Мертвая невеста

В каминной трубе шелестел ветер, даря ощущение защищенности и уюта любому, находившемуся в гостиной. Комната сама по себе была темной и ярко выраженно «мужской». Не было в ней акварелей на стенах или сельских пейзажей на ткани обоев. В углу стоял грузный черный буфет, по периметру были прибиты панели из лакированного рыжеватого дерева. Камин лишь слегка прояснял мрак на небольшом островке напротив огня, все остальное пространство представляло собой чернильное пятно. Именно таких комнат в доме дети необъяснимо боятся больше, чем мрачного старого шкафа, подвала или чулана. То ли оттого, что во всех нас заложен природой страх неизвестного, то ли оттого, что в темноте этой действительно что-то таилось. Порой, и у взрослого вырвется нервный смешок в ночной тиши спящего города. Родю темнота больше не пугала, он мирно поглядывал на огонь, протягивал к нему руки и ноги, постепенно погружаясь в дремоту. Бессонница осторожно отступала, тело становилось легче и мягче, тишина не вселяла тревогу. Чашка с молоком была почти пуста и готова была вот-вот покатиться по ковру, оставляя белесую полосу. В голове Родиона мысли медленно перетекали от одного приятного воспоминания к другому. То он пас на лугу коз и ловил рыбу в канаве, то ходил по лесу и собирал травы, счастливо натыкаясь на луговые пригорки и крошечные пруды и озера. Борис однажды посоветовал ему думать обо всем светлом в жизни, чтобы прогнать нервозность. Совенок часто думал о нем, о моментах вместе, но с недавних пор вспоминал лишь о луге и лесе, солнечных днях и морозных утрах его далекого детства, ведь теплота смешалась с горечью во всем, что связано с Борей. Дверь со скрипом отворилась, заставив Родю встрепенуться и раскрыть слипающиеся веки. На пороге стоял Савин, явно не ожидавший застать кого-то в гостиной. На мужчине не было лица, замерев на мгновение, он все-таки принял решение остаться в компании Совенка. — Доброй ночи, Алексей Алексеевич. — разнеженный теплом камина, Родя совсем забыл о некоторой неловкости, которую испытывал в присутствии барона. — Здравствуй, Родион. — бесцветно ответил Савин, располагаясь в кресле. — Вы сегодня не в духе. — заметил Совенок, начиная все больше терять расслабленность. Холодность обычно радушного и сияющего ласковостью Савина, по правде, была чем-то настораживающим. — Старческая сентиментальность, мой мальчик, вот и все. И только в этом момент Родя понял, что собеседник его был не зол и угрюм, а находился в крайне расстроенном состоянии. Челюсть сжалась вовсе не от гнева, а от сдерживаемой боли, веки сузились в стремлении предотвратить слезы. — Что же вызвало в вас такую перемену? Помнится, вы покидали дом в приподнятом настроении. — Совенок пытался осторожно расспросить барона, чтобы тот окончательно не закрылся и не ушел в спальню. Для Роди Савин оставался загадкой, хотя он жил под его крышей вот уже месяц. Всякий прием пищи был единственным способом увидеть всех обитателей дома, за исключением слуг. Но часто ужинали в гостях, завтрак пропускали в похмелье, а обед подавали лично в комнаты, ссылаясь на недомогание хозяина. А в те моменты, когда все же удавалось застать всех за столом, от самого Савина выставлялась на показ лишь жизнерадостная оболочка, которая звала всех посетить варьете, новомодный салон госпожи Инкогнито или ручного медведя его знакомых. За этой шумной деятельной картинкой успешного и богатого сибарита Родя не мог разглядеть человека и начинал подумывать, что Савин — обыкновенный кутила. В противовес этому утверждению ставилось лишь уважительное отношение других и краткие рассказы Бори о Савинском трудолюбии и упорстве, о том, что Алексей Алексеевич раньше был противоположностью себе теперешнему. Впервые за это время заискивающая улыбка сползла с лица барона, он был задумчив, молчалив. — Ах, вы же еще не знаете. — на мгновение к Савину вернулась его маска, но тут же исчезла, когда он продолжил: — Хотя, какое вам дело до горестей незнакомой вам дамы. Он, словно обиженный ребенок, сложил руки на груди, показывая всем видом, что не продолжит говорить, по крайней мере, пока его не спросят. Огонь отражался в его голубых глазах, добавлял теплых оттенков в его седину, мягкие блики скользили по бархату одежды. Савин казался бы