежесть. Она знала, как женщину меняют дети, и не хотела заводить их ни при каких обстоятельствах. Она скупала французскую косметику, звала именитых докторов, чтобы те посоветовали ей новомодный эликсир или пилюлю. Умеренность в питании, крепкий сон и бокал вина на ужин — то, что обычно рекомендовали врачи. Но она не верила в такие банальности, скупала заморские масла и травы. И, к собственной радости, замечала, что ее старания небезрезультатны. Черты лица не утратили изящности и после тридцати, фигура не потеряла формы, а кожу не покрывали морщины или пятна. Наблюдая за губернаторшей, Борис заметил, как пролегла складка на ее лбу от задумчивости, и он находил эту ее особенность умилительной. С каждой их встречей наряд ее казался все более изысканным, взгляд более мягким и влекущим, а голос нежнее и роднее. Ее изящные кисти и ладони, тонкая талия и одухотворенное лицо заставляли обращать на себя внимание ежесекундно. Поначалу, заметив за собой подобные размышления, он испугался, стал искать в Анне недостатки, находил их, но все они казались незначительны и смехотворны. Чувства, вспыхнувшие так резко, ослепляли своей яркостью и запретностью. Кровь бурлила от осознания того, насколько опасна их пока что безвинная связь. Майский словно забыл о мучавшем его призраке графини, о страшных снах, что она навевала. Он бежал от них, окунаясь в ворох мимолетных эмоций, приносимых ему графиней. Он хотел, чтобы Шульгина его волновала, он хотел чувствовать влюбленность, он взращивал и навязывал это чувство всей душой. Холодность Роди, появившаяся так некстати, выбила из него остатки морали и искренности, Майский справлялся с горем самым вредным, но действенным способом. Голос совести просыпался в нем при взгляде на Совенка, заставлял увидеть собственную жестокость и подлость, поэтому он стремился избегать прямых встреч. Выходило это из рук вон плохо, ведь любовь и привязанность к Роде все еще жили в нем. Порой, его взгляд бесконечно скользил между Шульгиной и Родей, и Борис чувствовал всю искусственность чувств к женщине. При виде Роди сердце билось по-другому, все тело окутывало тепло и грудную клетку сжимало от щемящего чувства полного счастья. При взгляде на Анну возникало волнение, покалывание в пальцах, удовлетворение от приятной картины. Чувства эти не были глубокими, не оставляли внутри отпечатка. Отгоняя от себя это сравнение, которое приносило к тому же и чувство вины перед Родей, Борис смотрел лишь на Шульгину. В первые минуты это приносило неудовольствие, но после он свыкался. В очередной раз взгляд Бори задержался на спине Родиона, стоявшего впереди. Но, застав барина врасплох, тот повернулся. Прямой взгляд чистых голубых глаз оставил укол совести в сердце Майского. Будто пелена спала с глаз, его отвернуло от самообмана, от собственного поведения, от ужасающей глупости своих мыслей и слов. Под этим правдивым искренним взором он почувствовал себя последним грешником. Хотелось застыть в этом мгновении, чтобы не чувствовать боль, а оставить лишь наслаждение красотой глаз Совенка. Как отрадно было когда-то знать, что он принадлежит тебе, а ты ему. Большей верности и трепетности Борис не испытывал в свою сторону никогда. Однако теперь уж было поздно размышлять об утерянном. Родион с нескрываемой грустью отвел взгляд, Борис поспешил сделать так же.

