Блеск темных клавиш на белом холсте.

Хотелось бы отметить, что последние две части в главе(с Кандой и Алленом) следует читать под композицию Yui - Love & Truth (piano version) Существует выражение: дважды в одну реку не войдешь. Алма убедился в этом на собственном опыте. Горьком и удушающем, не позволяющим даже провести верные ходы в этой ожесточенной шахматной партии, и игрок – существо с логическим мышлением – был обречен на поражение. Подумать только… Алма ведь и не думал, что так все может произойти. Он просто заигрался, и игра эта оказалась для него фатальной. Обреченная с самых первых минут на провал, она захватывала его все сильнее и сильнее, и Карма погружался в эту пучину с каждым новым вздохом так сильно, что однажды просто не заметил того, что оказался полностью в омуте обмана и показного доверия. Алма настолько заигрался в «правильного, улыбчивого и милого парня», что не заметил, как перед ним погибла целая Вселенная. Вселенная одного человека. Мир той самой личности, которая была обещана в качестве приза при победе. А ведь все начиналось так… мирно и невинно, что даже он не предполагал таких последствий. Поэтому он и кусал сейчас губы, рвал на себе волосы и заходился в беззвучном крике, пытаясь достучаться до своего второго «я», отличающегося от того монстра, в которого он превратился. «Глупо было соглашаться на ту авантюру…» Но разве мы можем отказаться от того, что нам предложили, если азарт – коварнейшее из всех желаний – оказывался сильнее всего на свете? Нет. Не можем. И поэтому он принял все условия этой жестокой и, по его теперешнему мнению, бессмысленной игры, забывая о самом главном – человечности. Притворяться было так легко, так правильно, так… опьяняюще и опасно. И не хватало сил остановить себя, и он подобно гонщику, что желал огромной скорости, гонялся за тем, что было ему не под силу, и адреналин в его крови, зашкаливая, согревал холодеющую с каждой минутой душу. А потом эта игра отошла на второй план. Потому что Алма понял, что жестоко ошибся. Нельзя было убежать от того, чего страшился с самого начала – последствия были непредсказуемыми. Он просто влюбился. Влюбился… Походил на влюбленную школьницу, попадал впросак и хватал ртом каждое слово, каждый вдох и жесты, надеясь, что объект его игры никогда не узнает истинную причину заинтересованности в себе. Канда для Алмы стал чем-то сродни последней капли пресной воды для попавшего на необитаемый остров путешественника – необходим, как воздух, и дышать без него становилось трудно и невозможно. И каждый раз рядом с ним Карма думал, что умирает. Нет, правда... Ему действительно казалось, что он умирает, а потом возрождается. И он цеплялся за него изо всех своих сил, боясь, что Канда – с виду холодный и неприступный – оставит его первым. Люди, как правило, существа странные и непонятные. А когда они влюблены…мир для них кажется таким ничтожно маленьким, что они не замечают его, игнорируя и полностью погружаясь в свой собственноручно построенный мирок, который иногда принято называть Раем. Влюбленным под силу все: от совершения простых и несерьезных поступков до совершения самого тяжкого греха – если они посчитают, что их привычному «райскому» миру придет конец, то, не задумываясь ни секунды, начнут принимать меры. Главное – поймать этот самый момент. Вот и Алма, почувствовав, что весь его привычный мир вдруг стал рушиться, на глазах превращаясь в горстку ненужного пепла, поспешил сделать первый ход. Только вот последствий не учел.

