Мертвая невеста

Аудиенции князя Дикого пришлось ждать около часа, что неприятно удивило Родю. Обычно промедленье длилось не дольше пяти минут. За это время лакей успевал сообщить хозяину о приходе гостя, тот приказывал впустить его, и резвые ноги опять неслись к человеку на пороге, чтобы проводить в кабинет или гостиную. Город вносил свои ненавистные Роде изменения даже в их отношения с Евгением. Досадно было понимать, что Дикий не виноват в том, что занят делами. Личина вежливого сельского врача сменилась на статную и благородную маску главы богатого семейства. Жизнь не только самого князя, но и всех его домочадцев, превратилась в бесконечность приветственных визитов. Измотанная Вероника и дети мелькали на приемах и торжественных церковных службах, в гостиных и каретах. Родя понимал, что у князя скопилось множество дел, не только связанных с общественной репутацией, но и касающихся непосредственно семейных вкладов и владений. Однако инфантильное недовольство сидело где-то внутри и мириться с положением дел отказывалось. Выдернутый из привычного порядка, Совенок не мог не злиться и искал подходящий предмет для обвинений. И в который раз все негодование обрушилось на серый угрюмый город. Лицедеи, населявшие его, постоянно обменивались лживыми любезностями, вынуждая любого приезжего вступать в порочный круг напыщенных рукопожатий. Наконец, в дверях показался слуга, тоже столичный, и увлек Родиона за собой. Совенок не был знаком с крепостными князя, но в лицо помнил многих. Даже такая незначительная деталь, как личность его проводника, заставляла недовольство внутри только расти. Не было ничего удивительного в новом штате подчиненных — не везти же больше двух десятков людей с собой. Но само присутствие незнакомцев заставляло насторожиться. На пороге кабинета они пересеклись с приземистым мужчиной, который гордо нес под мышкой счеты. Завершив составление каких-то неизвестных Совенку смет, Евгений отложил бумагу, ткнул перо в чернила и откинулся в кресле. Родион окинул взглядом кабинет, приметил несвойственную Евгению помпезность, но промолчал. В комнате прослеживались черты канувшей в лету египтомании, покорявшей Европу и Петербург в частности в период Наполеоновских войн. Родя плохо разбирался в стилях, и принимал то, что было гармоничным и, по большей мере, привычным. Египетские мотивы его не занимали, казались глупыми в морозной и мрачной столице. Дикий заметил прохладную реакцию друга на статуэтки Анубиса и позолоту. Он был осведомлен о неприязни Совенка ко всему напускному, излишнему и неодухотворенному, но роскошному. Красота для него была скорее чем-то нерукотворным. Как цветы, как лес, как река и небо. Человек никогда бы не приблизился в мастерстве творца к природе. Оттого, пожалуй, Совенок и признавал религиозные постройки: в них было больше души, чем в любом другом здании. Создавая храм, зодчий, в первую очередь, искал благословение, а не тешил свое тщеславие. Вера в подобное бескорыстие граничила с наивностью, но Родион видел этот мир лучше, чем он был на самом деле. — Добрый вечер, Родя. Прости за задержки. В последнее время я с трудом нахожу время для частных бесед. — даже сейчас Евгений говорил излишне вежливо, как-то заучено. — Выглядишь неважно. Твоя профессия ничему тебя не научила. — добродушно пожурил Родя, заметив красные уставшие глаза напротив. Дикий улыбнулся и потянулся к дверце шкафа за своей спиной. На столе появился графин с коньяком и стаканы, которые князь поспешил наполнить. — Я — сапожник без сапог, Родя. Крепкий сон и правильная диета для врача — роскошь. Но, не переживай, на сегодня с делами покончено. Словно подтверждая свои слова, он поднял пресс-папье и опустил его на стопку бумаги. Родя в сомнении проследил, как Дикий осушил свой стакан, поморщился и кивнул: — Угощайся. Алкоголь не вызывал в Родионе чувств, которые обычно испытывают душевно или физически истощенные люди. Он искренне не видел