***

В зале царило смятение и растерянность. По толпе ходили шепотки, все вздыхали и причитали, люди поодаль еще не знали причины всеобщей взволнованности, но неожиданный вскрик девиц в центре комнаты уж точно привлек их внимание. На полу в обмороке лежала Елена Павловна. Обескровленное лицо ее не выражало никаких эмоций, руки безвольно распластались в стороны. Над ней склонились курносые барышни, которые и сами готовы были вот-вот очутиться с ней на полу, они стремительно бледнели и вскрикивали. — Ах, госпожа! — Ах, Елена Павловна! — Что с нашей матушкой? Гости толпились, обступая княгиню со всех сторон, но были словно в оцепенении: никто не подошел ближе, никто не позвал врача. Напряженное роптание наконец дошло до всех. Грубо распихивая толпу, Анна пробиралась к подруге. Заметив причину столь резкой смены настроения вечера, она резко опустилась на колени, подхватывая голову Елены Павловны. Внутри словно все перевернулось, кровь хлынула к голове, мысли начали судорожно искать способ помочь, но тщетно путались в своем потоке. Анну охватила всеобщая растерянность и желание помочь, но в то же время и полное бессилие. — Дорогая, что с вами? Как так? Бедняжка! — на грани истерики прошептала она. Женщина принялась судорожно прикладывать свои холодные ладони к разгоряченному лбу несчастной, пытаться привести ее в чувство. Шульгину начало потрясывать, глаза наполнились слезами. Девушки вокруг начали голосить. — Ну чего же вы стоите! Зовите лекаря, дуры пустоголовые! -вдруг злостно выкрикнула она. Девушки вмиг умолкли, отошли подальше, уязвленные, но получившие урок. По толпе прошлась волна негодования от таких неосторожных слов Шульгиной. В толпе показался князь, он подхватил на руки жену, скорее потому, что от него этого ожидали, а не из соображений личных. Он не любил скандалов, а его жена, устроив подобную выходку, сделала так, что сегодня же о них заговорит весь Петербург. Подняв ее безвольное тело, он ощутил боль в спине и ему стало еще более досадно. Но падать в такой же степени в глазах света он не мог, поэтому стойко удалился из бальной залы, лишь за дверями передав Елену Павловну слугам. Анна, брошенная на полу, не сразу поняла, что ей нужно делать. Ей представились худшие исходы. Теперь страх касался не только судьбы княгини, но и своей собственной. Ведь кто она без нее? Очередная пустоголовая жена губернатора, не имеющая в обществе веса. Вся ее сила заключалась в дружбе с княгиней и ее детьми. Смерть же непременно влекла за собой потерю самого влиятельного своего союзника, а следовательно, и потерю власти над собственной репутацией. Сделав глубокий вдох, она поспешила взять себя в руки и подняться. Шульгина вдруг заметила письмо, выпавшее из рук княгини. Подобрав его, она поспешила за Михаилом Павловичем прочь, не оглядываясь на любопытствующую толпу. Впервые в жизни она, казалось, почувствовала подобный страх за судьбу другого человека. Эта белая безжизненная кожа, вялость конечностей и тихое дыхание производили впечатление непоправимости. Анна держалась за Элен слишком долго, но никогда не верила в ее скорую смерть, и оттого еще внезапнее казался подобный припадок. Княгиню перенесли в спальню. Комната в светлых зеленых оттенках была богато обставлена и окнами выходила во внутренний двор, на лужайку, теперь укрытую снегом. Прислуга уже зажгла свечи, они отбрасывали неяркие тени на белых гипсовых ангелов на стене. В вазе стояли свежие тюльпаны — сегодняшний подарок Шульгиной. Массивный полог скрывал высокую кровать из красного дерева, поверх которой громоздились белые шелковые подушки и простыни без единой складки. Женщину мягко положили поверх шелка, ее светлые кудри растеклись ручьями по подушке. В этот момент она походила на не разукрашенную глиняную фигурку: волосы, лицо и губы практически не отличались по цвету. Князь впустил доктора, коротко кивнул Анне, словно перекладывая ответственность на нее, и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Ему еще предстояло много работы, и он не мог сдержать злости, которую обязательно обрушит на слугу по дороге в залу. Доктор был