Мертвая невеста

Недосказанность мучала Бориса весь следующий день, но похмелье не выпускало дальше второго этажа дома Савина. Воспоминания о вчерашнем вечере вызывали приступы стыда, чем делали только хуже. Собственное унижение его мало волновало, важным было то, что Роде пришлось разбираться с этим унижением. Глупые необдуманные извинения только ранили, но никак не оправдывали Бориса. Да и любая мольба о прощении звучала поверхностно. Родион не тот человек, который поверит в пустышку и голословные обещания. К вечеру головная боль Майского успокоилась, внутри наступил долгожданный штиль, который и дал место размышлениям о дальнейших действиях. Все мысли сводились к тому, что следовало завоевать доверие Совенка долгими и упорными стараниями. Память о том, что Борис уже делал что-то подобное, ободряла и придавала моральных сил. Родион открылся ему уже единожды, но добиться этого второй раз представлялось сложным. Одну вещь Борис прояснил для себя еще будучи пьяным: необходимо поговорить с Анной. Странные и непонятные отношения должны быть закончены разговором, а не ссорой. Мысль о том, что она его окончательно возненавидит, неприятно пекла где-то под легкими. Как только рассветные лучи осветили спальню, Борис почувствовал их яркими кругами под закрытыми веками. И как бы уставшее тело не просило его остаться в постели, тревожные мысли не покидали разум. В борьбе с телом голова победила: заснуть не представлялось возможным. Майский тяжело вздохнул, поднялся и ощутил неожиданную легкость и свежесть. Картина перед ним впервые за долгие месяцы вырисовавалась четко и ясно. Его не терзали сомнения, и неуверенность в правильности поступка не сидела комом в горле. Пропустив завтрак, он оставил конверт у дверей Родиона и вышел на улицу ловить извозчика. Дом губернатора переполошился от такого раннего визита такого противоречивого господина. Но, к всеобщему успокоению, хозяин отбыл в Сенат по неотложному делу, а потому препятствий чинить не мог. Горничные вот уже второй день шептались по углам насчет оранжерейной драмы. Анна так яросто прогоняла Майского, что не услышать ее было просто не возможно. Уже к утру у всей прислуги сложилась картина о том, как к их капризной госпоже полез нахальный Майский, а она гордо отказала ему. Крепостные Шульгиных совершенно не обманывались насчет своей хозяйки, потому как видели ее вне блистательных приемов и балов. Большинство считало ее глупой, но отходчивой, а потому безобидной. Она могла задать трепку, но потом извинялась дорогими косынками, расшитыми поясами и разноцветными бусами. От природы Шульгина не была хозяйственной, не следила за порядком, а потому и не могла никого упрекнуть в его отсутствии. Все это делала нанятая экономка, которая отчитывалась господину, а не госпоже. Она и встретила Бориса, с осуждением взирая исподлобья. Под взглядом серьезной, затянутой в жаркое закрытое платье дамы Майский прошел в малую гостиную госпожи Шульгиной. — Ожидайте. — бросила она и скрылась в дверях. Гостиная была просторной и светлой засчет множества окон, выходивших во внутренний двор. В воздухе словно парила утренняя дымка, собирающаяся над стоячей водой озера или пруда. Два гобелена украшали стены в тонкую голубую полоску. На них замерли птицы в окружении лилий и роз. Над камином висел портрет хозяйки, изображенной в популярном в последние годы окружении: невысокая дорийская колонна, цветы и сад. Подобные картины заметно преукрашали реальные свои прототипы: добавляли румянца, гладкости кожи и блеска локонов. В случае Анны художник врал лишь о полноте ее рук, груди и покатости плеч. Борис вспомнил о том, что первые эскизы для портрета Родиона запланированы на сегодня, взглянул на часы. До приезда Прохора оставалось по меньшей мере два часа, Майский вздохнул с некоторым