***

Алма Карма считал, что знает Канду Юу точно также хорошо, как и все родинки на своем теле. Не больше и не меньше. Они ведь учились вместе, постоянно спорили, иногда дрались, а потом неожиданно (но вполне ожидаемо) оказались в одной постели. Это было просто незабываемое ощущение. Алме казалось, что он вознесся на самую вершину чувственного наслаждения, попал за грань невозможного, и все вокруг него зацвело таким ярким светом – не разглядеть, потому что ослепнешь, и не закрыть глаза, ибо можешь потерять изображение самой прекрасной картины, что довелось увидеть за свою короткую жизнь. И пахло так… сладко, немного горько и свежо. Аромат жасмина – вот так бы он назвал тот запах, что преследовал его всюду, куда бы он не пошел. Он закрывал глаза, делал полной грудью вдох – и мир преображался: яркие, живые, красочные картины перед его глазами делали реалию больше похожей на воображаемый мир из детских книг фэнтези, в которых обязательно присутствовали загадочные, неприступные, гордые и до безумия красивые эльфы и не менее величественные деревья-гиганты, служившие домом всем волшебным существам в этом мире. Словно работа известного мастера, эти реалии воображения притягивали его взор, и магнитное поле было настолько велико, что не было никакого желания противиться его путам, а только подчиняться, подчиняться и любоваться искусной работой мастера, восхваляя его до тех пор, пока не охрипнет голос. Таким в его понимании мир сделал Канда. Канда-художник, Канда-творец, Канда-спаситель. Человек, которому было подвластно время, пространство и все остальное. Как так получилось? Может, он не правильно вел игру? Карма не знал. И знать, похоже, не собирался. Его это вполне устраивало. Но потом все изменилось. Канда стал популярен. Канду хотели многие – Алма это видел, чувствовал интуитивно, и ничего поделать с собой не мог. Ревность сжигала его изнутри, пожар в груди разрастался все сильнее, и потушить его было просто нереально. Языки пламени ласкали все естество, нежно, словно боясь спугнуть, грубо, будто бы пытаясь достать до самой души и причинить такую боль, сродни заряду в тысячу (или больше) вольт. Карма терпел, но его хрупкое сердце и монстр, поселившийся в самом начале таких сложных отношений, не выдержали такого напора. Алма сам не понял, когда сломался. Он просто был ослеплен красной пеленой, ломал все то, что построено с таким огромным трудом, разбивал свое хрустальное сердце и падал, падал, падал… Падал в бездну. И достигнув дна черной ямы, Алма осознал – не ему, так никому. Только вот просчитался, ибо во второй раз угодил в одну и ту же ловушку. Охотник в этот раз попался с огромный опытом, а игрок… игрок больше не мог править маскарадом.

***

Дождь закончился быстро. Из-за серых туч тут же выглянуло солнце, и тепло его лучей достигало всех вокруг от мала до велика. Аллен стоял на остановке и ждал своего автобуса. Подросток чувствовал себя так, будто бы заново родился – чисто, легко и непорочно. Поправив съехавший ремень сумки, Уолкер потянулся в карман толстовки прибавить громкости в плеере. Любимая классическая музыка спасала его от неких дум, что в последнее время зачастили в его голову. Она придавала ему уверенности и словно защищала пианиста от некой темной энергии, о которой в детстве ему рассказывала соседка, что иногда сидела с ним и братом. Брат… Неа… Аллен улыбнулся. Искренне, светло и немного грустно. Мысли о родном существе теплой пленкой осели в его сердце, отдаваясь едва ощутимой сладкой истомой и тупой болью где-то в груди. Ему теперь не было так больно вспоминать о брате. Нет, конечно, он его никогда не забудет, но в памяти седоволосого мальчишки Неа Уолкер останется самым ярким светлым кадром на киноленте жизни. Той, что он предпочел реставрировать. Но не забыть, как предлагали ему и опекун, вновь пропавший куда-то, и до тошноты заботливый Тикки, и даже Линали, что сама однажды сказала ему ни при каких обстоятельствах не совершать такой ужасной вещи. Но реставрация реставрацией, а жить как-то дальше надо. Двигаться вперед, заниматься любимым делом и быть счастливым. Брат бы этого хотел. Обязательно. А за то, что Уолкер-младший тут разводил сопли да пребывал в нерешительности, словно барышня из далекого прошлого, старший из братьев дал бы большую затрещину своему непутевому братцу, да такую сильную, что у седоволосого бы искры из глаз посыпались. И, как финальный аккорд, врезал бы ему хорошенько. «Чтоб знал и глупости не совершал, придурок!» - любил поговаривать Неа. Аллен тихо рассмеялся, представляя себе реакцию брата. О, он бы хотел на это посмотреть… Но, увы, не суждено.