поводов пить слишком крепкие напитки: вкус и эффект от них был ужасен. Но, ощутив, что разговор пойдет легче, если он все-таки пригубит, Родя потянулся к стакану. — Как поживает Вероника? Дети? В последнее время я часто вижу их в обществе. Не считаешь ли ты постоянные выходы утомительными для молодой матери? Дикий грустно улыбнулся. Он и сам прекрасно видел осунувшееся лицо жены и излишнюю капризность своих отпрысков от шума и усталости. — Ты прав, количество визитов, совершаемых нами и наносимых нам каждый день, ужасающе велико. Это пагубно сказывается на здоровье Вероники, нам пришлось взять кормилицу для младенца. К сожалению, откладывать поездку мы не могли. Больше года мы не были в столице, а решать дела, находясь в сотнях миль от Петербурга, доставляет множество проблем. Газеты доходят с опозданием, ситуацию на рынке просто не возможно оценить сиюминутно и сиюминутно же распрорядится своим достатком. Мы терпели некотороые убытки до того момента, пока они не существенно сказывались на нашей жизни. Пришло время исправлять положение дел. — Почему ты ничего не говорил? — пораженно спросил Родион. — Мне всегда казалось, что вы не испытываете денежных затруднений. — Наших накоплений вполне достаточно для долгой умеренной жизни в деревне, Родя. Положение нашей семьи не настолько критично. Однако денег хватит нам, но не нашим детям. Я забочусь об их будущем в первую очередь. — Но почему ты не оставил Ее Сиятельство дома? Долгая дорога дается тяжело даже во всех смыслах здоровому человеку. — Моя милая Вероника оказалась упряма и крепка в своих желаниях. Мы множество раз беседовали о том, что ей стоит остаться дома ради ее же блага. Однако мои слова не возымели действоия. Она хотела показать детям столицу, повидаться с родственниками. Если ты помнишь, то ее дядя который год продвигается в сенате. Дружбу с ним и его семьей мы не водим, но приличия требуют справляться об их здоровье. К тому же Вероника посчитала, что я не смогу уследить за хозяйством без ее помощи. В этом она действительно права. Дом без жены — ужасное место. Родион лишь хмыкнул на эти слова. Женой он точно никогда не обзаведется. Он уважал княгиню, понимал весь ее авторитет в глазах мужа, их искреннюю привязанность и любовь. Совенок знал, что, скорее всего, княгиня могла и не ехать. Но расставание стало бы для княжеской четы невыносимым. — Могу пожелать вам только удачи в таком случае. Вряд ли вы сможете отделаться от столичной светскости. Сейчас самый разгар театрального сезона. Да и единственное, что могло бы сдерживать господ от свободных перемещений, это непогода, которая здесь в порядке вещей. — Театр — одна из наименее утомительных вещей в списке наших обязанностей. Посмотреть новую постановку иной раз лучше, чем вникать в бумаги или любезничать с престарелой теткой. — горько усмехнулся Дикий. Разговор потух быстро и неестественно, Роде стало неуютно. Словно комната, чужая, надменная, стала слишком отвлекающей, начала занимать много пространства между ними. Недосказанность мучала обоих: Дикий не знал как спросить о том, что его интересует, а Совенок не знал как начать свое повествование. Оба они чувствовали взаимную заминку, но боялись звучать навязчиво и грубо. — А что же Борис? — в этом коротком и туманном вопросе Евгений прятал множество других. Неосведомленность об отношениях друзей раздражала Дикого, но врываться в душу он не спешил. Словно давая Роде пространство для маневра, ухода от вопроса, он отодвинулся в кресле, внимательно заглянул в глаза, не давая ни намека на то, справлялся ли он о здоровье Майского или затрагивал более интимные темы. Родя ждал и боялся этого вопроса. Он долго искал человека, готового выслушать порыв его чувств, но, обретя, не мог вымолвить и слова. Мысли роились, множились, сталкивались у него в голове. — Все началось после смерти графини. — опустив глаза, начал он. — Ты и сам, наверное, это заметил. Бориса поглотило чувство