моложе и румяней, если бы не отпечаток печали на морщинистом лице. И, если раньше эти морщины добавляли ему опытности, статуса и вида человека знающего, то теперь они делали из моложавого барона дряхлого старика. Облокотившись на кресло, он подпер щеку кулаком, создавая еще десятки складок на коже лица, состарившись еще на десяток лет. И вот уже перед Родей усталый от жизни мужчина в летах. — Коли вам есть дело до ее горестей, то, значит, и дама обладает множеством человеческих добродетелей. А мне всегда важны люди в высшей степени благородные. — Судя по тому, что вы любите Бориса, благородных людей вы плохо распознаете. — уколол Савин не из желания принести боль, а из желания открыть Совенку глаза. Родя поморщился от его слов. Сам посыл был неприятен, да и впервые кто-то посторонний озвучил то чувство, которое Родя испытывал. Совенок решил промолчать. — Прости, Родион. Я обозлен на судьбу и ничего не могу с этим поделать. Ты, как и я, давно стучишь в закрытые двери, и, к сожалению, нам обоим не суждено быть принятыми. Я вижу твои мучения также ясно, как и свои. Но, обжигаюсь я вот уже на двадцать лет больше, чем ты, и могу дать лишь один совет: уходи, пока не стало поздно. — Я не понимаю… — растеряно начал Родя, но Савин его тут же перебил. — Беги от Майского куда подальше. Он никогда не принесет тебе того счастья, которого ты достоин. А то, что он способен дать, окрасится горечью его неверности. — Вы ничего не знаете о нас. — сурово ответил Совенок. — Которая по счету это юбка, за которой он волочится, Родя? — риторически спросил Савин. — Я знаю Бориса слишком долго, чтобы отбросить все иллюзии на его счет. В самой его юности было бесчисленное количество юношей и девушек, которые завлекали его своей инаковостью и загадочностью. И что же? Где они все сейчас? — Бориса раздирают страсти внутри. Природная правильность тянет его к общественному одобрению. — уверенно ответил Родион. — Я пережил со смирением его неопределенность в любви. Но больше я этого делать не намерен. И, пусть любовь моя к нему все так же крепка, отдаваться по первому мановению руки означало бы принизить себя как человека. Савин уважительно закивал головой, в одно мгновение растеряв свою дерзость. — Ты прав. — удивляясь собственным словам, ответил он. — Однако он вернется, в этом нет сомнений. И отказать ему будет тяжелее, чем кажется. — Наше положение слишком далеко от норм церкви и морали, а поэтому оно тяжело поддается уничтожению. Я лишь дам ему выбор, а дальше лишь от него будет зависеть наше будущее. — Вы будете вечно заточены в этот бесконечный круг, разве ты не понимаешь? — будто сдался Савин. Он словно умолял Родю образумиться. — Понимаю. И что же? Разве остальные поголовно счастливы вокруг? Семьи, что я здесь видел, потонули в унынии и отвращении друг к другу. Это понятно: муж не выбирал жену, как и дети не выбирали родителей. Свобода выбора по любви наложила на нас некоторые тяготы. Но разве это не лучше пожизненной серости? Мне противны угрюмые лица праведников, живущих в покаянии. Савин замолчал, он увидел в Совенке мудрость, на которую не мог отважиться сам. Барона захлестнуло уважение к внутренней свободе и непоколебимости Совенка, и он решил быть с ним откровенным. — Послушай же историю человека, который, как и ты, бежал от серости, но погряз в ней не меньше остальных. Праведником я не стал, однако и не стал кем-то более достойным. Больше двадцати лет назад в Россию приехала прекрасная иностранка. Золотые кудри, покатые плечи, небесные глаза. Хороша она была не только внешне, но и внутренне. Робкое светлое дитя, не испорченное здешним обществом, взращенное в глуши зарубежной провинции. Обескураженный такими переменами в собеседнике, Родион сначала не понял его порыва, но принялся с вниманием слушать несдерживаемый поток мысли Алексея Алексеевича. — В то время я был молод, горделив и, без хвастовства, хорош собой. Мои заводики только набирали свою силу, но, благодаря природной притягательности, я сумел записаться в фавориты нескольких придворных дам. Забегая вперед, имен в этом рассказе не будет. Служанки у меня, конечно, догадливые, но компрометировать себя в такой степени, чтобы говорить все имена вслух, я все же не хочу. О, и дабы сразу отмести всю обманчивость