облегчением. Пунктальность он ценил как в себе, так и в других. Анна, наплевав на приличия, вышла из спальни в роскошном лазурном халате с кружевными оборками, волосы мягкими волнами стекали до середины бедра. Чем-то ее эта небрежность напомнила Борису мать. В последние годы, когда к ней незаметно пробралась болезнь, женщина не брезговала провести весь день в нижней рубахе, приютившись под тонким пледом в кресле на веранде. Борис моргнул, сходство исчезло. Лицо Анны, без пудры и румянца, словно состарилось за тот день, что он ее не видел. Исчезла юношеская округлость черт, тонкую кожу под глазами покрывали темные пятна, а в уголках век скопились морщинки, которые не разглаживались даже тогда, когда она расслабляла лицо. Она все еще была хороша, но теперь соответствовала возрасту. Лицо ее носило отпечаток бывшей красоты и утонченности, уступавший место благородности и правильности черт. Она осталась стоять, попытавшись с достоинством и вежливостью выдавить улыбку. — Здравствуйте, Борис Григорьевич. Я искренне удивлена вашему появлению. Неужели осталось что-то, что я могу для вас сделать? — тон ее был слегка холоден, но даже привычен. Из него не выветрилась злость и всячески скрываемая обида. Борис кивнул в знак приветствия. — Я рад, что вы согласились меня принять, и хотел бы, чтобы вы выслушали меня и попытались простить. Анна устало опустилась на кушетку, откинулась на подушки. Ткань халата растеклась около нее, будто обволакивая что-то твердое и неживое. Темные волосы кудрями разлетелись в складках. Шульгина закрыла глаза, словно решаясь на что-то. — Пока вы не начали озвучивать свои глупые извинения, и разъяснять все причины своего поведения, я хотела бы объяснить свое. Она провела рукой по волосам и продолжила: — С детства я окружена безвольными людьми. Слабость — самый невыносимый и отвратительный порок в человеке. И не смейте со мной спорить, я знаток. Человеческая натура такова, что все мы в той или иной степени немощны. Всю жизнь я борюсь со слабостью вокруг меня, и этот беспечный роман стал главным поражением. Жизненная опора — необходимость для человека, а в особенности женщины. В этом мире я — ничто без отца, мужа или брата. Мое оправдание перед вами незатейливо: я искала достойную опору в вас. Ведь мой отец — жалкий торговец, колотивший всех по чем зря, муж — глупый ханжа без капли воли, ну а братьев у меня нет. Борис хотел было возразить, но Анна подняла руку, упрекая в грубом вмешательстве. — Я знаю, что вы скажете, Борис. — горько улыбнулась женщина. — Я так несправедлива к своему уважаемому супругу, говорю о нем как о человеке третьего сорта. Когда сама из себя не представляю главным образом ничего. Что мое слово против его? Да и не может человек без внутреннего стержня дослужиться до губернатора. Я вам отвечу: он стал им лишь благодаря своей бесхарактерности. Современная Россия держится на солдафонах, не способных перечить государевой воле. Нами правят исполнители, а не творцы, как бы трудно это ни было признать. А если уж вы и это возьметесь отрицать, то вы глубоко слепы в вопросах политики. Не делайте так, чтобы я разочаровывалась в вашей вдумчивости. — Неужели достойная опора для вас — это человек среднего достатка, не закончивший университета? — спросил Борис, положив руку на грудь. — Ваш муж дал вам все, что имел сам. Это ли не определение надежности и силы? — Борис, вы живете в таком чудесном мире! Как я сразу не поняла, что вы — поэт, наивное дитя? В чем бы ни заключалась его сила, она меркнет передо мной. Муж готов был простить мне измену в обмен на то, что я разделю с ним ложе! Как вы не поймете? С ним рядом я — не жена, а трофей, младенец в шелковых бантах. Он слаб, потому что восхищен мной, он не сможет перечить, лишь только я покажу полосу кожи выше лодыжки. Он — не мужчина, а я