мужчина лет пятидесяти с редкой седой бородкой и худым морщинистым лицом. Близко посаженные глаза, да и в целом несколько центрированные черты лица не нравились Анне. Мужчина походил на грызуна. Он совершенно не спешил, раскладывая свои принадлежности на прикроватном столике, чем очень раздражал Анну. Она была знакома с ним, он даже осматривал ее несколько раз, но неприязнь к нему была не приходящей. — Аркадий Назарович, вы не могли бы побыстрее? — не сдержалась она. — Спешка в моем ремесле чревата непоправимыми последствиями, госпожа. — скрипуче произнес он. — Секунды промедления могут иметь равную ценность. — Отчего спешить, Анна Францевна? Ежедневно столько барышень падает в обмороки, и ни один из подобных случаев на моей памяти не закончился чем-то поистине непоправимым. Елена Павловна — сильная женщина, я уверен, сегодняшнее недомогание — результат не более чем излишней танцевальной духоты. — Перед вами Великая княгиня, а не девка наряженная! — вскрикнула Анна Францевна, не в силах сдержать гнев. На мужчину это подействовало как нельзя лучше: он отбросил свои методичные занятия и принялся осматривать Елену Павловну. Анна с волнением наблюдала за каждым его действием. — Необходимо кровопускание. — заключил он. — Но как же? Она так бледна! В ней ни кровиночки! — Вы, дражайшая госпожа, не сведущи в тонкостях врачебной науки, прошу вас довериться мне и без промедлений начать небольшую операцию. У Ее святейшества крайнее нервное потрясение, в таких случаях данная процедура просто необходима. — Делайте все как нужно, лишь бы ей полегчало! — Madame, вы можете покинуть комнату. Подобные зрелища не предназначены для столь нежных созданий. Вы тоже можете оказаться в положении Ее святейшества. Анна отрицательно помотала головой, Аркадий Назарович хмыкнул и принялся за дело. Доктор достал ланцет, занес его над рукой княгини и сделал аккуратный надрез на коже внутренней части предплечья. По руке потекла алая полоса крови, Анну начало мутить, она поспешно отвернулась. Пытаясь отвлечься, она вспомнила о письме в руках и принялась его читать. Послание было достаточно коротким, и от того настораживающим. «…Mit tiefer Trauer muss ich Ihnen mitteilen, dass meine geliebte Frau Elisabeth heute bei der Geburt unseres Kindes verstorben ist. Ihr Tod hat mich zutiefst erschüttert, und ich stehe nun allein da, um mich um unser neugeborenes Kind zu kümmern. Elisabeth war eine wundervolle Frau, eine liebevolle Mutter und eine treue Begleiterin in meinem Leben. Ihr plötzlicher Tod hinterlässt eine große Leere in meinem Herzen und in unserem königlichen Haushalt. Ihre Güte, Anmut und Stärke werden immer in meinen Erinnerungen bleiben. In dieser schweren Zeit bitte ich um Ihre Gedanken und Gebete für Elisabeth und unser neugeborenes Kind. Möge Gott uns Kraft und Trost schenken, um diese schmerzhafte Prüfung zu überstehen…» Шульгина плохо знала немецкий, в переписке используя в основном французский, английский и русский. Сам язык письма навевал мысли о том, что оно из Висбадена, а обморок княгини говорил лишь об одном: случилось что-то непоправимое. Однако писала точно не Лиззи: почерк был мужской, да и она не писала письма на немецком. Подозрения Шульгиной подтвердились: пробегая глазами текст она могла вычленить лишь несколько артиклей и имя «Elisabeth». Волнение захлестнуло с новой силой. — Аркадий Назарович, знаете ли вы немецкий? — попытала удачи женщина. — Вполне сносно, госпожа. Я могу вам чем-то помочь? — Прочтите вслух, будьте добры. Анна дрожащей рукой подала лист бумаги, все еще оставляя надежды о том, что обморок графини не связан с новостями от ее дочери. — С глубокой печалью вынужден сообщить вам, — принялся читать доктор — что моя