Мертвая невеста

Анна заливисто смеялась, подставляя свое красивое лицо под мягкое свечение люстры. Белые зубы ровным рядом выступали из пухлых малиновых губ, а громкость ее голоса граничила с грубостью. Но публика все это ей прощала: кто же посмеет осудить королеву сердец всех светских юнцов? Сегодня ее щеки пылали ярче обычного, глаза блестели неистовей и вся она была взбудоражена и взвинчена. В волосах цвели чайные розы, нежное платье из малиновой органзы добавляло ей легкости и невинности, создавая вид мягких округлостей для несколько угловатой фигуры. Борис сидел подле и механически отражал ее улыбку. Внутри него росло раздражение и недовольство. Родион наотрез отказался ехать к Шульгиной, что неожиданно забеспокоило Бориса. Пусть они практически не пересекались во время приемов, сам факт присутствия Совенка, то, как мелькала в толпе его светлая голова, дарил некоторое спокойствие и шанс получить кусочек его красоты. Анна же словно была рада отсутствию Роди и источала запах роз, девичий жар и веселье. Хотя все это можно было списать на шампанское, которое она пила без остановки. — Ох, Элен — моя благодетельница, мой ангел, моя совесть и моя душа. Она так непорочна и щедра! Ведь это благодаря ей мы каждый пост завершаем поездкой в приют или госпиталь. — восхищенно повествовала Шульгина. — Хотя в госпитале мы не были со времен обострения ситуации на Кавказе. Как по мне, так они лучше любого приюта. В таких местах чувствуешь всю духовность мужества и долга перед отчизной. Я преклоняюсь перед благородством наших офицеров. Приюты же преисполнены плача, пыли и грязи. Дети сразу бросаются тебе в ноги, хватаются цепкими пальцами за юбки и выпрашивают монеты. Вот уж где нет места благородству и чувству долга. Нередко такие дети напоминают мне диких животных. В них нет ничего человеческого, сами посудите. Ни образования, ни манер, ни порядочного внешнего вида. Майского такие рассуждения повергали в ужас. Указать Шульгиной на ее собственное неблагородное детство было бы оскорблением. А сама она словно не помнила или не понимала, что поведение сирот — не их выбор. Казалось, она выросла, утопая в рюшах и бантах, словно ее прочили в жены губернатору с младенчества. Все, что затрагивало работу руками, землю и грязь, вызывало у Шульгиной показательное снисхождение. Только вот без грязи не вырасти ни одному из ее прекрасных цветов. Борис вспомнил Родиона, его рассказы о детстве. О том, как в поле они варили репу целой оравой дворовых ребят. Завернув в тряпицу, несли огромный чан, чтобы поставить его на огонь. Коварные девчонки наложили в чан камней и закрыли тряпицей, чтобы мальчикам было тяжелее нести. А когда обман был обнаружен, разбежались по кустам. И Борис вовсе не чувствовал отвращения к подобным «грязным» детям. Они словно открывали для дворян новый мир, знакомый с детства только крестьянам. Пусть знания эти и были по большей степени бесполезными, но до боли интересными. Борис никогда не знал, что, если покрошить смолу на костер, она взорвется фейерверком. А Родя знал и показал. В этом Майский видел волшебство и красоту. Анна видела глупость и грязь. Он не мог ее винить, потому что не был способен осуждать человека, который уже успел ему понравится. Поэтому он лишь мягко одергивал ее заносчивость: — Сироты — божьи дети. Не нам их судить, Анна Францевна. Это простые шалости, все мы в детстве были несколько необучены, если можно так выразиться. — Вы, как всегда, правы, но не совсем, милый друг. — Прошлась ладонью по его руке Шульгина. — Неужели вы выглядели как дикарь и позволяли себе подобные вольности в детстве и отрочестве? — хлопнула ресницами женщина и уставилась на него. — Ну, дикарства я не припомню, однако крупные шалости были. Но они скорее были смехотворны, чем вредоносны. — И чем