слова «фаворит», скажу, что век сильнейших из них давно прошел. Теперь это правильней будет назвать «протеже». Власти я не имел как таковой, зато заимел связи и la popularité среди великокняжеского круга. Размышляя о тех временах сейчас, я бы назвал себя Петрушкой. Пользы практической я не имел, зато развлекал всех знатно. Но что-то я ухожу от сути. Савин сделал паузу, вздохнул и продолжил: — Наш взбалмошный Петрушка водился тогда с небезызвестным князем М. Тот постоянно пропадал в военных походах, тогда как Петрушка поднимал семейное дело, но дружба их от этого не страдала. Было время и для плясок, и для песен. Матушка князя М очень беспокоилась о том, что, занимаясь военной карьерой, тот вовсе забудет о продолжении рода. И, как и подобает примерной женщине, выполняющей свой долг, она подыскала князю М заморскую невесту. Юноша же вовсе не думал о женитьбе, его манили подвиги и слава. Ах, как он мечтал об Ордене Святого Георгия на черно-золотой ленте! Понятное дело, что с влиянием своей родни, он мог заполучить орден на следующий же день. Но гордость не позволяла ему поступить таким образом. Прекрасная иностранка прибыла в Петербург ранним морозным утром, а князь М, взяв Петрушку в компаньоны, отправился ей навстречу. В то утро они были пьяны как свиньи, потому что провели ночь за картами на квартире у первого встречного. Голова раскалывалась, на подбородках красовалась щетина, да и пахло от них, мягко скажем, désagréablement. Князь М был преисполнен отвращения к невесте, даже не взглянув на нее. Его брат уже имел дело с иностранками подобного рода, все это плохо кончилось. Он нехотя подал руку незнакомке, усыпанной серебром, равнодушно посмотрел на нее и повел во дворец. Будучи ярым русофилом, он с отчуждением отнесся к ее заморской речи. А вот для Петрушки жизнь поменялась бесповоротно. Одного взгляда на прекрасную иностранку хватило для того, чтобы воздух покинул легкие. Никого более изящного, утонченного и небесно-чистого, он не видел ни доселе, ни впредь. Незнакомка же покрылась румянцем и приветствовала его на своем наречии. Голос ее зазвучал внутри хором нежных колокольчиков. Она проследовала за своим женихом, забрав у Петрушки сердце и душевный покой. С тех пор любовь Петрушки только крепла. Иностранка медленно учила язык и все больше разочаровывалась в князе. Ей были в тягость его военные бравады и узость взглядов. Она любила поэзию, музыку, живопись. Она полюбила Петрушку, ведь все это было и его страстью. Но, судьба часто несправедлива к своим детям. И вот уже наш Петрушка держит венчальную корону над головой князя М. Иностранка клянется в верности своему жениху, но после этого сбегает в сад под цветущие яблони и заверяет Петрушку, что любовь их переживет ее нерадивого мужа. Хоть наш герой и вхож в дом князя, встречи его с иностранкой становятся все более постыдными, муж подозревает неладное. И, однажды застав супругу за изменой, колотит ее и изгоняет Петрушку. Грех всегда понесет суровое наказание. Савин замолкает, лицо становится мрачнее, видно, что ему все сложнее рассказывать. — И по сей день Петрушка несчастен. -выдавил он напоследок. — Серость поглотила его, как и всех в этом проклятом городе. — Но что произошло сегодня? Боль эта давняя, что же пробудило ее теперь? — с замиранием сердца спросил Родион. Слова барона задели его, помогли понять этого вечно жизнерадостного повесу. — Греховная связь порождает отпрысков. — У вас есть дети? — ошеломленно спросил Родя. — Никто точно не знает, которая из дочерей прекрасной иностранки рождена вне брака. Две старшие вполне могут быть детьми Петрушки. И сегодня пришла весть о смерти одной из них. Савин не сдержался и спрятал лицо в ладонях, пряча слезы. Он плакал тихо, без всхлипов и стонов, так плачут старики. Боль, которую он копил все эти годы, выливалась через маленькую трещину в чаше его самообладания. Барон не даст слабину, завтра он будет также свеж и весел, как и накануне вечером. Ничто не заставит его показать и толики печали. Но сейчас, в темноте гостиной, он мог позволить себе рассказать о боли и дать себе немного спуску. Без любви, без детей, зато гордый и богатый, он сидел на мешке золота и не знал, что с ним делать. Куда его девать после смерти? А что с ним делать сейчас?