долга, оно притупило все его иные ощущения, застелило взгляд. Он винил себя в смерти, нес полнейший вздор о своей чести и непреклонном желании купить поместье Разумовских. Он перестал видеть меня, слышать меня. Дни на пролет я скитался по дому, словно забытый всеми незваный гость. Даже природа не спасала меня, она словно угасала вместе с Борисовой привязанностью. Часы в снежном лесу не спасали, мысли о собственной вине стали посещать меня все чаще, я отгонял их как мог, но тяжело делать это тогда, когда тишину наполняют лишь твои размышления да перекрикивания ворон. В действиях Бори я видел и свои ошибки, а потому готов был простить ему этот холод, эту глупость и упрямство. Он построил вокруг себя замковые стены, не поддающиеся осаде, и я думал, что терпение и смирение станут моим спасением. Я верил и знал, что он несет тяжесть убеждений и мнений, репутации и чести. Борису важны условности, правила, он должен держать лицо, осанку. Кажется, я понимаю лучше, чем он сам. — горько усмехнулся Родион. Дикий опустил локти на стол, опрокидывая второй стакан внутрь. — Решение отпустить его, не мешать, вылилось в мою собственную пытку. Можешь ли ты представить себе день без любимого человека? Пожалуй, звучит не слишком уж удручающе. Но представь себе день, прожитый в теле призрака, самой что ни наесть пустоты. Ты слышишь родной голос, видишь каждую черточку лица, каждую складочку его рубахи, но ты бестелесен, ты — ничто. И эти дни сливались в недели, сделали из тебя настоящего духа, бесплотного. Вот уже ни лица на тебе, ни тела. Одна лишь струящаяся прозрачность. — глухо произнес он. От этих слов по спине Евгения пробежал холодок. Он вгляделся в тонкие голубеющие веки Роди, в его истончившиеся волосы и печальный взгляд человека, прожившего не первый десяток лет. Как бы Совенок ни возмущался переменам во всем его окружавшем, как бы молча ни недолюбливал изменившиеся под тяжестью столицы повадки Евгения, Бориса, он сам изменился. Речь парня стала богаче, полнее, завершеннее. Однако эта перемена, хоть и была в какой-то степени полезна Роде, вызвала в князе страх. В новом Родионе не было той живости и открытости, той искры. Объемность слов часто говорит о неполноте душевной. Слишком много можно спрятать за речами. Злость на Майского наполнила сердце князя. Лишь последний равнодушный слепец позволил бы таким переменам пройти незамеченными в родном человеке. — Но не эта обреченная бестелесность стала моим проклятием. Моя холодность стала порукой его бесчестию. Иронично, неправда ли? Рыцарство, чувство долга, верность… Все это пустой звук, когда это выходит за общественные нормы. Словно с детства у него есть маленький внутренний компас, который диктует правила, как поступать. И я верю, что в каждом из нас он имеется, только вот Борисов компас несовершенен, он работает лишь окруженный условностями. Я же — не условность, мои чувства — не шаблон. А значит, для них нет понятия «верно» и «неверно». Непривыкший опираться на чувства, он теряется, не знает, как себя вести. Голое не огранённое чувство ведет его по ложному следу искушений и доступных удовольствий. Кристина Витальевна была его совестью, Анна Францевна стала его равнодушием. Дикий слушал в изумлении. Сложные размышления Родиона пугали своей глубиной. Сколько же часов он потратил, проживая заново свое одиночество? — Ах, да, ты не знаком с госпожой Шульгиной! — с печальным запалом продолжил Родя свой витиеватый монолог. — Поверь, в этом городе грех не знать о молодой и легкомысленной супруге губернатора. — вставил Евгений. — В таком случае опущу подробности о ее портрете и внутреннем мире. Скажу лишь, что Борис увлекся ей бесповоротно и, что совершенно пугающе, взаимно. Мое призрачное существование и вовсе сошло на нет. Что, наверное, закономерно. Я слышал, что призраки покидают нас спустя некоторое время. В мир лучший, худший, а, может и вовсе окончательно распадаются на клочки. Вот и я остался