же вы докучали родителям? — Я имел некрасивый обычай красть отцовский табак, набивать его в самодельную трубочку из старой газеты и курить такую отвратительную папиросу прямо в комнате. — Что вы, это совсем уж не шалость и не вредность. Юношеский романтизм и вольнодумство, да и только. Наверняка вы хотели быть похожим на лихого гусара или задумчивого поэта. — пожала плечами Шульгина, присобирая шелк накидки у сгибов локтей. — Мой отец не разделил бы вашего мнения. — улыбнулся Борис и продолжил слушать собеседницу, на самом деле пребывая в своих мыслях. Вокруг уже собралась приличная толпа из поклонников Анны Францевны. Та не умолкала ни на секунду, рассуждая на любую тему, которая ей подвернется. Майский все также сидел с ней, словно перекидывая ей мячик, отвечая на ее вопросительные монологи коротко, создавая иллюзию диалога. А собравшиеся словно следили за перебрасываниями, долго наблюдая за Шульгиной, изредка перенося взор на Бориса и его немногословные ответы. Анна, хоть и старательно делала увлеченный тон, с самого начала заметила некоторую мрачность Бориса, отстраненность его мыслей и ленивость размышлений. Все усерднее она пыталась перенять его внимание, но терпела крах. Раздражение наполнило ее, и она нашла единственное решение своей проблемы. Сжав руку Майского, она прошептала ему на ухо: — Господин Майский, не хотите ли посетить мою оранжерею? Горячее дыхание одернуло Бориса, он сдержался, чтобы не отпрянуть от неожиданности. Такой показательный интимный жест немного смутил Бориса. Прикосновения рук веяли легким флиртом и праздностью, чужое дыхание на шее — излишне серьезно в их положении. Так думал, пожалуй, лишь один Борис. Но, подхватив настроение Шульгиной, Майский посмотрел на нее так, как она того хотела. С интересом, уверенностью и толикой восхищения — несколько недель он учил этот взгляд. Ей не нужно было слов, она улыбнулась и принялась тараторить: — Ах, почему вы не танцуете?! — наигранно возмущенно обратилась Шульгина ко всем подле нее. — Дайте мне насладиться прекрасными парами! Я так люблю нежность юношеских танцев! Во времена моей ранней юности ваш отказ от танцев сочли бы высокомерным. — Она замахала руками вверх, словно прогоняя птиц. И, на удивление, толпа начала разбредаться. Взгляд Анны скользул в сторону мужа, теперь не опасливо. Тот разговаривал с каким-то гостем ее салона и не обращал на жену ровным счетом никакого внимания. Шульгина осталась довольна таким положением. Дождавшись кульминации в вальсе, она схватила руку Бориса и вышла из гостиной. Они шли по слабоосвещенным затхлым коридорам. Дом был аскетичен везде, кроме комнат Анны Францевны. Они покинули сказочный бал и тут же очутились в прозябающей реальности. Им навстречу выбежала горничная, и, опустив голову, поспешила в гостиную. Как мотыльки на свет, все стекались туда, там циркулировала кровь, туда вели все сосуды. Они же бежали прочь. — Вот уж не думал, что они так послушно станут по парам! — нарушил тишину Борис. — Умный пастух не наказывает своих овец, чтобы подчинить. Он долго и упорно учит их послушанию. Мои очаровательные подопечные тоже в некотором роде овцы. — Не встречал овец, которые бы восхищались своим пастухом. — заметил Борис. Оранжерея встретила их влажным жаром леса после дождя. Где-то у стеклянной крыши слышались перекрикивания попугаев и канареек, со стен свисали гирлянды цветений. Вглубь сада вела каменная дорожка, окруженная коврами из различных цветов. Спящие в ночи колокольчики кивали своими бутонами, словно старцы, преклонившие головы. Высокие кустовые розы росли так плотно, что за ними сложно было разглядеть стекла. Посреди сада росла настоящая вишня, окруженная цветущими кустами невиданного Борисом растения. Ветвь дерева прогибалась от кольца фонаря, наброшенного на