Блеск темных клавиш на белом холсте.

Его палитра была пустой. Она больше не переливалась всеми цветами радуги, и ее осколки покрывали черный бархат пустоты, уродливыми разводами пачкая серую реалию изнутри. Палитра была холодной. Все те светлые и теплые тона вмиг превратились в одно темное пятно, что своим холодным сиянием проникало под кожу, заставляя сердце замедлять свой ход. Каждый раз, удар за ударом, частичка всего того прежнего-нового «я» гасла, оставляя после себя только пепел от сожженной души. Канда напоминал себе сейчас загнанную в лабиринт подопытную крысу: те же инстинкты самосохранения, те же потребности, и та самая боль, что заключала в свои мертвые объятья при каждом новом вздохе. Даже цель у него сейчас была как у того крохотного белого существа – освобождение и получение долгожданного покоя. Только вот… выбраться из этого адского круга-лабиринта было пока невозможно. От бессилия хотелось громко кричать, словно это бы хоть немного могло облегчить участь пленника собственных чувств. Хотелось разбросать по этой клетке банки с краской в жалких попытках превратить это место во вновь доступное для обитания. Хотелось громко рассмеяться, чтобы снять с себя удушающее напряжение, от которого сделать вдох было слишком больно – внутренности словно скручивало в тугой узел, и кто-то посторонний (хотя Юу догадывался, кто именно) тянул за образовавшиеся ниточки-концы, смеясь так, что в жилах кровь застывала. Хотелось… хотелось вновь оказаться в теплом окружении того цвета из палитры, который помогал держаться на плаву все это время. Да вот только обладатель цвета оказался предателем. А, быть может, и не предателем вовсе. Канда запутался. Он не мог отличить правду от хорошо преподнесенной лжи. Да и ложь это была? Судя по реакции Лави далеко не ложь. Но верить словам бывшего любовника, так запросто отказавшегося от всего, что было, - не выход из положения. Мелкий тоже заслуживал того, чтобы его выслушали, и тогда, быть может, правда не будет такой устрашающей. Ведь зачем-то нужно было ему забирать из больницы инвалида, больше не ценившего жизнь и считавшего себя мертвым? Нужно же было зачем-то пианисту привязывать художника к себе, подбираясь к его душе из самых разных уголков и нажимая на определенные кнопки. Нужно же было… …пока Канда терзал себя изнутри, выворачивая снова душу наизнанку, Некто за его спиной вновь готовил различные пытки для его сознания. Ему нужно было вновь подчинить себе, заставить почувствовать художника никчемной тенью самого себя. Момент для таких действий был самый что ни на есть подходящий.