рядом с ним — не женщина. Слабость передо мной — это все еще слабость. — По-вашему его сильное чувство — проявление душевной немощности? Не сочтите за оскорбление, но и мой отказ вас огорчил. Он вызвал в вас чувство. А что это, если не слабость, с ваших же слов? — Дело вовсе не в отказе. Он был последними крупицами вашей порядочности, и я благодарю вас за них. Раз уж вы обнажили свое не самое приятное нутро, я тоже хочу быть честна. — В чем же вы обманули меня? — По началу практически во всем, мой милый Борис Григорьевич. Я затевала наш роман как игру, чтобы пробудить в Дмитрии Ивановиче остатки мужества. Ревность обуздала бы его слабость и слепую исполнительность. Мне надоело раболепие. — Вы воспользовались мной, чтобы проучить мужа? Извините за прямоту, набить себе цену? — пораженно спросил Борис. Анна снисходительно усмехнулась, ей вовсе не было стыдно. — Много лет назад за мной, недавно обрученной, ухлестывал поручик Назаров. Я не была еще Шульгиной, а потому и флирт был почти законен. Он дарил мне чудесные фиалки, слал любовные письма, о содержании которых я не осмелилась рассказать бы и сейчас. Шульгин терпеть этого не стал. Я получила приличную взбучку, поручика сослали. И, как бы горько мне не было, я поняла, что муж мой — человек сильный. — Ваша затея не оправдалась на этот раз. — Может, это душевная слабость, а, может старость, моя и его в первую очередь, но вы правы. Я запуталась в собственной игре, и, в конце концов, поверила, что и вправду влюблена в вас. — Это оскорбительно, Анна Францевна. Тень вины мелькнула в ее до этого пышущем уверенностью взгляде. Молодость словно на мгновение вернулась к ней. — Не вам упрекать меня, господин Майский. К тому же, вы изначально понравились мне. Я нашла в вас те силу и мужество, которых мне недоставало. Всю жизнь я буду лелеять в памяти то, как вы говорили со мной ночью в санях, как прижимали к себе, как по глупости или по незнанию пригласили на танец. Жаль, что вы, как и я, оказались лжецом. Мы могли бы стать чудесными любовниками. — Вы злы на меня? — прямо спросил Борис. Анна грустно улыбнулась. — Не стану врать, что все эти душевные волнения прошли для меня бесследно. Вы изрядно убавили тщеславия внутри меня, заставили принять правду: я уже не так привлекательна и молода. К тому же, выступая против душевной слабости, я закопала себя в ней, оказалась самой паршивой овцой из стада. Но я не зла, кажется, название моему чувству еще не придумали. — Бессилие? — Возможно, его извращенная форма. — кивнула головой Шульгина и продолжила: — А вы злы на меня? — Только на себя. — примирительно ответил он. — Я бы предложила вам дружбу или хотя бы приятельство, но, боюсь, после всего, что с нами произошло, вы откажетесь. — Вы правы, не стоит. — Что ж, теперь ваш черед объясняться, Борис Григорьевич. После сделанных мной признаний я уже не могу относиться к вам с холодом. Поэтому выслушаю с сестринским участием и внимательностью все, что вы бы мне ни поведали. Как женщина, я не смогу быть до конца справедливой, мне будет жаль бедняжку, которая отдала вам свое сердце. Но, поверьте, я постараюсь отстраниться от собственного естества и быть справедливым судьей. — Анна выпрямилась, приготовилась слушать. По телу ее словно прошло облегчение от того, что она закончила свое откровение и приготовилась слушать чужое. Вся поза ее и выражение лица приняли то состояние, которое подвластно только женщинам: смесь понимания и надежности. Посмотрев в глаза, можно было понять: предстоит разговор секретный и сугубо личный. Бориса такая резкая смена настроения обеспокоила. Шульгина из обвиняемой вдруг превратилась в свидетельницу, а он занял ее место. От него лишь ожидалось чистосердечное признание. — Видите ли, история это долгая, к тому же, меня абсолютно не красит. — смутился