нее. И, пока из коридора еще лился свет, Борис достал огниво и поджег лучину фонаря. Свет словно размывал окружающую их красоту, дарил ощущение нереальности. Анна присела на лавку, оглянувшись на проход. — Поразительное место. — зачарованно произнес Борис, про себя добавив: «Роде бы здесь понравилось». Внутри поселилось приятное щекочущее чувство, которое возникает от созерцания прекрасного. — Иногда я думаю, что душа моя и сердце принадлежат этому месту. Я, как и эти цветы, цвету мимолетно. И, конечно, в первую очередь для посторонних. — Очарование всегда зарыто дальше нашей плоти. К тому же, вы, хоть и цветок культурный, росли сами по себе. Помнится, нам уже приходилось размышлять о вашей ценности и жизни ради других. В воздухе отчетливо ощущалась расслабленность и тягучесть. Время текло по-другому в райском саду. — И все же меня волен сорвать лишь мой хозяин. Пусть он и не способен оценить всей прелести цветения. Он посторонний для меня. Ваши слова тогда ночью дали мне понять эту простую истину. Меня боготворит тот, кто мне противен. — Анна придвинулась, касаясь плечом его плеча. Нетерпение раскаленным стеклом текло внутри, все ее естество горело предвкушением. — По вашему, лучше быть вовсе не сорванным цветком? Ваша жизнь напоминает сказку. А меру счастья мы определяем сами. — ответил Борис, заглядывая в глаза собеседнице. Они вели странную непонятную игру, смысл которой Майский отказывался понимать. Мысли его медленно плыли в голове. Ком раздражения, застрявший в горле с самого его приезда, спал, оставив в голове легкий туман. Опьяняющ был воздух, цветы и ночь, заглядывающая через стекла. — Каждый цветок хочет быть сорванным. Ну а счастье для него заключается в простом: любви, заботе и понимани. Шульгина скользнула взглядом к губам Майского, отметила каждую черточку, перевела взгляд обратно к ореховым глазам. Те остались неподвижны. — Раз уж цветок сорван тем, кто его недостоин, пусть уж он сам выбирает хозяина по душе. — решительно произнесла Анна и подалась вперед к Борису. Ее влажные горячие губы скользнули по его губам, холодные ладони обхватили острые скулы. В ее напоре смешалось раздражение и нетерпение, горячее желание неудовлетворенной женщины, которое она вылила на остолбеневшего Майского. Лишь одно невинное прикосновение заставило затрепетать, ноги предательски сжались. Его нерешительность, детские пожимания рук надоели ей, она хотела больше, она хотела все. Она так долго обольщала, очаровывала и добивалась, что совратить его стало делом чести. Ее опыт, ее стать, ее красота работали на любого другого долгие годы. Только мальчишка из деревни отказывался подчиняться. Но он был не из тех, кто возьмет все в свои руки, потому она взяла все в свои. Не прошло и нескольких секунд, как она почувствовала мужские руки на плечах, которые мягко ее отталкивали. Борис подозревал о намерениях Шульгиной, но до конца не верил в то, что она позволит подобное в доме своего мужа. Он запутался в витиеватых метафорах их диалога, но взгляд Анны кричал о том, что она собирается сделать. Внутренне он надеялся, что все это — лишь наваждение, плод его воспаленной мысли. Почувствовав ее поцелуй, он испытал горючее отвращение к самому себе. Его сердце представилось огромным нарывом, который только что сдерли, и обличили всю ту гниль, что была внутри. Сам акт поцелуя не был фатальным, но он вскрыл все несовершенство души Бориса, пролил свет на его малодушие и жестокость. Майский схватился за саднящее легкое. — Анна, прошу, не нужно. — мягко произнес он прямо ей в лицо. Меж ее бровей пролегла складка. Анна злилась. — Почему? — недовольно протянула она. — Наши отношения давно вышли за рамки приличий в глазах общества. Так давайте действительно сделаем их таковыми. — не сбавляя решительности произнесла