***

Полусухая жесткая кисть шелестела о натянутое полотно холста, оставляя на нем практически прозрачный коричневый слой. Прохор методично покрывал материю цветом, поражаясь своей удачливости. Он не смог исполнить желания барина, изобразить эфемерную покойную особу так, как ему то было нужно, но Майский не спешил гнать его прочь. Меж тем он задумчиво кружил у кофейного столика, на котором покоились десятки изображений практически одинаковых девушек. Уголь крошился на эскизах, пачкая листы отпечатками пальцев, но Борис не переставал перебирать их и перекладывать с места на место. Ни одна из девушек не казалась ему в достаточной степени похожей на Кристину Витальевну, однако, выбрав одну из самых подходящих, он приказал перенести ее на холст. Надежда, что краски оживят ее черты, все еще теплилась в нем. Наконец, это занятие ему надоело, и барин поспешил посмотреть на результаты трудов художника. Набросок был действительно хорош. Молодая дворянка сидела, скрестив руки на талии, в райском саду. В ушах и на шее, судя по форме, должен был вскоре появиться жемчуг, прическа, как и просил Борис, воздушная и простая. Но было в ней что-то чужеродное, хоть и сходство с реальной графиней было бесспорным. Словно перед Борисом сидела сестра-близнец покойницы. Немного другой уголок рта, один глаз был уже, чем нужно. Бесконечные правки надоели не только Прохору Терентьевичу, но и Борису, поэтому он решил оставить все как есть. — Знаете, Прохор, если вас не затруднит, я хотел бы заказать еще один портрет. — задумчиво произнес Борис. — И его необходимо будет закончить раньше, чем этот. — Простите, господин Майский, но, я не смогу быстро подобрать черты. Вы сами видите, что это занимает определенное время, даже беря во внимание, что портрет Вашей Незнакомки — это моя единственная работа с прошлого месяца. — художник сконфужено почесал шею, запачкав ее краской. — О, нет, это полотно будет с натуры. Я хотел бы… Раздался стук в дверь, прервавший Бориса на полуслове. Лакей поспешно раздвинул створки тяжелых дубовых дверей, что делал лишь в самых торжественных случаях. Он нервно одернул свой полосатый жилет и стал по струнке у входа. Прохор не смог подавить некоторого испуга в глазах. Парень не любил торжеств и приемов знатных гостей, потому что не был полностью знаком с правилами тона. Выходец из мелкопоместных дворян, он совершенно запамятовал, как обращаться к кому-либо выше барона. А, судя по нервозности лакея, заходил явно кто-то маститей всех, кого он встречал доселе. — Его Светлость, Князь Евгений Александрович Дикий. — помпезно произнес лакей и отступил в сторону. Евгений вошел в комнату с таким же блеском, с которым его представили. Это у себя в деревне он мог довольствоваться простым незатейливым нарядом и фамильным знаком на карете. В столице у него были деньги, репутация и влияние. А потому и вид его был соответствующий: гладковыбритый, с шелковым платком на шее, с сияющими запонками из крупных драгоценных камней, ценность и род которых Борис не мог определить. Светлые брюки в полоску и бархатный сюртук, сшитые по последней моде, добавляли ему франтоватости. И, если бы Борис не знал о почтенном положении отца и главы семейства, то принял бы Дикого за