осколками отражения. В чужом доме, чужом городе с человеком, ставшим совершенно чужим. — в слова Совенка прокрались слезы, и он не стал их сдерживать. Блестящая капель хлынула из глаз, но он упорно продолжал рассказ: — И как бы ни старался я заглушить эту боль, свести на нет все чувства, видеть подтверждение его пренебрежения с каждым днем все труднее. Родя закрыл лицо руками, словно устыдившись этого проявления горечи. Мужчины не плачут. Так говорил Григорий Майский, в этом он убедил и своего воспитанника. Евгений тяжело дышал, но не трогал Родю. Он умел успокаивать женщин, но мужское горе настигло его впервые, а от того и обезоружило. Поток боли, пролившийся из сердца Совенка, ранил его похлеще собственных тягот. Дикий все же придвинул стакан с коньяком к собеседнику. Тот залпом выпил, поморщился и продолжил: — Сердце мое погибло окончательно несколько дней назад. Он вернулся, он молил меня о прощении, о любви. Он лежал в моих ногах, он клялся! — истерично воскликнул Родя. — Крупицы мужества в моей груди позволили захлопнуть дверь. Но на следующее утро меня ждало письмо с похожим содержанием. Я не стал читать. Каждое слово, выведенное его педантичной рукой, причиняет мне боль. Борис и здесь не поскупился на жестокость: вот уже который день у меня на пороге новое письмо. Я перестал распечатывать. Там меня ничего не ждет. — Родион перевел дыхание. — Я хочу уехать. Заграницу или в Пятигорск. Мне нужна эта модная нынче «вакация». В этом мерзком городе все о ней только и твердят. — резкий контраст между надтреснутым плачем и решимостью обескуражил Евгения. Дикий задумчиво глядел словно сквозь Родю. Вихрь эмоций, которые он испытал за последние полчаса, утомили его и без того натруженную голову. Внутри родилось раздражение и злость в сторону Майского и глупой идеи Роди уехать куда подальше. — Родион, мне очень жаль, что ты подвергся подобным издевательствам со стороны Бориса. Я надеялся на его благоразумие и честность, как и ты. И лишь одна мысль приходит мне на ум. Ты мучительно, невероятно губительно для души и тела не принимаешь его измену. Ты словно боишься этого слова, боишься его силы. Но в этом и заключается вся суть. Ты видишь не подлость и равнодушие Бориса, ты принимаешь их за слабости. Ты оправдываешь его, твоя светлая душа хочет видеть и в нем свет. Но человек, поступивший подобным образом, далек от света. Ты растворился в нем, стал частью, а потому и не можешь уйти. Ты вырываешь с мясом свое сердце из его грудной клетки, его мысли из своей головы. Сколько крови ты потерял? А сколько придется потерять еще? Дикому стало жутко от собственных сравнений, но их точность заставляла произнести все вслух. — Но что мне делать? — потерянно прошептал Родион. — Я не вытерплю этой боли. Уж легче сбежать из этого прогнившего города. — «Вакации» — глупости, навеянные господской скукой. Не ведись на пустоголовые разглагольствования богачей. Ты хочешь оставить нарыв гноиться дальше. Тень Майского рано или поздно повиснет над тобой. — Вздор! Есть сотни мест, где мне будет лучше, чем здесь. — упрямо возразил Родя. — Есть множество причин, способных закончить твои скитания еще до их начала. Ты это и сам понимаешь, по глазам вижу. Родя, не беги, останови свое мучение. Поговори с Майским, разорви эту связь окончательно. — В чем смысл слов? Все давно уже известно из поступков. — Да хотя бы в том, чтобы тебе заплатили за альманах. Странствия — дело неприбыльное, а в дороге деньги нужны. — Дикий вовсе не хотел отправлять Совенка в путешествие. Его воспитание делало его человеком, оторванным от жизненных реалий. Он не до конца понял горести крестьянства, не постиг праздности дворянства в полной мере и никогда в своей жизни не был свободен. А от того отпускать его в мир значило ввергнуть его в жестокость бытия, познаваемую каждым из нас по мере становления личности. — Я сам улажу вопрос с деньгами. — оскорбленно ответил Родя, он не любил, когда, пусть