Анна, потянувшись к чужому галстуку. — Мое сердце отдано другому человеку. Да и вы замужем. Глаза Анны распахнулись в удивлении и негодовании. Настолько глупые аргументы обескуражили ее. — Прошу вас, не стройте из себя эту дешёвую невинность! Весь последний месяц вы охотно потокали моему флирту! Вы хотели меня, не смейте отрицать! — Я переживал не лучшие времена. Но это, естественно, не оправдание моим пошлым поступкам. Поверьте, между нами не может быть ничего. Шульгина гневно сжала юбку, вены на шее вздулись. Осознание того, что ее игра не имела смысла, больно било по самомнению. Глубоко внутри она прятала глупую подростковую неуверенность, пронося ее через годы благоденствия. Слой всеобщей любви и обостренного самолюбия нарос на загнанность бедного ребенка, неопытного, пугливого. Неуверенность затерлась годами, но от этого не исчезла. Любые сомнения в собственной идеальности ранили, а от того и вызывали злость в качестве защиты от внешних замечаний. Впервые ее так открыто проигнорировали в пользу другой. Чужое обожание всегда было фактом, а не предметом доказательств. Все старания были напрасны, перед ней набивал цену жалкий дурак из деревни. Она унизилась перед ним, и получила урок. — Вы либо глупец, либо девственник! — В сердцах воскликнула Шульгина, обхватив голову руками. — И ни то, ни другое вас не красит. Борис молчал. — Как же грязно вы поступаете со своей возлюбленной! На меня вам глубоко плевать, что стало понятно сейчас. Но я не могу представить насколько мерзко ваше нутро, если вы позволяли себе такое поведение, будучи обрученным. Вы отвратительны! — Вы мне отнюдь не безразличны, ваши чувства отзываются во мне болью. Но, к сожалению, вы правы. И мне не искупить свою вину. — безжизненно произнес Борис. Словно лавина за лавиной его накрывали воспоминания о своем высокомерии и о грустном взгляде Роди. Слова Бориса разозлили Шульгину еще больше, внутри смешалась досада от собственного промаха и гнев, вызванный чужой слабохарактерностью и бесстрастной вежливостью. — Мне надоели жалкие сожаления от жалких людей. Вы можете только страдать и вариться в собственном унынии. Бесхребетность мне осточертела, ни слова больше! Выйдите вон! — Вы не понимаете… — Вон! Вон! Вон! — Анна встала, топнула каблуком и вскинула руки к выходу. — Я не хочу вас видеть. Борис будто сжался от ее несдерживаемого крика, кивнул головой, и скрылся в проеме. Вечер продолжался во всем своем великолепии. Анна все еще заливисто смеялась, пусть и не так легко, как раньше, ее все еще окружали юноши и девушки. Они не озвучивали своих опасений, но всем и так было понятно: между Шульгиной и Майским произошел разлад. Мужская половина увидела в этом шанс, женская — очередной поворот романтической истории, о деталях которой они размышляли за закрытыми дверями. Пожилая пара в углу шепталась: — Нравы этой девицы просто поразительны! — И месяца не прошло со смерти Великой Княжны! — Да что княжна? Как она вульгарна! Перед мужем ведет себя как пропащая куртизанка! Пожилая дама перекрестилась. — Боже милостивый, спаси от греха. Борис, невольно подслушав этот разговор, почувствовал свое положение еще острее. Совесть засела в груди, сковала ребра, сжимая в кулаке солнечное сплетение. Теперь каждый в комнате смотрел на него с молчаливым осуждением, даже беззаботные дамы с картин. Счастливые фрейлины Марии-Антуанетты глядели с презрением с холстов, плоские розы на их корсажах казались невыразительными и вульгарными. Свет стал ярким и раздражающим. Для игроков в вист вынесли коньяк, Борис поспешил пригубить его, чтобы унять чувство тревоги. Лишь спустя несколько стаканов стены перестали давить. Он молча подхватил бутылку и поспешил скрыться, улучив момент, когда к Анне подошла приятельница, закрывая ее пристальный взор. Морозный