***

- Я хочу, чтобы ты помог мне встретиться с Юу. Тишина в ответ. Алма нетерпеливо постукивал пальцами по столу, не отводя взгляда от застывшего в изумлении собеседника. - Зачем? – глупо спросил Лави. Карма посмотрел на него, как на идиота. Ну, или как на душевно больного. - Нам с ним надо поговорить. Рыжий поставил чашку с кофе на стол и, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, ответил: - Это невозможно. - Лави, - Алма глубоко вдохнул, будто бы готовясь к глубокому прыжку. – Мне это необходимо. Бровь юноши взлетела вверх, выражая крайнюю степень заинтересованности. - Тебе? Черноволосый запустил руку в волосы и грустно улыбнулся. - Нам. Всем нам, Лави, - последовал ответ. - А ты не думаешь, что Юу этого не хочет? – тихий, едва слышный вопрос поставил парня в тупик. - С чего ты взял? - Ты бросил его – это раз, - грубо и со сталью в голосе. – А во-вторых, у него новая жизнь. Карма потянулся к своей чашке. Нужно было промочить горло. Говорить нормально парень не мог, и если бы сейчас он произнес хоть слово, то был бы подобен выброшенной на берег рыбе. - Я совершил ошибку. - Тебя это не оправдывает. Карамельные глаза прищурились, губы растянулись в усмешке. - А ты мне помог. Лучшая защита – это нападение. Лави это знал и Алма тоже. Они ведь оба игроки, только вот исход этой партии неизвестен никому из сидящих парней. Казалось бы, прошла целая вечность, прежде чем Лави смог сказать хоть слово. Он понимал: Карма абсолютно прав. Ведь это он подговорил врачей и отца Канды сказать тому, что в тот день погиб Алма, а не случайный пешеход, который стал невольной жертвой той злосчастной аварии. Юношу часто мучило чувство вины перед одиноким художником, Лави не мог находиться с ним в одном помещении, вот поэтому и пришлось исчезнуть из поля зрения Юу, причинив тому еще большую боль. Только вот напоминать об этом не следовало. - Все люди совершают ошибки,- наконец произнес он. – Никто не застрахован. Ты не можешь… - Могу! – Алма с силой ударил кулаком по столешнице. – Потому что это стало причиной конца! Тяжелое дыхание. Горящие ненавистью и злобой глаза, горькая усмешка на губах. - Да что ты говоришь… - прошипел рыжий, едва сдерживая нарастающий гнев. – Это ты предложил, а не я. Тебе и расхлебывать! - Ты трус. В этом есть и твоя вина, Лави. Ты извлек из этого выгоду. - Нет… - Не ври мне. Я прекрасно знал о твоих чувствах к Канде! Лави замолчал. Сделал глубокий вдох, прикрыл глаза и… через секунду их открыл, смотря уже абсолютно равнодушным взглядом. Поднявшись с места и кинув пару купюр на стол, парень спокойно произнес: - Это тебя не касается. Ничего из этого – ни мои чувства к Юу, ни что-либо другое. Я больше не буду играть по твоим правилам. Надеюсь, больше мы не встретимся.