ловеласа. — Евгений! Какая приятная неожиданность! Я так счастлив тебя видеть! — искренне воскликнул Борис, отбросил листы с портретами. Дикий, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой, распахнул руки для дружеских объятий, похлопал Бориса по плечу. — Здравствуй, друг мой, здравствуй. — довольный произведенным впечатлением, ответил он. — Вид у тебя по истине царский! Как дети? Как жена? — Вероника и мальчики в полном здравии. Тебе уже наверняка рассказали, что накануне Рождественской ночи княгиня разразилась бременем и подарила мне дочь. Окрестили Ларисой Дмитриевной. А как только поняли, что здоровью матери и дитя ничего не угрожает, тут же поехали в Санкт-Петербург. — Дикий с тихим восторгом говорил о своей семье. — Женя! Как я рад! Могу я увидеть княгиню и маленькую княжну? Где и когда? Лишь назови мне время и место. Борис усадил Дикого в кресло, а сам сел напротив. — Мы поселились в доме у Екатерининского канала, я оставлю карточку с полным адресом. Сегодня вечером ждем тебя и Родиона в гости. Будет скромный ужин в честь приезда, торжественный прием будет позже. — Думаю, необходимо позвать Родиона. — Борис кивнул лакею, тот без слов исчез в дверях. Евгений принялся осматривать комнату, в которой оказался. Он хотел задать множество вопросов касательно Бориса, их отношений с Родей, но присутствие Прохора останавливало его в откровениях. Теперь он мог лишь выражать восторги богатому убранству комнаты и щедрости Алексея Алексеевича. Дикий и Савин были знакомы друг с другом, но дел общих не имели, сведения друг о друге имели самые лестные, но оттого и очень размытые. Князь не был склонен судить по предубеждениям и пересудам, а потому мнения своего о бароне не сложил. Савин же привык полагаться на мнение большинства, и потому был уверен, что Дикий отстраненный, но в высшей степени хороший человек, ценящий приватность и одиночество. Как же еще объяснить то, что зажиточный и прекрасный, князь прозябает в деревне со своей титулованной женой? Однако Савин не был осведомлен о приезде высокого во всех отношениях гостя, потому как был с визитом у очередной популярной в обществе госпожи. И мысли его были далеки от княжеской персоны. Взгляд Дикого наконец нашел Прохора, притаившегося за мольбертом. Тут же он увидел и разбросанные эскизы, в которых тут же узнал покойную графиню. Он осторожно подобрал ближний к нему листок, покрутил его в руках. — Гляжу, ты серьезно воспринял мои слова насчет графини. — он повернул листок изображением в сторону Бори. — Ты тогда совершенно верно сказал о творении и увековечивании. Мне и в правду не нужна была усадьба, пускай Кукушкин распоряжается с ней как хочет. Все это было порывом скорби и отчаяния. — Борис принял из рук князя изображение. — Теперь я буду довольствоваться портретом. Полагаю, его мне будет достаточно. — Пожалуй, об увековечивании я ничего не говорил. Но портрет — вполне здравая идея. Однако необходимо ли тебе физическое воплощение твоих с Родей страданий? — скептично произнес Дикий. Ему все меньше нравилась настойчивость Бориса в вопросе памяти о графине. Он все больше жалел о невзначай брошенных словах, но был уверен, что в ином случае Борис бы боролся за имение Разумовских до конца. — Отчего ты