и достаточно аккуратно, но указывали на то, что он не зарабатывает себе на хлеб. Князь заметил это недовольство и поспешил смягчиться: — Прости Родя, но я и вправду волнуюсь за твою судьбу. Путешествия — это чудесно, но только если ты не борешься за хлебные крошки в прогнившей таверне. Не спеши, подумай. Никто не даст вчерашнему крепостному печатать книгу, даже если он второй Карамзин. Я ни в коем случае не указываю на твое происхождение, лишь говорю о повсеместной несправедливости. На стороне Майского закон и влияние, деньги в конце концов. Ими можно купить любую власть. На твоей стороне — лишь добросовестный труд над книгой. Как ни пытался Евгений донести свою мысль деликатно, в Родионе она вызвала шквал возмущения. Ему надоело то, что никто не верил в его успех. Словно в этом мире уже давным давно все держалось только на золоте и серебре. — Ты преумаляешь мои возможности, Женя! Я почти договорился с одним человеком о печати. Взяв в долг некоторую сумму, я куплю на нее выпуск тиража, а дальше все само по себе окупится. — В долг? И что же Борис? — уже второй раз за вечер прозвучал вопрос. — Он не согласен подписывать бумаги. А потому я и хотел обратиться к тебе за помощью. Я могу взять в долг деньги, но печатать что-либо без разрешения Бори не могу. — Он не согласен из чистого упрямства? Не может же он запретить, толком не объяснив причин. Меня смущают перспективы твоих не совсем ясных ростоманских дел, я готов подарить тебе деньги на тираж. Родион было открыл рот, чтобы возразить, но Дикий не дал ему, остановив жестом руки. — Прежде чем это сделать я поговорю с Борисом. Мне не ясны его мотивы, а потому и судить о деле я пока не могу. Если он не хочет слушать тебя, то меня уж точно послушает. Parcere subiectis et debellare superbos. — Столичная вычурность воскресила в тебе латынь? — Что поделаешь, коли русский здесь не в почете?

***

Майский ворвался в уютную желтую гостиную в западном крыле дома совершенно неожиданно. Родя подивился тому, что вообще был обнаружен в этом месте. Комнатка явно была непопулярной у своего хозяина, и, если бы не общая свежесть постройки, в которой она находилась, то явно давно была бы уже заставлена ненужным хламом, нажитым за долгие годы. Сейчас же она являла собой простенько обставленную светлую, насколько это возможно в столь мрачном городе, коробку, обитую желтой узорчатой тканью, мерцавшей переплетением нитей. Темное дерево, главенствующее в гарнитурном разнообразии дома, присутствовало и тут. И, как бы Родион ни не любил этот теплый горчичный оттенок стен и обивки, цвет дерева хорошо сочетался с ним. Совенок выбрал это место в угоду тишине и спокойствию, ведь Савин опять с шиком и грохотом собирался в оперу. Несмотря на первичное уважение к Алексею Алексеевичу, Родя не принимал в нем этой помпезности и шума, создаваемого десятками ног, которые подносили хозяину одежду, обувь, зеркала и закуски. Окунувшись в чтение томика из нетронутой библиотеки Савина (будто тот создал ее из приличия, а не из искренней заинтересованности литературой), Родион злостно воспринял посягательство на свое одиночество и уставился на Бориса самым скептичным взглядом. Тот в ответ старательно делал вид, что нашел его случайно, и что совершенно не сбил дыхание в поисках. Его движения сквозили излишней расслабленностью, через которую ненароком пробивалась резкость, присущая им еще несколько мгновений назад. Он подошел к креслу, в котором устроился Родион с книгой, присел на его подлокотник, словно делал это тысячи раз. Совенок молча следил за этим странным поведением, но не спешил заводить диалог, ожидая, что Борис предпримет дальше. Тот будто волновался и робел, но не хотел, чтобы и крупицы этого чувства были заметны его визави. — Добрый вечер. — прозвучало наконец в тишине комнаты. — Ты не передумал насчет альманаха? И тут Родя совсем растерялся. Борис словно просил его отказаться, а не запрещал и настаивал