***

Это был чарующий, завораживающий звук. Звучащий плавно, чуть надрывно и обреченно, подобно угасающей свече или же закатному солнцу, что пыталось скрыться с посторонних глаз и забрать с собой последние теплые лучи. И от исполнения его в сердце зарождалась непонятная тоска по утраченному счастью, что казалось таким призрачно-надежным, хрупким и сильным одновременно. Мелодия напоминала ему дождь за окном, прошедший недавно, – также тихо, тоскливо, подобно шепоту, с помощью которого переговаривались деревья друг с другом, она отдавалась в сердце, и боль тягуче медленно, будто бы расплавленный воск в ладонях, разливалась по телу, отдаваясь в мыслях затухающим огоньком надежды… Канда прислонился к двери, не решаясь войти в комнату, будто бы боясь спугнуть услышанное чудо – и было от чего: в стенах дома Аллен редко играл, объясняя это тем, что еще не до конца призраки прошлого отпустили его. А Канда не просил об обратном, прекрасно понимая, что Уолкер справится с этим сам, но юному дарованию нужно всего лишь подать правильный путь, и тогда его старания увенчаются успехом. Но сейчас… Сейчас Аллен играл, и сомнений никаких у него не было – это ясно дала понять звучащая мелодия. Нет сомнений – только безграничная тоска, боль и росток еще не окрепшей надежды в светлое «нечто», которое простые люди именую чудом. Нет сомнений – только уверенность в завтрашнем дне, в своих собственных силах, в своей правоте. И Юу это ощущал. Не на слух, а интуитивно, чувствуя всем сердцем то самое сокровенное, что Аллен бережно хранил и не показывал, а сейчас вдруг решил открыть доступ. Нет сомнений – только доверие, и Канда, потеряв связный поток мыслей, отдался воле воспоминаний и воображения. …Закат. Он так прекрасен. Алое полотно со всевозможными оттенками красок: белые, перистые облака, так похожие на шаль из нежнейшего шелка, что несмело набросили на плечи пианисту; небо вмиг окрасилось оттенками коричневого, желтого, оранжевого цветов, что вместе составляли сочетание нежной, немного дерзкой и чарующей гаммы; большой золотой диск вдруг потемнел, превращаясь в налитый теплом апельсин, и вкрапления цвета сладких цитрусов тоненькими нитями тянулись через все небесное пространство, переплетаясь то и дело в маленькие, незаметные узоры. И под ярко-теплым небосводом находилось море, спокойное и спящее. Синева его манила к себе, и внутри появлялось чувство невесомого, а сердце – в последнее время такое неспокойное – вдруг бешено ударялось о ребра и пускалось вскачь. ...Красиво переливалась водная гладь в лучах уходящего солнца. Маленькие волны робко ласкали золотистый покров берега, от чего песчинки в одно мгновение становились мокрыми и тут же обсыхали, возвращая себе былую красоту… Канда невольно улыбнулся. Аллен играл медленно и уверено, так будто бы хотел поразить всех своим мастерством, и Юу отчетливо представлял себе как невесомо порхают тонкие пальцы над клавишами, а губы Уолкера изогнуты в подобие легкой улыбки, глаза прикрыты, и это создавало вид того, что пианист полностью отгородился от реальности, тонкие брови изогнуты – явно сосредоточен. …Яркое солнце вдруг сменил безлюдный парк, где одиноко покачивались качели, а опавшая листва шуршит под ногами от едва ощутимого ветра. В воздухе витает цветочный аромат, что так явно ассоциируется у Юу с Алленом. Но запах этот не был ароматом какого-то одного цветка… И опять закат. В парке никого, и только одинокие деревья поют шелестом листвы о своей жизни, впервые за день никого не стесняясь. И это чувство свободы настолько прекрасно, что невольно слепит от нахлынувших эмоций; мир, освещаясь лишь только теплыми лучами закатного солнца, кажется таким прекрасным и полным, и Канде на