***

- Тут свободно? Аллен поднял голову от нотной тетради и непонимающе уставился на стоящего рядом с его столиком Алму. Пианиста вновь охватило то непонятное чувство тревоги, усиливающееся с каждым новым приближением Кармы, и по телу прошлась мелкая дрожь. Окружающие звуки как-то померкли, не осталось в его восприятии ничего лишнего – будто бы и не было вовсе ничего вокруг на тысячу миль. Уолкер сделал глубокий вдох, стараясь прийти в чувство. Да что с ним такое творится в последнее время?! Нервничает непонятно из-за чего, накручивает себя так, словно готовиться к покушению. Да еще и мысли о Алме не дают покоя… Уж больно имя Аллену знакомо. Совпадение? Но в совпадения Аллен не верил, и от этого вновь становилось жутко, хотелось спрятаться дома, как в детстве, залезть в шкаф, чтобы страшный монстр не нашел маленького мальчика, проснувшегося от ночного кошмара, и не съел или же забрал в свое черное царство… - Эй, ты вообще здесь? – Алма помахал перед лицом Уолкера ладонью. – Я спрашиваю, сесть можно? Мальчик вымучено улыбнулся и освободил место для подноса Кармы. - Извини, я просто задумался, - стараясь придать голосу виноватые нотки, произнес пианист. – Просто у меня концерт скоро… вот и выходит, что хожу туда-сюда, никого не замечая, - пояснил он. Черноволосый понимающе улыбнулся и принялся за свой обед. - А-а-а, вот оно как, - на его губах появилась легкая улыбка, - а я-то думал, что все такие заведенные ходят. Уолкер потянулся к стаканчику с чаем и сделал глоток. - Угу, - он поморщился: все-таки сладкий холодный чай не для него. – Ты-то как в компанию попал? Алма откинулся на спинку стула и ослабил узел черного галстука. Поза его была расслабленной, а вид немного уставшим и потрепанным – так выглядят люди, которые вторые сутки не уделяли время на сон: темные круги под глазами, немного осунувшееся лицо и обреченность во взгляде. Черноволосый парень помассировал пальцами виски, тихо проговорив: - Папа постарался. И вид при этом у него явно был недовольный. - Папа? – переспросил седоволосый, продолжая пить остывший напиток чая. - Ага, папа. Сказал, что мне пора остепениться, а не прожигать жизнь зря «в поисках себя», - парень поморщился, словно лимон съел. – Я, правда, нисколько с ним не согласен: что здесь, что дома – делать, в принципе, нечего. Тики сам со всем справляется, и моя помощь ему нужна, разве что, когда ему кофе захочется. Послышался тихий смешок. Аллена явно забавляла весьма детская реакция Кармы на столь привычное поведение их начальника. Уолкер прикрыл рот кулачком, явно пряча улыбку, а в его глазах плясали веселые искорки. Казалось бы, напряжение последних дней полностью ушло, и на душе у пианиста теперь было спокойно. Но это только на первый взгляд. Аллен решил, что нервы у него просто шалят из-за резкого отъезда Канды и предстоящего выступления – все же без брата выходить на сцену для него было непривычно и слишком болезненно. Даже спустя столько времени старая рана давала о себе знать. И уж от этого он никуда не мог деться. И от этой резкой смены грань его сознания трещала по швам, грозясь в любой момент развалиться на части. Тогда же последствия будут весьма печальными. Алма вдруг резко изменился в лице и взгляд его глаз гипнотизировал подростка, заставляя сердце юного дарования срываться на бешеный темп. Аллен сам не мог понять, что с ним твориться, и новая волна страха заполоняла все его естество, стоило только подобной мысли появиться в его голове. Алма действовал на него как-то по-особому. Не так, как Канда или кто-либо другой. И это пугало. До дрожи в коленях, до нервного тика и остановки дыхания. Карма, тем временем, продолжал смотреть на своего собеседника, полностью забыв о своем обеде. Не выдержав столь пристального внимания к своей персоне, Уолкер резко побледнел, и все веселье улетучилось, оставив после себя только горький привкус разочарования во рту. - А ты? – наконец произнес юноша, сложив руки на груди. Мальчик сделал вид, что не понял столь явного вопроса. Легче прикинуться дурачком, авось и поверят… Но только вот явно он не учел того факта, что собеседник у него тоже умеет играть, просчитывая все свои ходы наперед. - Как ты оказался тут? – он даже наклонился чуть ближе к столику, если вдруг Аллен не захочет говорить об этом вслух и начнет шептать. - Я же музыкант, - ответ мальчика оказался слишком уж поспешным. Будто бы хотел быстрее отделаться от столь щекотливой темы. - И только? - Отец записал вместе с братом, - после некой заминки голос седоволосого казался слишком уж глухим. – А потом уже бросить нельзя. - Бросить можно в любой момент, но будет ли от этого польза – вот главный вопрос, - загадочно проговорил Алма и поднялся. – Ну, мне пора, - он отсалютовал подростку двумя пальцами и направился к выходу, на прощание произнеся: - Бывай, еще увидимся. Аллену в тот момент показалось, что на него что-то упало. Придавило, да так, что не выбраться. И чего этим разговором Алма добился?..