воздух разрезал легкие, Борис выпустил облачко пара из рта. Тусклый свет фонаря не скрывал грязных рытвин Загородного поспекта. Кривая колея уходила в даль, туда, где не освещали улицу. В окнах доходных домов иногда мерцали лампы, но практически везде непроглядная тьма окутала живописную окраину. Майский покрепче закутался в шубу и побрел до ближайшего поворота, выходившего к Фонтанке. Вода не сияла, отражая звезды, луну и огни набережной, все покрыла плотная корка льда и снег, протоптанный местыми холопами. Тишина неприятно сжимала уши, Борис выпил из горла. Коньяк был хорошей микстурой. Показался мост, похожий на слона в попоне. Цепи соединяли четыре башни, заканчивающиеся золочеными куполами. Эти башни и были ногами огромного экзотического зверя, присыпанного снегом. Несмотря на мороз, от моста веяло востоком. Качнувшись, Борис пошел вдоль реки в сторону дома. Путь предстоял неблизкий, и внутренне Майский был рад такому раскладу. У него было достаточно времени для одиноких рпзмышлений. В какое бы отчаяние ни окунала его столица, она лечила раны Бориса, и он вряд ли мог от этого оказаться. Деревня проста и незатейлива, город — зол и неспокоен. Но ночь давала ему что-то еще, что-то скрытое от невооруженного взгляда, от дилетанского наблюдения. Мертвый чернильный город убирал все лишнее, сгущал все внутри, делал тебя ярким пятном на своем черном фоне. Он искусственно концентрировал внутри твое естество, давал взглянуть ему в глаза без страха. Мысли поплыли в голове грузными кораблями. Вопросы о своей дальнейшей судьбе часто тревожили Бориса, но никогда раньше он с таким трудом не искал на них ответа. Его дорога никогда не была проста, но всегда он решал сам за себя, всегда его благополочие зависело лишь от него самого. Теперь же свое счастье он добровольно отдал в распоряжение Роде. И сделал так, чтобы Совенок был далек от милосердия. В словах Анны Майский видел правду, а потому хотел лишь объясниться перед ней и закончить этот абсурдный фарс. Она сама была не так проста, но, чтобы раскусить ее, Борису не хватало зубов и понимания женской натуры. Во всяком случае, им предстоял один не самый приятный разговор. И только этот разговор он мог обозначить как что-то непоколебимое и точное в своей голове. Дальше планы множились, разбивались, противореча друг другу, оставляя после себя легкое головокружение. Извинения, одни витьеватее других, соединялись в оды, но ни одна из них не могла покрыть и крохи той боли, что принес Борис. Все было не тем. До дома на Моховой он добрался промокший, замерзший и уставший. Бутылка алкоголя осталась ночевать где-то у Аничкова моста, но и того, что он выпил, в меру хватило, чтобы туго соображать. Двери открыл излишне бодрый для поздней ночи лакей, нечитаемо посмотрел на Майского и, пропустив внутрь, предоставил его самому себе. Высокая мраморная лестница, когда-то казавшаяся помпезной и изящной, теперь была самой ужасной придумкой в доме. С трудом поднявшись по ней, не снимая шубы, Борис поплелся по коридору. Громкий стук в дверь испугал Родиона своей неожиданностью. Он только начинал проваливаться в дрему, как кто-то резко прервал его отдых. Натянув старый гостевой халат, он позволил маленькой светлой полосе упасть на пол из коридора. На пороге стоял Борис, опираясь на фигуру мраморной лисицы, которыми кишил весь дом. Та, что была у комнаты Роди, сидела смирно на своем пьедестале и держала в зубах охотничий рожок. Барин представлял собой жалкое помятое зрелище, Родион всем нутром захотел ему помочь, но смог лишь чуть приоткрыть дверь и бросить: — Ты перепутал спальни. Борис, видимо, потерявший надежду, что Родион вообще откроет, обрадовался даже достаточно холодному тону Совенка. — Нет, я к тебе. — проговорил он куда-то в пол. Родион вздохнул. — Ты