миг, всего один миг, представился тот дворик из детства в старом районе Токио и самодельные качели, что сделал для него отец. Захотелось вернуться домой, вновь вдохнуть запах старой древесины с краской и ощутить под пальцами шершавость досок, несмело прикоснуться к стальным прутьям и раскачаться, раскачаться так высоко-высоко, чтобы Небо вдруг оказалось под ногами, а Земля – над головой… И Юу сам не понял, что произошло: его вдруг подхватили неведомые руки и по потокам воздуха, как на облаках, юноша словно переместился. Грудь сдавило, и теплая волна спокойствия и умиротворения прошлась по телу, разливаясь по сосудам и венам сладким вином счастья, что изготовил мастер своего дела – терпкое, немного теплое, с кислинкой вино опьяняло невесомостью и волшебным ароматом утраченного детства. …Канда протянул руку – холодная сталь приятно щекотала кожу. На ощупь шершавая, она вновь заставляла его чувствовать себя тем мальчишкой, что постоянно хмурил лицо и недоверчиво относился к незнакомым людям, боясь того, что окружающие ранят его. И был прав, ибо так и случалось, хоть отец всегда старался отгородить его от болезненных ощущений и несправедливостей мирских забот. Отец. Папа. Тот, кто был для него примером со смерти матери. Тот, кто стал ему ближе, чем кто-либо, и никто и никогда не разлучит их, не разрушит эту невидимую связь, сплетенную из красных нитей судьбы, что переплетались в тысячи узлов… Он не хотел открывать глаза. Канда хотел почувствовать ветер, что ласкал его своими руками, заботливо убирая черную непослушную прядь волос со лба, ощутить легкое прикосновение шершавых, огрубевших рук отца, что с нежностью проводили по волосам, и увидеть всю ту же теплую, такую родную улыбку на сморщенном лице… Его темные глаза всегда лучились невидимым светом, и Канда считал, что отец – временами мудрый советчик, и беззаботный старик – навечно останется его защитником. Он видел это в его глазах… Он сжал руку, и качели издали едва слышный скрип. Ветер поднял в воздух пожелтевшую листву, и во двор быстро, словно за ним гонятся, по меньшей мере, человек сто и все с дубинками, забежал мальчик лет девяти. Ребенок, отдышавшись, подошел к качелям и робко провел по железным прутьям, блаженно закрывая глаза и делая глубокий вдох. - Юу, куда ты убежал? «Что?! – Канда повернулся на голос и замер. – Быть не может…» В стороне стоял его отец. Тот, что запомнился ему – ребенку, потерявшего опору под ногами. Канда было уже хотел окликнуть подошедшего мужчину, но… сердце пропустило удар, в уши ударил тонкий голос – такой знакомый, напевающий какой-то мотив, вызывающий неведомую волну во всем теле, и Канда испытал двоякое чувство: уходить не хотелось, но оставлять этот пьянящий голос тоже не было желания. И тут снова неведомые руки и облака из чистейшего воздуха – и глаза открыл, а вокруг лишь только чернота с ярким светом цвета апельсинов… Что это? Наваждение ли? Сон или же реальность? Художник не знал. Мысли остановились, руки вспотели, а сердце…сердце… оно походило сейчас на бабочку, пойманную в ладонях. Мир, воспоминание из детства теплые лучи закатного солнца, и глубокий и нежный голос – палитра из цветов заполнена. А потом Канда вдруг отчетливо понял, что это был за голос, что вывел его из желанных воспоминаний… Это был Аллен. Аллен, что подпевал в такт своей игре, придавая мелодии волшебство всего момента и наполняя его чувством детской радости, юношеской гордости и мудростью старика… Голос Уолкера был проводником среди нитей воспоминаний. Только вот жаль, конечно, что саму песню Юу не слышал, и горечь утраченной возможности намертво припечатала его к полу, не давая возможности двигаться. Но… Аллен же не откажет спеть ему еще раз?