любимая жена Элизабет скончалась сегодня, родив нашего ребенка. Ее смерть опустошила меня, и я остался один, чтобы заботиться о нашем новорожденном ребенке. Резкая боль пронзила грудную клетку Анны Францевны. Она схватилась за сердце, стало тяжело дышать, из глаз вновь брызнули слезы. Аркадий Назарович тут же отбросил письмо, и, сам немало потрясенный, принялся искать сердечные капли. — Нет-нет, продолжайте, прошу вас. — совсем уж неживым голосом ответила Анна. Все размышление об ужасе смерти навалились с новой силой. Ее любимая маленькая Лиззи покинула этот мир, забрав с собой все его краски. Анна почувствовала, как светлая и беззаботная ее часть разделяет судьбу милой подруги. Перед глазами пронеслись воспоминания об их первой встрече, о нежной несмелой девочке, которая не любила шум, предпочитая тишину библиотеки. Тем противоречивее казался ее отец, который ввел в курс их обучения элементы военного ремесла, которое шло против самой природы милой Лиззи. Она была воплощением женственности, материнства и тихой девичьей мягкости. Шульгина так боялась отпускать ее в Висбаден! Жалость к светлой молодой душе, так рано покинувшей этот бренный мир, наполнила Анну до краев. Она не проронила ни слова, уронила голову на руки и бесшумно предалась рыданиям. Снег медленно кружил, вспыхивая под светом окон и неяркого уличного фонаря. Ночная темнота уходила в глубь занесенного вьюгой сада. Деревья в нем были еще молодые, но уже достаточно крепкие, чтобы выдерживать натиск морских ветров. Поломанные снежинки мерцали под ногами, и Борису это нравилось. Несмотря на откровенно испорченный вечер, он стоял в новой, сшитой по эскизу Анны, шубе и смотрел на звезды. Как и днем, небо было безоблачно, позволяя Майскому увлечься на добрые четверть часа, соединяя точки в созвездия, сосредоточиться, вспомнить рисунки из своего потрепанного астрономического атласа. Почему-то Борис не печалился. Ему, несомненно, было жаль княгиню и ее семью, но знакомство их было настолько мимолетным и несущественным, что даже вежливое сочувствие он не мог выдавить из себя. После прилюдного сообщения о смерти великой княжны гости разъехались, заливаясь неискренними слезами, но Борис ехать не хотел, да и не мог. Савину понадобился экипаж, и прислать его за Борисом он обещался около четырех утра, чтобы Майский наверняка успел натанцеваться. Часы пробили полночь совсем недавно, по-хорошему надо было брать извозчика, но Борис решил прогуляться до дома. Дорога занимала меньше получаса даже по заснеженным тропинкам, но мужчина не спешил. Чернота ночи успокаивала, располагала к откровению. В дверях показался молодой офицер. Все было при нем — осанка, оружие и щегольские усы. Он был красив, статен и, вероятно, достаточно богат, чтобы присутствовать на званном ужине у княгини. Единственным его внешним недостатком был не самый высокий рост, но он мерк в сиянии его уверенности и привлекательности. Борис остался неподвижен, но, похоже чем-то заинтересовал офицера, ведь тот направился прямо к одинокому фонарю на краю лестничного спуска. По мере его приближения, майский строил догадки о характере молодого человека, его положении и увлечениях. — Огнива не найдется? — простецки обратился офицер. — Пожалуй есть. — Борис порылся во внутреннем кармане, выуживая оттуда небольшой камушек. Повозившись с ним немного, офицер закурил, но не спешил отходить. — Что это я так невежливо с вами? Не хотите табачку курительного, нервишки успокоить? — он распахнул потертый металлический портсигар, протягивая Борису. Тот задумался на некоторое время, вызывая у новоявленного собеседника недоумение. Давно он уже не то что не курил, а даже не нюхал табаку, но теперь в легких загудело от желания, и