Майский, все еще надеясь на то, что дальнейших распросов не последует. Анна почувствовала эту неуверенность, но мириться с ней не хотела. Женщина встала, капризно дернула за шнурок у двери. Тут же показалась горничная, стоявшая позади. — Варвара, принеси нам чаю. Или господин Майский желает кофе? — она вопросительно повернулась к Борису. — Предпочитаю чай с молоком. — Принеси чай с молоком, а сама отправляйся к модистке за перчатками. Никого взамен себя можешь не присылать, мне больше ничего не понадобится. Служанка кивнула и исчезла в коридоре. — Перед своей прислугой я не стыжусь. Все они сплетники и мастера выдумывать про меня небылицы. Мне изрядно надоело проверять наличие третьей пары ушей. Но, специально для вас, я от нее избавилась. Будьте покойны, ваш рассказ будет услышан только мной. Майский совсем и не думал о том, что кто-то может подслушать его слова, но был благодарен хозяйке за проницательность. — Merci, madame. — коротко ответил он. — Расскажите же о своей возлюбленной поподробнее. Кто она? Как выглядит? — с волнением начала Анна, ощущая, что Бориса нужно натолкнуть на мысль. — Вы знакомы с человеком, которого я люблю. — Что? Как я могла такое пропустить? — нахмурилась женщина. — С самого начала вы ошиблись в одном важном моменте. Я робею не перед женщиной. — слова дались Майскому тяжело. Еще не перед кем он не озвучивал своих чувств так прямо. Окружающие все видели сами. Шульгина не сдержала удивления, по лбу поползли морщины, глаза несколько округлились. Но она быстро скрыла все следы своей реакции, сложила руки в замок. — Знаете, я совершенно глупа и слепа. Ведь еще с самого начала я заметила, что вы смотрите на молодого человека, с которым приехали, а не на меня. Мы танцевали, мне показалось это странным. Это Родион, верно? Борис кивнул. — Я слышала о подобном раньше, но не сталкивалась так прямо. По мужчинам сложнее судить о привязанностях. Уж тем более, когда в паре женщины и вовсе нет. Возможно, я груба, вы простите. Мне это в новинку. Раздался стук в дверь, вошла Варвара с подносом чая. Диалог не возобновился до того момента, пока она не покинула гостиную. Борис взял свою чашку и продолжил: — Пока вы не приняли меня за еще большего мерзавца, который на глазах у любимого человека позволяет себе флирт в чью-либо сторону, хочу добавить небольшую предысторию моего появления в Петербурге. Наши отношения с Родионом долгое время имели очень смутный и неясный характер. Я, ведомый сомнениями, заключил помолвку со своей доброй знакомой. Она настаивала, а я терзался моральными вопросами о правильности своих чувств к Родиону. Все разрешилось тем, что открылись не самые приятные факты о прошлом ее отца, помолвку отменили. С этого момента наши отношения с Родионом вступили в свою полную силу. — Прошу прощения, но я прерву вас, Борис. Совесть не позволяет слушать дальше, хочет, чтобы вы узнали про мой поступок. Недавно я пыталась разузнать про вас хоть что-то, и воспользовалась старым знакомством с баронессой Берг. Она рассказала мне и про вашу бывшую невесту, и про ее смерть. — Я не держу на вас зла за это. Пожалуй, так даже лучше. Рассказ о ее гибели принес бы мне много душевной боли. Я рад, что мне не придется даже вскользь возвращать воспоминания о том времени. Не знаю, насколько вы осведомлены, но скажу лишь, что во многом я виновен в том, что случилось. Я оставил вышеупомянутую госпожу в разбитых чувствах, не смог ее защитить. — Но помолвка была расторгнута, вы никак не могли ей помочь. — успокаивающе ответила Анна. — Помолвка не играет роли, я мог понять чужое горе и помочь ближнему. Мысль о том, что произошедшего можно было избежать, до сих пор преследует меня. Внешне Майский сохранял спокойствие, но что-то в его голосе выдавало рану на сердце. — Бог призывает к себе только самые светлые