пьян. Холодность давалась ему с трудом, а потому он не собирался явно поддерживать разговор, рискуя потерять всю напущенную отстраненность. Майский пошатнулся, чуть не придавив себя тяжелым мраморным животным, но все же осел на пол, не поднимая глаз. Пальцы заскользили по меху шубы, глаза завороженно следили за тем, как они утопали в нем. — Прости меня, прошу! — неожиданно громко и произнес он, потянувшись к Роде. — Я ужасный человек, я не достоин тебя. Я сделал много гадких вещей и раскаиваюсь за них каждую секунду! Я отвратителен! Я презренен! Я дурак и трус! — быстрый полушепот слетал с его губ, руки обхватили Родины ноги в объятиях. Родион ввдохнул от неожидонности, с трудом разбирая мольбы у себя в ногах. Изголодавшийся по прикосновениям Бориса, он позволил себе замереть на некоторое время и чувствовать его тепло и руки на своих бедрах. Родя готов был поклясться, он слышал слезы в словах Бориса. Сердце словно разрезали ножом, но Совенок не собирался в очередной раз идти на поводу у чувств. Разум велел отстраниться и закрыть дверь, он велел не слушать ни секунды. Но и на это у него не хватило бы воли. А потому он стоял в дверях и сам готов был заплакать от боли и нерешительности, страха отпустить и желания убежать. Совенок до боли закусил губу, продолжая слушать порыв Бориса. — Я потерял тебя еще давно, еще в деревне. Я глушил боль мимолетными ощущениями. Я был развязен, глуп и честолюбив. Молю, прости меня. Я не могу жить без тебя. Я люблю тебя, ты мой день, ты моя ночь, ты мой рассвет и закат! Моя душа — твоя душа. Прошу, не покидай меня! Борис прижался щекой к холодному шелку халата, провел по нему рукой и замолк. Он схватился за него, как утопающий за обломок, вдавив себя в пол, в шелк халата, в чужое тело. Разбитый и одинокий, он казался крошечным и невинным, но Родя отбросил эти чувства. Он не даст себя в обиду. Борис не доказал своих слов ни одним нежным любящим жестом, от него несет алкоголем и табаком. Завтра утром от его слов могут остаться лишь воспоминания. И как бы сердце не хотело поднять его с колен, обнять и все простить, Родя не мог ему доверять. Он противился, но любовь не так просто вытравить из сердца. — Уходи. — тихо проговорил он. — Я не верю тебе. — слезы защипали глаза, Родя отвернулся. — Твои слова ничего не значат. Борис судорожно стал цепляться за халат, но то и дело скользил по нему ладонями, не в силах контролировать свои движения. Родя мягко отстранил его руки от себя, опустился на колени, заглянул в красные глаза напротив. Даже в тусклом свете коридора барин был чертовски красив. Глаза припухли от слез, искусанные губы алели, влажные ресницы слиплись. Воздух тут же покинул легкие Совенка, мягкая щекотка поселилась в груди. Но он не простил бы самого себя, если бы сейчас сделал что-то большее, чем уже позволил себе сделать. А потому он сохранил этот момент в памяти, чтобы придумать ему совершенно другую концовку. Такую, в которой Борис не предавал. — Это все — пустое. Я люблю и любил только тебя! — Не стоит унижаться, Борис. Я не хочу быть с человеком, который обменял меня на яркую картинку с цветами. — слова эти словно разрывали остатки внутренностей Бориса, новая порция слез хлынула из глаз. Совенок же с трудом мог выдержать это зрелище, а потому поспешил встать, и потянуть за собой Бориса. — Ложись спать. — было последним, что сказал Совенок. И как бы ему ни хотелось закрыть дверь и разрыдаться, он не мог оставить Майского на полу чужого дома. А потому подхватил его под руки и потянул в сторону соседней двери. Борис не сопротивлялся и тоже молчал, остекленевшим взглядом скользя по паркету. Стянув шубу и сапоги с Майского, Родя повалил того на кровать, накрыл одеялом и вышел прочь.