он неуверенно протянул руку за листьями в обрамлении дешевой табачной бумаги. Словно получив одобрения для знакомства, офицер протянул руку: — Петр Бенедиктович. — Борис Григорьевич. — коротко пожал руку Майский, отвечая совершенно нехотя, говорить ему не хотелось. Такие чарующие ночи не созданы для бесед с едва знакомыми гусарами. — Ну и ночка сегодня. — произнес Петр, поглядывая на Бориса в ожидании согласного кивка. — Жалко князя, сыновей нет, так еще и дочери гибнут как мухи. Майского возмутили подобные грубые выражения, но никак не показывая свое недовольства, он выпустил дым изо рта. — Его жестокость к другим порождает жестокость судьбы к нему. Гусар нахмурился, он не понял, к чему клонил Борис. — К кому же князь жесток? Он лишь обладатель нрава сурового, взращённого в нем для ремесла военного. Жестокость не про него. — Неужели его отношение к собственной жене и детям — показатель доброты и неравнодушия? — парировал Борис. — Он ни слова не произнес, когда его жене стало дурно, а после без тени печали сообщил о смерти дочери. — Посмотрел бы я на вас, коль бы вас женили на женщине, далекой от ваших идеалов. Небось выбрали себе самую хорошенькую, балуете ее почем зря и в ус не дуете. Знаю я таких мадмуазелей и мессиров. Все у них складно в жизни, везде словно маслом помазали и соломку подстелили, а они ходят надутые, счастья собственного не видят. Петра Бенедиктовича явно волновала тема подобного неравенства. Майскому подумалось, что у несчастного молодого человека увели любимую барышню. Тогда его сетования приобретали краски и объем. — Тут вы прогадали, я не женат. — И что же, нет никого, кому вы отдали свое сердце? — Пожалуй, есть такой человек, только не все так складно, как вы говорите. — И что же вам мешает? Условности? Неравенство? Деньги или положение? Прошу вас, не называйте свою нерешительность и глупость сложившимися обстоятельствами или судьбой. Все мы сами распоряжаемся собой, мы вольны в своих поступках. Малодушие — враг наш, вовсе не убеждения людей вокруг нас. Борис не был готов к таким философским ответам от на вид не самого одухотворенного собеседника. Но то ли алкоголь, то ли табак дали гусару в голову, и он говорил на удивление откликающиеся в сердце вещи. Майский прикрыл глаза, выпустил последнюю струйку дыма, кинул остатки табака в снег и закрыл глаза. — Ай, ну вас к черту. — пробурчал офицер и пошел прочь, явно недовольный безмолвием Бориса. Прав ли он был? Скорее да, чем нет. Озлобленность, обида, общественное порицание — все это мысли, предположения, никак не реальность. Бориса останавливает трусость, гордость и самообман. Но если уж такие низменные вещи становятся для него непреодолимым препятствием, то какова цена Борисовой любви? А, может, не в любви дело? Какова цена Борисовой души? Не слишком ли он много о себе думает, не слишком ли он завирается, представляя себя вершителем судеб? Почему он верит, что имеет право решать за двоих? Его размышления прервали сани, которые показались из-за поворота, в них, укутанная в дорогие меха, сидела Анна Францевна. На бледной коже полыхал алый румянец, глаза лихорадочно блестели. Было заметно, что она недавно плакала, но эти пролитые слезы почему-то добавляли ей красоты. Печальная улыбка застыла на ее лице, сани остановились напротив фонаря. Черные волосы Шульгиной бликовали оранжево-желтым светом, вся она стала будто теплее и роднее. Тишина вокруг порождала подозрительное спокойствие, Борис залюбовался ей, садом и небом. — Я вас подвезу. — вымолвила Шульгина, сама приоткрыла дверку. Борис не стал возражать, сел рядом с ней, сани тронулись. Она словно не нарушала своими действиями его уединения, не задавала глупых вопросов, сидела, погрузившись в