души, особенно, когда они молоды. — негромко ответила Шульгина. — Может, вы и правы. Ее душа достойна лучшего места, чем наш тленный мир. Он был слишком несправедлив к ней. Шульгина промолчала, не найдясь, что ответить. Она не верила в то, что молчание или простая тишина имеют хоть какое-то лечащее воздействие на душу, но иногда слова звучат слишком глупо. Борис собрался с мыслями, отбросил грусть и продолжил: — Родион не смог простить мне внимания в сторону бывшей невесты. Он так долго отвоевывал мое сердце, что печаль по ней отравляла его. Я чвствовал вину и боль, он видел в этом неугасшую любовь и сожаление о выборе в его пользу. Мы отдалились, я принял решение уехать из деревни. Она угнетала. В столице стало только хуже: Родя еще больше закрылся, а я стал утопать в столичной жизни. Ее яркость стала глушить во мне вину. — Вы удивительны мне тем, что, пытаясь угодить всем, вы доставляете им огромные страдания. А из-за этого, я уверена, слывете эгоистом. — знающим тоном произнесла женщина. — Я плох в делах сердечных, госпожа Шульгина. О большем судить не могу. Рассудите же вы меня. Мои ошибки ужасающи, но я все еще храню в себе надежду на прощение. — Вы, действительно, отвратительны. — мрачно и серьезно ответила женщина. — Но ваши слова искренни, а сердце с покорностью ждет наказания. Только вот наказывать вы будете себя сами, Родион не станет этого делать. Да ему и не нужно. — Неужели все потеряно? — Зря вы ждете от меня вердикта, Борис Григорьевич. Родион для меня — незнакомец, к тому же мужчина. Женскую душу я способна понять, мужская для меня — потёмки. — И все же. Представьте себя на его месте. Что бы заставило вас меня простить? Шульгина задумалась. Борис не ожидал от нее мгновенного разрешения его проблем, он мог предугадать, что она скажет. Однако новая формулировка давно засевших в голове мыслей могла натолкнуть на что-то новое. — Я бы вас не простила. Ничто бы меня не заставило. — спокойно ответила она. — Но Родион может. Любовь и терпение — ваши главные союзники. Вы обязаны построить свой образ в его голове заново, разрушив старый. Это огромный ежедневный труд, заключенный в уничтожении всех малейших сомнений в душе Родиона. Ответ Шульгиной несколько расстроил Бориса, он не думал, что она так прямолинейно подчеркнет всю безнадежность попыток. — Мне сложно принять ваши слова, но, похоже, они правдивы. Спасибо. Вы оказались самым коварным моим врагом, но и самым честным другом. Майский отложил нетронутый чай, поднялся с места. — Спасибо и вам, Борис Григорьевич. Однако я не согласна. Ваш враг — вы сами. Мне же кажется, что мы оказались друг другу очень кстати. Такой абсурдный союз вскрыл наши пороки. Борис кивнул, безмолвно соглашаясь. — Прощайте. Анна протянула руку, Майский оставил на ней поцелуй и вышел со странным чувством обманчивого спокойствия.

***

Длинный конверт без каких-либо надписей удивил Родиона. Размышляя об адресанте, он не спешил раскрывать тайну содержания, вертя в руках бумагу. Письмо без пометок не пришло бы по почте, значит, его могли передать через прислугу. Но корреспонденцию обычно приносят к завтраку, а потому вряд ли это был лакей или горничная. Хотя и не стоит исключать какого-нибудь нового слугу, не знакомого с порядками. Возможно, это кто-то из домочадцев, сам положил письмо в обход посредников. В таком случае подозрение падало на огромнейший штат прислуги, Савина и Бориса. Прокралась мысль о том, что письмо от Федора. Он уже давно не появлялся в их жизни, и становилось одновременно страшно и радостно от ожидания перемен. Но письма Федора были изящнее, с сургучом и печатками, на дорогой ароматной бумаге. Это письмо было простым и незапечатанным. Либо автор не писал ничего секретного или постыдного, либо был уверен в том, что письмо не пройдет через чужие руки, либо