***

- Подсматривать плохо. Ты не знал? – тихо проговорил Аллен, закрывая рояль. Уолкер повернулся вполоборота, слегка приоткрывая серые глаза. – Либо проходи, либо проваливай. Канда фыркнул и, нахмурившись, прошелся вперед, слегка касаясь стены руками. - Манерам меня учить удумал, Мелкий? А силенок-то хватит? – голос художника звучал немного недовольно, но недовольство это было чем-то сродни обычной радости от того, что рядом находился такой привычный Уолкер. - Я смотрю, у тебя настроение хорошее, - улыбнулся пианист. – С чем это связано? Канда сел рядом и осторожно прикоснулся к роялю, невесомо проведя по черной глади пальцами. - Ты наконец-то перестал строить из себя бабу. - О, - Аллен заинтересовано приподнял брови, не сводя взгляда с тонкой руки художника. А потом… Потом Уолкер приподнял крышку и смело коснулся клавиш, и вновь зазвучала та самая мелодия, что недавно перенесла его в самое счастливое время на свете. В то время, которое уже не каким образом вернуть не получится, как ни старался бы Юу. В этот раз мелодия немного срывалась, словно Аллен впервые играет на родном инструменте, и японец незаметно нахмурился: с чего бы это? Слышно было, как тяжело дышал мальчишка – так, будто бы находился на виду у огромной публики и вышел в первый раз на сцену. У него, наверное, и сердце бьется так сильно, будто бы желает выпрыгнуть из груди и унестись прочь ото всех… Сам того не понимая, Канда решительно протянул руку, дотрагиваясь до Аллена. Пальцы пианиста на миг замерли, и Канда услышал прерывистый вздох, но потом мелодия вновь зазвучала, уже уверенней, вызывая огромную бурю непередаваемых эмоций. Этот момент… Канда никогда его не забудет. Когда он ощущал себя одним целым с мастером, когда сливался в одно целое с окружающим пространством, и сердце отбивало одинаковый ритм с прекрасной музыкой – все очарование небесных просторов, ощущение Свободы и счастья, полузабытые воспоминания стали едины. И не разорвать. Крепко-крепко они сплелись, и узелок был настолько прочен, что нет ничего, что могло повредить его целостность. Да и нужно было это? Канда подумал, что нет. Мелодия затихла, руки замерли на секунду, и Аллен, наконец, снова открыл глаза. Японец чувствовал на себе его внимательный взгляд из-под отпущенных ресниц, его прерывистое дыхание как после марафона, и казалось, весь мир поник перед этим очарованием… - Канда, - голос Аллена заметно дрожал. – Что думаешь? Странно, чтобы Мелкий интересовался его отношением к музыке. Аллен же никогда не просил его озвучить свое мнение по поводу той или иной композиции, что иногда удавалось слышать художнику. Так что же сейчас? Подумав немного, Канда с секунду помолчал, а потом, явно подбирая слова, пытался произнести что-то вразумительное, но голос, видно, подвел его, поэтому брюнет смог произнести только пару слов, которые сказали Аллену намного больше, чем хваленые отзывы поклонников его творчества: - Это сильно. Настолько, что теряешь реальность и оказываешься так далеко-далеко в воспоминаниях, которые, казалось бы, ты забыл навсегда. Но тут… - Юу вновь замолчал на секунду, - тут… тут наоборот, оно восстало. Это красиво, Мелкий. И если бы в тот момент Канда мог увидеть глаза своего друга, то они бы сказали ему все без слов: в серых омутах плескалось столько счастья и непередаваемого восторга, что невольно казалось, это чарующее притяжение заманит в глубины, из которых не выбраться; серое небо вдруг стало теплым, и радость плескалась в море удовольствия, переливаясь через край, наполняя собой все, до чего можно было дотянуться. Аллен был счастлив. - Спасибо, - ком от переполнявших его чувств мешал говорить, но Уолкер четко понимал, что должен сказать Канде то, что накопилось у него в глубине души. – Я рад, что ты смог почувствовать это. Действительно рад, Канда, потому что… - Кто автор? – вдруг перебил его брюнет. - Ты не поверишь мне. - Мелкий… - Хорошо, - усмехнувшись и набрав в грудь побольше воздуха, Уолкер произнес: - Ее написал я. И я хочу подарить ее тебе. Примешь?

***

- Тикки Микк, как я полагаю? - Да. - Мое имя – Алма Карма. У меня к Вам разговор, касающийся Вашего подопечного. Тикки задумчиво вертел на пальце прядь темных волос и нахмурился. Алма Карма? Очень интересно. - И что же это за разговор? – равнодушно поинтересовался португалец, внимательно осматривая себя в зеркале. - Явно не телефонный. Я буду у Вас через полчаса.