так категоричен? Твои слова стали для меня исцелением от навязчивых мыслей о покупке поместья. — недоумевал Борис. — Портрет безобиден. — Я рад, что это так, но даже крупица Кристины Витальевны будет отзываться в твоем сердце и в сердце Родиона болью. Один лишь взгляд на портрет для него равносилен доказательству своей ничтожности. — Но нам необходима память о ней. Родион уважал ее также, как и я. Не думаю, что он воспротивится. — Не ты ли купил дюжину столовых приборов и еще пуд мелочевки из поместья? Чем тебе не память? — Ты же понимаешь, что эти вещицы не представляют истинной ценности. — упрямился Борис. — Каждый день ты будешь смотреть в глаза своей ошибке. Подумай об этом. — лишь эти слова отрезвили Бориса, он задумался. Дикий получил некоторое внутреннее облегчение: Майский говорил о Роде без обиняков, ему не приносили боль слова о нем. Барин спокойно позвал Совенка, что обманчиво говорило о примирении. Родя появился в дверях и застыл на входе, словно не мог поверить своим глазам. Он со спины узнал друга и с криком бросился его обнимать. Евгений вскочил с места, поспешил к Роде. Была заметна разница между его приветствием с Борей и с Родей. В первом читалась некоторая выведенная веками благородности чопорность, деловитость и спокойствие. С Совенком же князь превращался в ворох чистых эмоций, безмятежных и искренних. Не сказав ни слова, они словно поприветствовали друг друга, справились о самочувствии и готовы были перейти к делам насущным. — Знаете, друзья, вы будто совсем поменялись. Родя теперь уж словно совсем мужчина, а ты, Борис, заметно окреп! — счастливо произнес Дикий. Посторонний человек в лице художника все еще мешал ему, но князь решил отложить расспросы на потом. Уверенность в том, что между барином и Совенком все стало, как прежде, таяла на глазах. Они не смотрели друг на друга, не касались, стремились разойтись по углам комнаты. В воздухе ощущалась недосказанность. Повисла тишина, словно приход Роди стал чем-то роковым. Ощущая неправильность молчания, Борис поспешил развеять его. — Ах, да. Родя, Евгений Александрович, познакомьтесь с Прохором Терентьевичем, студентом академии художеств. Он пишет для меня портреты. Прохор неуклюже поклонился господам, не зная, куда деть длинные руки. Родя заметил наброски и холст, разглядел женщину на них, ему стало противно. Он понимал, что Борисом движет в первую очередь вина, когда тот мчался на дуэль, когда успокаивал графиню после смерти отца, когда взвалил на себя хлопоты о похоронах. Но портрет не походил на то, что делают из чувства вины, жалости или долга. Он был доказательством чувств Бориса, его одержимостью женщиной, но никак не Совенком. Лавина слез поднялась в нем, обжигая нутро, но он сдержался, отступил от холста, словно защищаясь. Опустив голову, он старался не смотреть вокруг, сосредоточиться на собственном успокоении, пропуская мимо ушей все, о чем говорили в последствии князь и барин. Его злила живая Анна Францевна, но теперь даже призрак затмил его. — Родион, ты в порядке? — нежное касание рукой плеча. Почему он смотрит так, будто ему не все равно? Будто он не увлечен глупой куртизанкой? Молчаливый кивок. — Так ты не против портрета? Я хочу, чтобы Прохор изобразил тебя.