был наивен до полнейшего ребячества. Роде надоела эта своеобразная разминка для ума и он открыл конверт. «Доброго утра, Родион! И, прежде чем ты успеешь что-то сделать с этим письмом, я хочу еще раз нижайше попросить прощения за ночную выходку. Я не хотел нарушать твой сон своим пьяным дебошем (если я могу так назвать отсутствие меры в спиртном и мольбы у тебя в ногах). Все чувства, что копились во мне долгие месяцы нашей добровольной разлуки, я вылил на тебя таким ранящим и позорным способом. Моя первоначальная постыдная обида превратилась в непонимание, а затем в отчаяние, которым я тешил свою гордость. Теперь же я понял всю фатальность того, что произошло. Меня и Анну Францевну не связывают даже отголоски чувства. Сегодняшнее утро послужит концом этого бессмысленного спектакля, на который я обрек себя, тебя и ее. Мое сердце и душа в твоем полном распоряжении, я отдаю себя на твой страшный суд и уповаю на милосердие. Ни один человек не значит для меня столько, сколько значит тень твоей улыбки, обращенная ко мне. Твой взгляд, обращенный ко мне…» Родион не стал читать дальше, это было выше его сил. Смяв письмо, он вложил его в нижний ящик стола. Избавиться полностью от злосчастного послания Совенок не мог, но и чтение вызывало боль. От письма сквозило официозом, будто Борис писал его не Совенку, а отцу. Тот любил изысканный слог и громоздкие конструкции, за которыми сложно было разобрать даже крупицы чувств и искренности. Письмо ранило своей необдуманностью и совершенным непониманием того, что нужно Совенку. Схватив со стола гребень, Родя принялся расчесывать спутанные светлые локоны. Ему была противна мысль о том, что с него будут писать портрет. Ведь изображение будет ложью от начала и до конца. Художник добавит живости, веселости и яркости его лицу и фигуре. Картина, которая должна была пронести его внешность сквозь года, будет нести в себе вышколенную идеализированную картинку, не имеющую ничего общего с самим Совенком. К тому же, Родя слабо понимал мотивы Бориса. Портрет графини он принял с горьким равнодушием, но собственный ему казался несуразной идеей. Зачем Майскому эти две картины? Сравнивать? Но жила в нем и маленькая часть, которая хотела, чтобы его нарисовали. С детства Совенок воспринимал картины как что-то непомерно дорогое и редкое, связанное с эпохой королей. По приезде в Петербург эта позиция дала трещину: каждый, даже самый невзрачный угол украшал веселенький пейзаж. Портреты, раньше казавшиеся верхом художественного мастерства, висели в каждом доме по два-три на комнату. И изображали они вовсе не королей в латах, а владельцев или их предков. Конечно, и дома, в Майском, картины были. Но, помня о блистательном прошлом семьи, Родя относил все полотна к временам несметного богатства. Глубоко внутри ему льстила мысль быть запечатленным, особенно учитывая то, что даже у самого Бориса портрета нет. Надев самый лучший свой кафтан и жилет, Родя вышел из комнаты, направляясь в столовую, где на время написания портретов расположилась мастерская. Как ни странно, настоял на таком решении сам хозяин дома. Доводы Савина были вполне логичны: столовая находилась на втором этаже, имела высокий потолок за счет купола, много окон и белые стены. Все это создавало простор и много света для художника. Конечно, Алексей не брал в расчет большой обеденный стол, занимавший весь центр помещения, и отстутствие другой комнаты, подходящей для приемов пищи. Но эти заботы он легкомысленно возложил на плечи своей экономки. Ведь человек, сведущий в искусствах, не склонен разбираться в прикладных нюансах своих решений. В комнате уже ждал Прохор, явно ощущавший некоторую неловкость. Горничная оставила его одного в чужом доме, что неблагоприятно влияло на внутреннее спокойствие. — Доброе утро. — улыбчиво поздоровался