***

Он позвонил неожиданно. Ночь уже полностью вступила в свои права, и легкая дрема одолевала юное создание, завлекая Аллена в объятья Морфея, когда в стоящей и такой таинственной тишине раздался звонок. Уолкер очень удивился. Не имея представления о том, кто бы это мог быть, пианист, что-то недовольно пробурчав, нехотя поднялся с кровати и ответил на звонок. А потом словно в бездну упал. Безжизненный, полный язвительных обвинений голос не был похож на тот, который Уолкер привык слышать. Он подобно ножу разрезал сковывающую ледяную тишину, и боль, что чувствовал мальчик, была невыносимой. Весь мир сузился до одной комнаты, до одного человека во Вселенной, до его голоса, что сейчас медленно убивал зародившийся росток нежных чувств, разбивая привычный мирок на тысячу осколков. Аллен не мог понять, что такого произошло с Юу в Милане, раз художник сообщил ему новость, убившую все в его душе. Канда сказал, что не вернется. Что Аллен ему больше не нужен. Сообщил об этом так просто, без объяснений причины, без должных извинений. И пианист подобно раненному зверю судорожно дышал, пытаясь осознать реальность. Но ее не было. Осколки хрустели под ногами, впиваясь в кожу, и алая жидкость бесцветными бриллиантами украшала белый ковер. Мальчик обессилено опустился на пол, неверяще уставившись в пространство. В руке монотонным голосом оператор сообщал о том, что связь прекратилась, и нужно закончить разговор. Он машинально положил трубку и сделал глубокий вдох. Больше ничего. Пусто внутри, безжизненная оболочка снаружи, так напоминающая человека. Словно робот. - Почему... – Аллен не узнал собственный голос. Режущий звук, вызывающий мелкую дрожь во всем теле. Он зажмурился. Внутри все горело огнем, жгло неимоверно. Он не мог дышать. Боль разрывала все тело на части, и Уолкер не мог понять, отчего реальность кажется ему такой убогой, серой и холодной. Глаза отчего-то щипало, тело сводили судороги, и хотелось кричать что есть силы. Мыслей в голове не было. Белое пятно на холсте художника сейчас выглядело дико и некрасиво. Линии, что сливались в красивые узоры, выделялись мрачно, их острые углы грозились разорвать холст на кусочки. И слышалась мелодия… Поначалу тихая, грустная, и сердце рвалось из груди, грозясь разорвать грудную клетку… Затем музыка стала громче, давила на виски, оглушая. Боль была невыносимой, ему казалось, что чего-то не хватает в том месте, где раньше находилось сердце. И очень отчетливо прозвучали слова Тики, которые однажды португалец шепнул своему подопечному. «Не смей сильно привязываться. Потом уже не собрать рухнувшую башню…»

***

Лави непонимающе смотрел на Канду, пытаясь осознать услышанное. - Что, прости? – в третий раз произнес парень. – Как это понимать? Канда сжал кулаки и тихо зашипел. Ему сейчас не хотелось в сотый раз отвечать на такой глупый вопрос. Разве он не понятно выразился в первый раз? - Повторяю, - произнес брюнет, делая глубокий вдох. – Свалил из номера, из отеля, оставил меня одного в этой дурацкой стране! Непонятно или уже дошло? Лави опустился на стул и уронил голову на руки. - Бред, - пробормотал юноша. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? Юу, я, конечно, все понимаю, но… - Заткнись. Что-то хрустнуло. Лави поднял взгляд и нервно засмеялся. Канда с такой силой сжал бокал, что тот, не выдержав, треснул. В голове привычная мозаика, по которой он собирался действовать, вновь распалась на пазлы, и времени, чтобы вновь собрать ее в единую картину, не было. - В твоих словах я не вижу смысла… Канда отвернулся, злобно пнув стоящий рядом стул. - А я не вижу смысла в твоем пребывании здесь. Меня бесит тот факт, что ты вечно цепляешься за меня, как за спасательный круг. Денег хочется? В груди у рыжего парня что-то оборвалось и теперь стремительно падало вниз. Сердце, казалось, билось все в том же ритме, но вот только в этом больше не было смысла. Друзья так не поступают. Таких слов друг другу не говорят, не ведут себя так… Быть друзьями, понимать друг друга, помогать определять потребности – не важно чьи: свои или же чужие – просто чувствовать притяжение между двумя людьми… как это? Лави не знал. Привязанность в его понимании, дружба, любовь… все это шло рука об руку, и если что-то из этого в какой-либо степени страдало, то плохо становилось сразу всем. Человеческая природа отношений была для рыжего фотографа слишком сложной схемой, правильное чтение которой он все никак не мог найти. Каждая ячейка была как тайна, решения не было, и от этого внутри все медленно умирало, не решаясь идти другим путем. …но когда кто-то становился для него слишком необходимым, слишком важным, нужным, то парень просто не мог жить нормально, пытаясь осознать открывшуюся ему информацию и определить, к какой ячейке в той самой сложной схеме отношений она принадлежит. - Юу, что ты такое…- глухо проговорил парень, нервно сминая манжеты рубашки. – Причем здесь это? Если я чем-то снова обидел тебя, ты скажи, а не говори мне…. Я же не могу… Бессмысленный набор слов, а не точные фразы – его речь сейчас не была понятна даже ему, обида и непонимание захлестнули его с головой, и Лави отчаянно искал выход из этого маленького Ада, что Канда уготовил для него. Но японец молчал. Больше он не произнес ни слова, даже с места не двинулся. Застыл, подобно статуе. Мраморной, прекрасной и такой холодной. Привычная картина испарилась, легкий привкус горечи все отчетливее ощущался на его губах. - Я позвоню Аллену. Надеюсь, он сможет вправить тебе мозги… - Лави поднялся и направился к двери. Лица Юу в тот момент он не видел. А если бы увидел, то очень удивился бы всем тем эмоциям, что отразились на нем, когда японец прошептал ужасные для рыжего слова: - И этого ублюдка из моей жизни с собой забери.