свои мысли. В ней самой будто что-то переменилось после этого вечера, он не видел ее слез, и решил, что это к лучшему. Он был наслышан о ее дружбе с княжнами, но не знал ее крепости и искренности, поэтому не мог оценить потрясения Шульгиной. К тому же она сама не реагировала на событие открыто. Но вдруг пробилась вышколенная в детства вежливость, и он разбил лед молчания. — Мне очень жаль ваших друзей, Анна. Столь молодые прекрасные создания не достойны ранней и скоропостижной кончины. — тихо проговорил он, не отрывая взгляда от дороги. — О, прошу, не нужно соболезнований. Смерть — это жизненный порядок вещей. — произнесла она так, что было предельно понятно: она не верит в свои же слова. Ее глубоко ранили новости из Висбадена. — Но вы опечалены. Каким бы ни был сей порядок, он вызывает определенные эмоции. Зачастую не самые радостные. Почему вы их скрываете? — бесцветно ответил Борис. — Мое положение вынуждает говорить о том, что печаль — это роскошь, милый Борис. Я обязана сохранять лицо и помогать другим преодолеть горе, иначе от меня не будет толка. — прошелестел ее голос. — Убиваться самой означает обрекать на горе других. Мое уныние вызывает уныние княгини и ее дочерей. — Но ваша ценность не состоит лишь в утешении. Вам не нужно быть полезной, чтобы сохранять свою важность в глазах общественности. — Отнюдь, мой милый, отнюдь. — Тогда ваше положение совсем уж скверное. — Борис посмотрел на нее бесхитростно, не желая оскорбить. На ее ресницах дремали снежинки, усталый взгляд был прост и искренен. — Я не властна над собой, большего ожидать не приходится. — печально заметила она без капли обиды. — Я обязана быть сильнее, ведь никто, кроме меня на это не способен. И весь ее изнеможденный вид, прозрачный скорбный взгляд покрасневших глаз, пылающий румянец и незащищенность отозвались в сердце Бориса. Она куталась в шубу, словно пытаясь защититься от его пронизывающих понимающих глаз, не хотела показаться излишне уязвимой, хотя на выставление границ уже не было душевных сил. — Груз, возложенный вами на саму себя, ужасающе велик. Вы делаете то, что должен делать за вас муж. И, исходя из этого, вряд ли те, кого вы утешаете, достойны вашего утешения. — Даже вы? — по-детски наивно спросила она. Борис мягко взял ее за руку, почему-то не стянутую перчаткой в этот раз. Это прикосновение кожа к коже вызвало поток мурашек по его спине. Впервые он брал ее за голую руку, так интимно и откровенно. И теперь он мог это сделать, скрываясь в темноте ночи. — Я — последний негодяй, который достоин вас, Анюта. В расстроенных чувствах Анна вспыхнула легко, словно спичка, почувствовав тепло мужской руки. Ей уже так давно казалось, что из жизни ушло все согревающее. Нежное обращение, мужественность и ощущение безопасности окутали ее в мягкий кокон. Она растаяла, потянулась к нему всем телом, и он ответил ей взаимностью. Борис прижал к себе женщину, заключая в объятия. Она наслаждалась тем, как от этого жеста внутри распался узел напряжения и невысказанной боли. Впервые за весь месяц она не играла в игры, была честна и чувствовала безоговорочную честность в ответ. Словно всю жизнь она прожила в ожидании этого момента. Момента искренности, тепла и умиротворения. Ее голова лежала на чужом крепком плече, его руки согревали ее. Перед ней не преклонялись и не унижались, а просто делали ее счастливее. Она позволила себе утонуть в этом ощущении, понимая, что на завтра ужаснется своей слабости. Но так радостно было это лживое по своей сути мгновенье. Борис ощутил дежавю: так же в его объятиях уже сидела девушка, также была опечалена чьей-то смертью, также показывала уязвимость, невиданную им ранее. И по сердцу его разливалась не любовь, а жалость.