***

Солнце не заглянуло в окно, застряв в светлых локонах на подушке, свежий морозный воздух не оставил покалывания на щеках. Зимнее утро в столице сопровождалось духотой, темнотой и одиночеством. Вчерашний день принес много боли, и увы, утро не излечило раны. Где-то вдалеке, должно быть, засияли первые лучи рассвета, но каменный колодец из обступивших со всех сторон домов не давал шанса увидеть начало дня. Родя аккуратно промывал глаза от ночных слез, вглядывался в зеркало и не узнавал себя в нем. Взгляд стал колким, небесная лазурь радужки превратилась в ледяную Неву, на веках проступали сосуды, лицо потеряло загар и румянец. Родион редко заботился о своей внешности, ведь всегда прекрасно понимал, что красив. И никогда эта красота не требовала определенного внимания, она просто была. Только потеряв что-то, что и формировало эту природную привлекательность, он понял, насколько тяжело ее будет вернуть. Только сейчас он понял, что может выглядеть иначе. Захворала душа, а ее не вылечишь водкой с хреном. Закрыв глаза, он вмиг представил себя прежнего, с яркой улыбкой и светом глаз. И, чтобы окончательно не разочаровываться, отвернулся от зеркала, заставил себя поверить, что образ из воображения вполне реален. Что он тот, кем был раньше. Схватив со стола рукопись, он вышел в сумрак утра. Вокруг сновали рабочие, крестьяне и торговцы. Румяные девицы предлагали такие же румяные пряники и булки, лавочник неподалеку правил вывеску «Бакалея», за дворником неслась дворняга, которую тот безжалостно лупил метлой. Никогда еще утро не было таким оживленным для Роди, хоть раньше в поместье и было множество слуг. Все горничные, сенные девки и подручные были людьми знакомыми и понятными. От столичных жителей веяло неизвестностью, а потому и опасностью. Поплотнее натянув на голову невысокий цилиндр, Совенок пересек проулок и оказался на мостовой, где песка и грязи было впору меньше. Распорядок дня дворян был прост и незатейлив, да и всегда начинался около полудня. Родя удивился тому, что в рассветной мгле медленно ползут чужие кареты, а извозчики не отвели лошадей в стойла. Мостовая привела его к набережной и новому наплавному мосту, у которого как раз и стоял человек в черном плаще, одетым не по погоде. Ветер трепал его полы и концы волос, убранных в хвост. Река жестоко обдавала морозом фигуру Карла Евгеньевича. И без того худой и сутулый, он казался еще меньше и еще сгорбленнее. — Доброе утро, Родион Михайлович! — бодро произнес он, слишком приветливо для продрогшего человека. — Здравствуйте, Карл Евгеньевич, рад вас видеть! — более спокойно ответил Родя. Он не разделяли ни бодрости духа, ни радости собеседника. — Рукопись прибыла. Совенок протянул стопку сшитых листов своему спутнику, и тому пришлось достать руки из карманов, чтобы принять ее. — Сразу к делу! Люблю деловых людей. Тонкими красными пальцами он принялся перелистывать страницы, которые безжалостно трепал ветер. Родя всмотрелся вдаль. Противоположный берег терялся в деревьях и нежилых недостроях промышленных помещений. Но стоило ему взглянуть вдоль течения, как открывался вид на розовеющую пелену рассвета. Солнца не было видно, но мягкая персиковая дымка окутала шпиль величествееного собора, на который натыкались, проплывая, редкие ватные облака. Похоже, Совенку впервые нравился здешний вид. День обещал быть ясным и свежим. — Мне еще предстоит полностью ознакомиться с вашим трудом. — он прикинул вес стопки в руке. — Но, даже исходя из объема написанного, могу вас заверить: это стоящая вещь. — Ваши ожидания несколько завышены, Карл Евгеньевич. — смутился Родион. — Поверьте, я прекрасно чувствую стоящие произведения. У меня присутствует издательский нюх. Давеча договорился с редактором о печати, не побоюсь этого слова, великого романа, написанного моим другом. В апреле ожидайте общественного резонанса. — он