на своем. Отказ неожиданно перешел в мольбу и смирение. Теперь роли поменялись — Совенок вершил судьбу Бориса и свою собственную. — Нет, я не хочу твоей милостыни. — отрезал Родион, но внутренне весь сжался. Барин сидел рядом, говорил искренне и вкрадчиво, обдумывал и взвешивал слова. Нахлынули воспоминания о той доброте, что канула в лету уже давно. — Я не хочу тебе перечить, но не хочу и потакать твоему несчастью, Родя. А потому предлагаю лишь одно: совершить небольшую прогулку сегодня вечером. — умиротворенно произнес он. Совенок опешил от странного предложения, с виду казавшимся совершенно неуместным, но почему-то безобидным. Заглянув в ореховые глаза, он заметил лишь честное желание совершить этот глупый «моцион». Столица слезла с Бориса обгорелой коркой, перед Совенком предстало мягкое нутро, которое он так любил. — Неужели ты думаешь, что прогулка что-то изменит? — нахмурился Родион. — Мои намерения все те же. Они не движимы алкоголем или помутнением рассудка. Я хочу вернуть тебя, Родион. — бесстрашно пронзая взглядом ответил Боря. — Однако я не настолько глуп, чтобы звать тебя на романтические променады и надеяться на прощение. Цель этого действа другая. — И что же это за цель? — ехидно спросил Родион. Идея романтических променадов в глубине души манила его, но раненое сердце резко отрезвляла любой подобный позыв. — Познакомить поближе с миром твоего нового знакомого. — размыто ответил он. — Согласен? Родион кивнул. С каждой минутой Совенок все больше жалел о своем согласии. Он почувствовал неладное еще тогда, когда Борис выпросил у стряпчего на кухне его протёртый засаленный кожух и истоптанные валенки. Стоя на ступеньках, ожидая бричку, он заметил в руках у Бориса не только эти странные предметы крестьянской одежды, но и прохудившееся студенческое пальтецо и фуражку. Задавать вопросы Родя не хотел из гордости и даже некоторой робости, а потому всю дорогу до самого Невского молчал. — Мы едем в Вяземскую лавру, если ты хотел бы об этом знать. — произнес Майский и, заметив в глазах Роди огонек заинтересованности, продолжил: — Это, увы, не лавра в прямом значении. Совенок молчал, смотрел из-под бровей настороженно. — Мы будем вынуждены преодолеть часть пути пешком, на экипаже с баронскими гербами туда попасть невозможно. Эти слова окунули Родиона в замешательство. Неужели всесильного барона Савина пропустят не во всякие двери? Через несколько минут пути узкие ряды домов расступились: они выехали на оживленную площадь. На ней, несмотря на поздний час, толпилось море разношерстного народа. Даже при свете фонарей кто-то смолил бочки, продавал булки и подковы. Извозчику было велено ждать их в проулке столько, сколько того потребуется, и морозный воздух наконец хлынул в легкие. — А теперь снимай шубу. — деловито произнес Борис, опираясь ногой на ступеньку их экипажа. Родион посмотрел на него как на умалишенного. — Это еще зачем? Чай зима на дворе. — с издевкой ответил он. — Ты, мой ненаглядный, выглядишь сегодня прямо-таки чудесно. Но мы идем к тем, кто подобной роскоши не оценит, более того — осудит и отберет. А потому полезай в кожух без ерничества. Вот теперь уж Родион разобрал, что наведываться они собрались не к самым честным господам. Любопытство и чувство опасности пересилило гордыню, и он все же спросил: — Что это за лавра? Не темни! — Район трущоб, в которых обитает множество разного сброда. Карл Евгеньевич в его числе, Родя. — произнес Борис уже серьезно, натягивая дырявое пальто и водружая на голову помятую фуражку. Он примостил ее немного на бок, так, чтобы тень падала на глаза. — Советую держаться тихо, не лезть, даже если выказывают откровенное неуважение, ничего не брать у незнакомцев, не поднимать с улицы и особенно ничего не есть и не пить. Совенок хватал ртом воздух от негодования: — Куда ты меня притащил?! Нас здесь всех на рульку пустят, опомниться не успеем! Последние капли рассудка потерял?! — закричал