Родя. Он ощутил неловкость своего собеседника и старался показать ему свою простоту. Все же он сам недалеко ушел от бедного Прохора. Художник кратко объяснил то, как Роде следовало сесть, и принялся за кисть. Разговор вошел в неспешное будничное русло. Поговорили о погоде и тяготах работы художника. Прохор удивленно отметил, что паренек не только говорит про себя, но и с интересом слушает самого художника, задает вопросы. Рука стала уверенней держать кисть, на лице поселилась расслабленная улыбка. Так и работа, казалось, пошла быстрее. Через четверть часа в комнате показался хмурый Борис. Он кивнул в качестве приветствия и сел в красное кресло у входа. Отсутствие завтрака и ранний подъем печально сказались на его настроении, которое с каждой секундой все больше скатывалось в раздражение. Разговор Прохора и Роди вызывал недовольство: слишком много внимания тот уделял едва знакомому художнику. Однако Майский подавил ревностные позывы и принялся наблюдать за работой. Одежда Совенка напоминала о первом их совместном бале. Ведь именно тогда он появился весь в серебре и голубом, вызывая всеобщее восхищение. Витая в воспоминаниях, Майский не заметил, как угас разговор. Родя, уловивший задумчивость на лице Бориса, подумал о его внимательных мечтательных глазах и тонких пальцах у подбородка. Но, несмотря на некотрое тепло от этих мыслей, произнес холодно: — Борис Григорьевич, я хотел бы обсудить с вами один деловой вопрос. — Касательно чего? — заморгал Борис, оторопев от напыщенной вежливости. — Если вы помните, некотрое время назад мы подписали с вами документ, описывающий денежные разграничения прибыли от публикации моего альманаха. — не сбавлял витиеватости Родион. Борис нахмурился, роясь в памяти: — Да, припоминаю. Речь о небольшом проценте, положенном мне от вашего заработка. Пять процентов, не так ли? — прозвучало в тон. — Все верно. — Вы, что же, нашли издателя? Это просто чудесно! Я рад! Ваша работа обретет читателя. — первые проблески искренности в словах Бориса. — Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы публикация была осуществлена. Полагаю, от меня что-то потребуется, иначе вы не заводили бы этот разговор? Расскажите подробнее о всех деталях. Родя не хотел признавать, но одобрение Бориса подняло ему настроение. — Карл Евгеньевич очень заинтересован моей работой. Он только изучает сам альманах, но уже готов пообещать тираж в тысячу экземпляров! Это ошеломительно! — теперь уже и Совенок растратил напускное равнодушие. Борис же наоборот ощутил прилив раздражения. Радость за Родю не ослепила его интуицию и здравый смысл. Такое предложение было пугающе подозрительным. — Простите, я не знаком ни с одним господином с таким именем. — не скпывая подозрения ответил Борис. — Алексей Алексеевич представил нам его на одном из первых приемов. Разве вы не помните? — удивился Родион. Борис наконец вспомнил странного угловатого мужчину с черным редким хвостом на голове. Даже тогда он показался ему странным и ненадежным. Одно дело зарабатывать скупая акции на столичной бирже, чем занималась половина Петербурга, другое — проворачивать сомнительные дела с продажей квартир и скачками. Майский уважал человеческую смекалку и природное денежное чутье, но Карл Евгеньевич не обладал ни одним из этих качеств. И то, что он так живо заинтересовался настолько непопулярной литературой, наводило на мысли о лжи и нечестном заработке. Только вот, скорее всего, прибыль строилась бы на Родином убытке. — Это невозможно, Родя. Я не склонен судить по одеже, но Карл Евгеньевич точно не располагает деньгами даже на сотню экземпляров, что уж говорить о тысячи. Но, даже предположив, что деньги он имеет, подобные вложения щедры даже для близких родственников. Я не верю, что Карл Евгеньевич бескорыстен до полнейшей святости, чтобы