***

В плохо освещённой комнате на третьем этаже, закутанная в черную протертую шаль, сидела баронесса Берг и дремала. Убранство было богатым, но обитатели комнаты были одеты совсем уж скромно. Лишь одинокая гостья в голубом капоре с незабудками в буклях волос по бокам соответствовала своему достатку внешне. На кресле рядом покоилась ее белая шуба, а сама она поправляла складки яркого голубого платья. Неудивителен был подбор такого цвета: он копировал оттенок ее глаз. В креслах вокруг ютились девушки в стареньких выцветших платьях — воспитанницы баронессы. Анна Францевна смотрела на них с некоторой жалостью, ведь Берг не славилась душевной добротой или покладистостью. Несчастных дворянок отдавали на растерзание в лапы грозной медведице, которая мучила их нравоучениями, вышивкой и ограниченностью в еде и развлечениях любого рода. Прекрасные создания вынуждены были жить старушечьим бытом. В противовес этому предлагалась выгодная женитьба даже с условием небольшого приданного. Никто не хотел будить госпожу Берг, ведь только во время ее дремы девушки могли вздохнуть с облегчением. Никто не двигался с места — любой шорох приводил к пробуждению. Юные воспитанницы продолжали вышивать очередную подушку, Шульгина достала карманный блокнотик и принялась чиркать в нем коротким карандашом. Ей нравилось составлять планы на день, которые она заносила в незатейливую книжечку. Так создавалось ощущение занятости и нужности, особенно тогда, когда она вычеркивала очередной пункт. И, пусть пункты эти были смехотворными, вроде «посетить баронессу Берг, справиться о ее здоровье» или «приказать кухарке подать к ужину утятину», Анна упивалась своей организованностью и важностью. Тишина продлилась недолго, воспитанница уронила пяльцы, и даже этого глухого звука хватило, чтобы баронесса очнулась и продолжила говорить так, будто вовсе не останавливалась: — Я хотела взять ее на воспитание, как Лизку и Таньку, — Анна поморщилась от таких фамильярностей в сторону воспитанниц, но не перебивала, — а она как начнет мне дерзить! Мол не нужны ей женихи, сама справится. Да и говорит так, словно у нее под окнами толпа из воздыхателей. Дуреха! — баронесса погрозила пальцем воздухе. Дряблая кожа на щеках и шее задергалась. — Вот уж упрямица! — подыграла ей Шульгина, мысленно желая наконец добраться до сути. — Майский, о котором ты все выспрашиваешь, и был ее женихом. Только дал ей от ворот поворот, опальная она. Что уж взять, от плохого семени не жди доброго племени. — Любил ее? — стараясь скрыть интерес спросила Шульгина. Ее задели слова про происхождение, ведь сама она была отнюдь не дворянкой. Однако беседа с чванливой вдовой раздражала и утомляла, а потому Анна не хотел спорить. — Кому знать, милочка, кому знать. Глаз у меня хоть и опытный, сложно было в нем разглядеть что-то вразумительное. Хотя, если так припомнить, то с похоронами он помогал так, будто муж ее законный, вел себя пошло: словно имел право на подобное участие в семейных делах. Я ведь ей тогда говорила, что, с отцом в покойниках, никто ей не поможет так, как я. Ведь могла же взять с собой, в Петербург, показать Имеретинским князьям. Может, и взяли бы в жены паршивую овцу. Да причитать уже поздно, умерла упрямица эта, замерзла в снегу в ночь после похорон. Забрал бог ее душу. Значит, оно и к лучшему. — А он горевал? — спросила Шульгина, косясь на воспитанниц госпожи Берг. Те явно слушали их разговор, не могли не слушать. Но их пересудов Анна не боялась: в свет их пустят в лучших обстоятельствах после смерти баронессы. А до того секреты Шульгиной забудутся как сон. — Дела по ее похоронам оставил, видимо, вспомнил про приличия. Тяжело ему было, это уж точно. Но он сам по себе болезный, может, захворал чем. Берг начала лихорадочно креститься, шепча беззвучную молитву. Шульгина, узнав все, что хотела, засобиралась домой: принялась искать перчатки, подхватила шубу. — Мне пора, госпожа Берг, муж будет беспокоиться. — услужливость мужу Баронесса ценила сильнее церковных заповедей, а потому никогда не противилась, если ее покидали под таким незатейливым предлогом. — Конечно, милочка, тебе впору мужа ублажать, ты ему так обязана! — Берг закачала головой из стороны в сторону. Анна еле сдержала порыв грубости. — Беги, дитя мое. Шульгина без помощи горничной надела шубу, стремясь поскорее покинуть жилище баронессы, все больше сочувствуя девушкам, которые вынуждены были терпеть старуху ежедневно. — Не забудь про прием у князя Дикого. Очаровательный человек, как выяснилось. В деревне совершенно не могла подумать о том, что он человек приличный. Но, видимо, все мы можем немного одичать в подобных местах. Если уж он мне прислал приглашение, то и у тебя оно должно уже давно лежать на столе. Анна кивнула, улыбнулась. Она знала, что приглашение пришлют ее мужу, а она будет лишь дополнением к его присутствию.