он, привлекая внимание прохожих. — Что это за прогулки такие? — Я бывал здесь раньше и не раз. Не так уж много мест в городе, где студент без гроша сможет снять койку. — шикнул Борис. — Ты не хочешь слушать меня, а потому увидишь все сам. — И что же с того? Что здесь забыл Карл Евгеньевич? Его принимают в лучших домах Петербурга! — негодовал Родион. — Карл Евгеньевич обитает здесь большую часть времени. Живет на верхних этажах лавры, ест в таверне во флигеле, трясет деньги с банды воришек, забирает комиссию с ростовщиков. Он проворачивает мелкие дела, рубит проценты с бедняков. Сегодня ты сможешь сам его увидеть. — Я не поверю ни одному твоему слову. — серьезно возразил Родион. — Ты окончательно из ума выжил, раз решил совать нос в подобные места. — Тогда докажи, что я не прав. — дразнящим тоном ответил Борис. Эти бездумные выходки барина вызывали в Роде праведный гнев, но, нужно отдать должное, помогли преодолеть грузное молчание между ними. Запал внутри Совенка перешел в азарт, и он бы соврал, если бы сказал, что его не затянул этот странный спор и последствия, которые он предрекал. — Бремя доказательства лежит на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает. — с уверенностью парировал он. — Гляжу, ты поднаторел в римском праве. — с досадой отметил Борис. — Что же мне поделать, ежели ты сам моих доказательств не хочешь? На этот довод Родя не нашелся, что ответить. — Ладно, пошли. — буркнул он, выдергивая из рук Майского обветшалый кожух. Они шли на удивление медленно. Борис пинал по дороге погнутый обод от колеса, который нашел в грязи и снегу. Смотрел он только себе под ноги, лишь изредка бросая косой взгляд на попадавшуюся им публику. А смотреть было на что. Родион, как ни старался напустить на себя показную скуку, таращился на каждого встречного как на самую настоящую диковинку. Он в своей жизни видел бедность и разруху, но никогда она не шла об руку с развратом и уродством. Два до безобразия рваных и грязных нищих в углу склонились над гнилой бочкой. Тот, что покрупнее, злобно скрежетал остатками зубов и подбрасывал кости. На крючковатом носу зияла страшная рана, кривая нога была обмотана грязным тряпьем, которое покрывали весьма однозначные бурые пятна. Спутник его в свою очередь был покрыт язвами, которые не скрывала даже огромная дырявая шаль, в которую он был замотан. Из зеленоватых фурункулов сочилась желтоватая сукровица. Родион поспешил отвернуться. Из двери сбоку выпорхнула стайка худых чумазых мальчишек и разбежалась по углам, за ними тут же выскочила увесистая немолодая уже женщина в одном корсете. Она разразилась хриплой бранью. Видно было, что лицо ее испещрено странными шрамами в форме полумесяцев, а на голове криво надет дешевый растрепанный парик, скрывавший редкие остатки волос. Стенку дома слева от их пути подпирал старый еврей. Все его тело будто обмякло, из-под бесформенной шляпы выглядывал только кончик носа. Кутаясь в подозрительно добротное пальто, он взмахнул тростью вслед пробежавшим мальчишкам, хотел огреть одного из них, но еле удержался на ногах. Из-за угла им открылась новая улочка, на этот раз шире и многолюднее. Вдоль выщербленных кирпичных стен теснились чернеющие от влаги столы, которые покрывал всяческий товар: часы на цепочках от меди до золота, табакерки с балеринами, которым отломали ноги и руки, потертые кожаные кошели, одежда, сапоги и столовое серебро, покрытое слоем грязи. Лежало все вплоть до позолоченных пуговиц разных размеров. В них отражался свет костров, разожженных то тут, то там. — Смотри за карманами. Иначе их содержимое окажется на этих столах. — шепнул Борис, надвигая фуражку на лицо еще больше. Продавцы представляли собой зрелище жалкое и уродливое. Обмотанные тряпками, они перебивали друг друга то просьбами о милостыни, то жалобами на боли, то предложением купить у них что-то. Воздух был пропитан зловонием. Гниль, человеческие испражнения, дым и воздушная влага