нагнулся и заговорщицки прошептал: — Попомните мои слова, и, покупая всем известную книгу, не поленитесь прочесть благодарности. Уверяю, там будет имя вашего покорного слуги. Внешне Карл Евгеньевич не производил впечатление литературного знатока, к тому же человека на короткой ноге с издателями и редакторами. Но Родя не хотел судить по обложке о связях и осведомленности малознакомых людей. — Обязательно прочту. — скорее из вежливости ответил Родион. — В этом нет сомнений, Родион Михайлович, ее прочтет вся столица. Да что столица, вся Россия! — ощутив, что помпезность была излишней, мужчина продолжил: — Пока идет процесс согласований и печати того самого романа, я хотел бы заняться более узконаправленной литературой, вроде вашего альманаха. Он полезен во всех смыслах, а потому будет иметь немалый успех. Я уже готов пообещать скромный тираж в тысячу экземпляров. Дальше можно и больше, но загадывать не будем. Глаза Роди округлились, он не ожидал настолько щедрых предложений. До встречи он предполагал о десятке экземпляров для друзей и посылки на кафедру естествознания. Тысяча экземпляров казалась сном, обманом реальности. До этого момента Родя не сталкивался с живым интересом от посторонних, его работа казалась неинтересной публике, да и сам он не ждал обостренного внимания к сборнику трав. От слов Карла Евгеньевича альманах приобрел ощутимый вес, словно за этим неказистым худощавым человеком скрывались сотни людей, желавших прочесть его труд. — К сожалению, пока что на моей стороне лишь знакомства в печати, большими деньгами я не располагаю. Недавно вложил все на бирже. А потому и не могу предложить какой-либо финансовой помощи, Родион Михайлович. Участь вкладывателя такова, что он рискует остаться без гроша в кармане. От вас требуются лишь траты на печать, которые я, к сожалению, обеспечить не могу. — О какой сумме вы говорите? — Пустячные деньги для человека в вашем положении. Не больше пяти тысяч рублей. Сумма, озвученная Карлом Евгеньевичем, отрезвила Родю, тот явно не имел никакого понятия о денежных делах Родиона. Оно и не мудрено: со стороны казалось, что Тарелкин — богатый повеса то ли на шее своих родителей, то ли на шее Майского. Общество не знало его прошлого и судило по богатой одежде и доступу в высший свет. За пять тысяч можно было купить несколько домов с крестьянами. И Родя, который в жизни ассигнации видел только в кошельке Бориса, такими деньгами не располагал. Выросший в благостности барского дома, где за него все покупалось и записывалось в рассчетную тетрадь, он не имел представления о тратах, крупнее чем шнурок с вяленой рыбой на базаре. Тем не менее, заманчивость предложения уже пустила корни в его разуме. Заметив некоторое смятение на лице собеседника, Карл Евгеньевич поспешил заметить: — Все это временные траты, поверьте. Книги окупаются в первый же месяц, мой друг. Ваша прибыль и успех превзойдут вложение в несколько раз! — Но на данный момент я не имею такой суммы в свободном пользовании. — честно ответил Родя. — Это не беда. Мой приятель может предложить и десять тысяч под небольшой процент, скажем, на полгода или год. А нам этого времени с головой хватит. Если вы понимаете, о чем я. Карл Евгеньевич нагнулся, вопросительно заглядывая в глаза Родиону. — Я подумаю над этим предложением. Тем более, я обязан отчислять некоторые деньги Борису Григорьевичу. — Как? И он принимал участие в написании? — Нет, его вклад невелик. Однако мы подписали договоренность о том, что после печати альманаха я обязуюсь выплатить ему пять процентов от прибыли. — Занимательное соглашение. — мужчина почесал подбородок. — Но оно нам ни в коем случае не воспрепятствует. Позже можно обсудить его подробнее с самим господином Майским. — Я хотел бы сообщить ему самостоятельно. — Всенепременно.