***

Аллен открыл глаза и непонимающе уставился в потолок. Он не узнавал его. Белый, с мелкими трещинками, вызывающий у него непонятное чувство страха. Он пронзил все сознание, сковал в стальные оковы – не выбраться на свободу, и окружающий мир показался ему слишком нереальным. Это вообще что такое?.. Сон или же… Грудь сдавило, словно выкачали весь кислород из легких, по телу прошлась судорога. От этих чувств страх огромной волной, подобно стихийному бедствию – цунами – заполнил сознание подростка, и мальчику захотелось исчезнуть из этой непонятной и незнакомой комнаты, как исчезает с легким хлопком джинн из старых арабских сказок, что Мана однажды читал ему. Он сделал глубокий вдох. В нос тут же ударил неприятный запах. Пахло плесенью, сыростью, какими-то лекарствами и чем-то еще. Его затошнило. Мальчик согнулся пополам, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Надо успокоиться… Взять себя в руки и выяснить, где он находится. Седоволосый поднялся и сделал несколько неуверенных шагов. Огляделся, пытаясь понять, где он. Место было незнакомым. Пустая белая комната с одной кроватью, на которой он, собственно, и лежал сейчас, да дверь, что уродливым коричневым пятном виднелось в белом пространстве. И все вокруг такое мертвое, нереальное. Страшный сон, кошмар. Захотелось проснуться. Проснуться, потому что это место не может быть его домом. Никак. Снова стало страшно. Липкое чувство, смело захватившее разум и подчинившее себе, волной отбросило его к стене, и будто бы невидимая сила припечатала худое тело к белой поверхности. Ноги подростка подкосились, Аллен с тихим шелестом одежды сполз на пол и сдавленно застонал. Рядом с кроватью кто-то находился. …бликами перед глазами стояли чьи-то образы, картины произошедшего кинолентой пронеслись мимо подростка, и только потом, когда острая боль пронзила ноги и мальчик не смог подняться вновь, дабы узнать, что находится рядом с его временным ложем, к нему пришло осознание. Чувства обострились, восприятие реальности вновь стало нормальным. Уолкер опустил голову, волосы закрыли его лицо, а глаза заволокла легкая пелена. Затем его словно током ударило. Уолкер с ужасом осознал, что его руки в крови. Серые глаза расширились, горло сдавило, с уст сорвался тихий хрип. Он всхлипнул и прижал ладони ко рту. Рядом, совсем рядом с кроватью лежал труп Алмы Кармы.