смешались в один резкий запах, заставлявший слезы подступать к глазам. Родиона начинало лихорадить от взглядов глаз-щелочек из всех углов. Словно злые духи притаились в бренных телах этих несчастных, и лишь они поддерживали в них жизнь. Спину холодило, все мышцы пришли в напряжение, но он продолжал идти. Впереди виднелось большое здание, покрытое множеством печных труб, из которых валил густой дым. Здание было несуразным, словно игрушечным. В темноте ночи его трудно было разглядеть, но даже сквозь мглу виднелось множество пристроек разной степени ветхости. Они громоздились друг на друге, переплетались. А трубы, покрывавшие и флигели, напоминали башенки средневековых замков. Дверь одной из пристроек, выходившей прямо на этот своеобразный рынок, была широко распахнута. Из нее лился людской гогот и крики. — «Мышеловка», — шепнул Борис, — местная корчма. Нам туда. Внутри оказалось тесно, душно и мерзко. Казалось, пот собравшихся здесь людей оседал на тебе влажной пленкой, стекал по лбу и щипал глаза. Группки людей напоминали холмы леса: раскиданные то тут, то там, они мягкими гребнями волн возвышались над столами. Меж ними сновали бойкие некрасивые девчонки, иногда присоединяясь к общему пьянству. Грязные обрюзгшие горожане для Родиона не в новинку, но люди в этой корчме внушали противоестественный страх. Покалеченные, в лохмотьях, больные, но хитрые и алчные воры, проститутки, менялы, нищие и босяки находились в полном блаженстве. Кислое пиво и брага лились рекой, тарелки с куриными хрящами и кожицей пустели в считанные минуты. И, пожалуй, пугали эти люди не так сильно, как их пиршество. Грязные потные пальцы хватали со стола сухари и сушеную рыбу, ковырялись в зубах и носах, прищелкивали, прицыкивали и пристукивали. Но, казалось, будто Родя один видел всю эту отвратительную картину. Люди, лишенные человеческой души, упивались своей немощностью, своей ущербностью и уродливостью. Их влажные осоловелые глаза блестели наслаждением и похотью. И грохот, который извергало это грязное неотесанное многоликое чудовище, звучал пуще всякой канонады, пуще грома. Вытерпеть в этом месте час значило совершить путешествие об руку с Данте, что уж говорить о постоянном пребывании. Борис сразу юркнул за стол, сложил ногу на ногу, засунул руки в карманы и увлекся узорами трещин и плесени на потолке. — Подождем недолго, он появляется здесь каждый день около десяти. Родион пропустил мимо ушей слова Бориса, оглушенный ощущениями. К ним тут же подскочила растрепанная девица в дырявом пятнистом фартуке. Майский, похоже ей что-то сказал, но Родя и этого не разобрал. Через некоторое время перед ними образовались две чарки с пивом, а Борис стукнул монетой по столу так, что, отскочив, та попала прямо девице в руки. Совенок, по началу решивший следить за всеми, кто входил и выходил, окончательно запутался. Люди сновали туда-сюда в сизой дымке от дешевых папирос, сложенных из газет, и запомнить передвижение хоть одной фигуры было затруднительно. Теплое касание чужой руки заглушило шум и рассеяло туман, оставляя на коже уколы тысячи иголок. Родион сдержался, чтобы не подскочить или выдернуть ладонь, но это оказался всего лишь Борис. И, если еще час назад это касание вызвало бы в Роде разряд тока по спине, напускное негодование и язвительность, сейчас оно стало незначительным. Подобная клоака быстро помогает сбросить спесь. Потерянным взглядом Родя обратился к Майскому, словно в поисках того, за кого можно зацепиться. — Ты сильно заглядываешься. Не волнуйся, мы можем уйти, по первому твоему слову. — Майский ободряюще сжал ладонь Родиона с плохо скрываемым беспокойством. Как только в дверях появилась очередная пьяная рожа, он поспешил спрятать руку под полу пальто. Совенок затих в волнении и отвращении. Если Борис окажется не прав, Родион возненавидит его всей душой еще больше, хотя бы за то, что без предупреждения опустил его в чан со скверной. А если барин прав?