оплатить такой тираж! — скептично отозвался Майский. — О, нет, он действительно не может позволить подобных трат. Он уверил, что книга окупится в первый же месяц, а от меня требуются лишь печатные издержки. Карл Евгеньевич предусмотрел все и предложил взять в долг у его знакомого несколько тысяч. — произнес Совенок так, будто посвящал Майского в очевидную и никому ненужную мелочь. Негодование комком поселилось в горле, но Борис старался держать себя в руках. Возможно, Карл Евгеньевич расчитывал, что Родион отплатит ему не деньгами, но услугой, и от этого становилось не легче. Майский сжал подлокотники. — Я не позволю этому случиться. Ты в шаге от огромной ошибки. — голос звучал спокойно, но угрожающе. — Почему?! Тебе просто претит мысль о востребованности моего труда. Впервые я встретил человека, способного по достоинству оценить мои старания, готового помочь! — обижено ответил Родя. Резкая смена настроения в комнате заставила Прохора почувствовать себя не своей тарелке. Он нервно зашелестел кистью о холст. — Твоя книга — научный труд. А этот негодяй хочет пустить его по рукам как першивый французский роман! Только вот он в таком виде будет никому не нужен. Много ли ты видел людей, всерьез читающих Кювье или Ламарка?! — Я вообще не видел здесь человека с книгой. — упрямо твердил Родя. — Но книжные магазины не бедствуют, а потому сделаю вывод в пользу Кювье! — Как ты не поймешь? Твоей книге нужна свою публика. Журналы, статьи, университеты в конце концов! Ты пробиваешь себе дорогу в массы, когда нужно искать путь в научное сообщество. Тысячный тираж — это пустая трата денег! — Ты не разрешишь мне печататься? — разочарованно и зло спросил Родион. Он ощущал очередное предательство от Майского. — Нет, не такой ценой. Но почему ты не возьмешь денег у меня? С недавних пор я имею большую сумму в распоряжении и готов отдать ее часть на печать альманаха. Даже заранее предрекая крах. — уступая, вопрошал Майский. — Я не хочу быть у тебя в долгу. Это унизительно. — глухой безжизненный ответ. — Ты не понял. Я готов отдать эти деньги безвозмездно. Просто потому что для тебя это важно, а у меня они есть. Я не ростоман, Боже упаси! Прибыль, если она будет, останется за тобой. — Жалкая попытка стать меценатом. Узнаю повадки госпожи Шульгиной. — презрительно ответил Родион. От этих слов в Майском проснулся гнев, все это время сдерживаемый добрыми намерениями. — Прохор, не могли бы вы оставить нас ненадолго? — опасно-спокойно произнес Борис. Художник, мысленно вжимаясь головой в плечи, рад был покинуть столовую. Писать портрет в таком настроении он не мог. Родя, гордо восседая в кресле, почувствовал, что последняя его фраза была слишком уж вызывающая, но ничего поделать уже не мог и сохранял непринужденное выражение лица. Как только художник скрылся за дверью, Борис вскочил на ноги и устремился в сторону Совенка. Щеки его пылали, а взгляд отражал опасную взвинченность. Склонившись над Родионом и оперевшись на подлокотники, он произнес: — Дорогой, я прошу тебя, одумайся. Мои доводы — не каприз или желание тебе что-то доказать. Хочешь, я дам деньги, это не сложно. Но подумай, стоит ли игра свеч. Родя непокорно поднял голову, посмотрел прямо в глаза Майскому. Внутри все плавилось от жара. Он подошел слишком близко, так, что Совенок почувствовал его запах. — Я в праве сам решать, как поступить с книгой. — сумел выдавить он. — Знаю. — тихо ответил Борис и отступил. Внутри бурлили эмоции, но он не мог позволить себе больше. Доверие Роди не вернешь обвинениями или криками. А так хочется просто к нему прижаться, раствориться в объятиях, почувствовать долгожданный покой. Но позволить себе прикосновения значит разрушить хрупкое равновесие, установленное между ними. Совенок должен сам этого захотеть, сам сделать первый шаг.