на пылающий город падает тень

***

Город становится чище с каждым убийством, словно слои краски, смываясь со стен, обнажают мраморные узоры и строгий гранит. Город становится чище: теперь он — достойная огранка для серёжиной красоты и таланта. Серёжа, к сожалению, не понимает. Он не радуется очищению города, не ценит, что делается для него. Со слезами на глазах просит прекратить «убийства», пытается договориться — горловой минет в обмен на жизнь любого из зажравшихся богачей. Он слишком добр — вот в чем дело. Добр и неправ, называя то, что я делаю — убийством. У дезинсекторов другая работа. Поднимаясь на лифте в офис Серёжи, я чувствую чужой запах — пороха, пыли и дождя. Альфы, работающие в штате компании «Вместе», этим лифтом не пользуются, это личный серёжин лифт. Подозрение пронзает меня ударом молнии — любовник. Интрижка. Измена, и прямо у меня за спиной, пока я очищаю город для его счастья и безопасности. Влетаю в кабинет, не думая ни о чем постороннем, и вижу их. Высокий крепкий альфа стоит у стола, держа моего омегу за рукав. Они о чем-то спорят, и Сережа вырывает руку и тут поднимает на меня глаза. — Олег! — на его лице написан ужас. «Ага! Попался!» — злая, горькая мысль звучит в моей голове набатом. Я знал, что подозрения не беспочвенны. Знал, что стоит оставить его одного, и на Серёжу быстро найдутся желающие. Подхожу к столу и глубоко вдыхаю воздух — от омеги пахнет только им самим, мной и немного лимоном — кислые нотки появляются, когда ему страшно. — Пошел вон, — рычу на чужого альфу, становясь между моим омегой и чужаком. — Олег, это не… Это Игорь Гром, он из полиции, Олег! Серёжа цепляется за мое плечо, старается остановить занесенный для удара кулак. Я позволяю ему это. — И что, если он из полиции, то ему можно лезть к чужим омегам? — Ни к кому я не лез, — огрызается Игорь. Он быстро отводит взгляд, стараясь придать своему лицу нейтральное выражение. И к чему это? — Я пойду, вопрос исчерпан, Сергей Викторович. — Какой еще вопрос? — отзываюсь я, преграждая ему путь. — Есть вопросы — говорите со мной, а нет — выметайтесь отсюда к хуям. — Выметаюсь, не кипишуй. И Сергею Викторовичу не за что оправдываться — мы говорили о работе. Не могу не думать о том, как этот скользкий мент был наедине с моим Серёжей, как вдыхал его сладкий запах. Как завидовал, что этот омега и его вкусный, уютный запах — мои, а не его. Едва Игорь, неестественно прямой, как струна, выходит из офиса, мертвенно-бледный Разумовский кидается ко мне. — У тебя лицо в саже, он увидел… сейчас начнутся новости о твоем новом убийстве, и он всё поймет, Олег, что ты наделал! — Нет, это ты что наделал! — толкаю его к столу и сразу же дергаю домашние штаны Серёжи вниз, тот вскрикивает. — Пока я в поте лица очищаю город от всякой швали — ради тебя, ради наших будущих детей — ты соблазняешь чужого альфу, еще и мента! — Никого я не соблазнял, Олег, пожалуйста, поверь мне! — Я защищаю тебя от всех — от городских маргиналов и алчных богачей, я всё делаю, чтобы уберечь тебя от этого отвратительного, прогнившего, жалкого мира, а ты…! Серёжа прижимается поясницей к столу, отступать ему дальше некуда, я нависаю сверху, пачкая сажей с рук его домашнюю футболку. — Я ничего не делал, Олег! Мы говорили о соцсети! — Конечно не делал — не успел, — усмехаюсь, сдергивая штаны до конца. Бедра у Серёжи белые нежные, как лепестки — каждый укус и синячок остаются надолго — узором, печатью, клеймом. — Вернись я на пять минут позже… — замахиваюсь над его лицом, и Серёжа непроизвольно прикрывается руками. — Страшно, да? Нет, я, конечно, бил его пару раз, но только потому, что Серёжа отказывался слушаться. Редко и заслуженно — многие альфы не так деликатны. — Мне придется, видно, заново утвердить свои права на это тело. — Олег, стой!.. Дергаю Серёжу на себя, разворачиваю спиной и толкаю вперед, на стол животом. На пол летят какие-то ручки и документы, рассыпаются скрепки. — Молчать! Течная ты сука, тебя если не держать в кулаке, поскачешь по хуям! Вгоняю сразу два пальца. Вскрикивает. Сплошное притворство — я отодрал его сегодня утром на кухонном столе, ему не может быть сейчас больно. Решаю сменить гнев на милость, склоняюсь к его скрытому под волосами ушку. — Это твое наказание, птенчик мой. За то, что флиртовал с чужим альфой. За то, что забыл, кому ты принадлежишь. — Не забыл я, не надо, Олег, пожалуйста, — скулит Серёжа. — Он пришёл по работе, у нас ничего не было, хватит! — Не хватит, маленький, я только начал. За проступки следует наказывать, иначе в следующий раз я приду и увижу, как тебя этот Игорь имеет на столе задницей вверх. — Олег, ты ошибаешься, я никогда бы… Больно, пусти! Продолжаю грубо и быстро готовить его пальцами: течки сейчас нет, без растяжки я и сам не влезу, Серёжа сопротивляется, как в последний раз, вертит веснушчатым задом и скулит. — Молчать! Или ты хотел, чтобы мы с ним трахнули тебя вдвоем? Признайся! Ты об этом мечтаешь: чтобы мы с ним швырнули тебя на диван, сорвали одежду и грубо поимели, — прижимаю голову Сережи к столу, рычу ему на ухо, и мои слова отдаются биением крови в напряженном члене. — Вдвоем, да? Чтобы ты не смог свести ноги после нашей долбежки, чтобы умолял нас о пощаде. Тоненько повизгивал бы, как самая настоящая сучка под нами двумя. Так я могу это устроить. Серёжа скулит и всхлипывает, как будто ему по-настоящему больно, но я знаю, что он притворяется. Перед Громом эта сучка была готова раздвинуть ноги по первому требованию, а со мной качает права. Зверь внутри вышел из клетки, он хочет пометить это тело синяками и заклеймить засосами, и я позволяю ему это. Вхожу резко, сразу полностью, до упора, Серёжа вопит, колотя кулаками по столешнице. — Я не разрешал тебе открывать рот, птенчик, — свободной рукой прижимаю его лицо к поверхности стола, заглушаю крики. — Хватит реветь, принимай свое наказание с честью. Он такой же узкий, как утром, сжимается на моем члене наколотой на булавку бабочкой. — Олег, больно, пожалуйста, перестань! Ну хотя бы без узла, не хочу его, не надо, прошу! — Надо, птенчик, надо. Ничего, потерпишь. Мои толчки становятся быстрее и более беспорядочными. Серёжа предпринимает отчаянную попытку выбраться, лягается и вертится, перемежая просьбы со слезами. Узел входит тяжело, с натугой — это болезненно даже мне, но научить Серёжу послушанию, кажется, стоит того. Рыдающий и красный, со спутанными волосами, с сорванным голосом и дрожащими коленями — мой мальчик прекрасен даже сейчас, а, может быть, сейчас — прекрасен вдвойне.