Мне было страшно

***

      ― Я буду звать тебя Питер. ― Парень вздрогнул и потупил взгляд. Его брови взметнулись вверх, образуя тревожную тонкую морщину на бледном лбу. Он нервно теребил край кофты, нещадно натягивая ткань вниз, словно бы хотел спрятаться от чего-то.       Может быть, я сказал что-то не то? Ему не понравилось? Но даже если не понравилось, разве реакция должна быть именно такой? Больше похоже на паническую атаку. Я неосознанно протягиваю ладонь вперёд, его хочется успокоить, показать, что всё хорошо…       ― Отличный вариант! ― Встрепенулся он, а я резко отдёрнул руку. Теперь Питер жутковато улыбался. Так натянуто и широко, как марионетка, искусно пародирующая человеческие эмоции. Я так и не посмел дотронуться до синей футболки в тот день и уж подавно не рискнул обхватить гибкое запястье.

***

      Мне было страшно. Я работал в кафе и чувствовал его взгляд, представлял безумные синие глаза. Они, не моргая, следили за тем, как я принимаю заказы у прилавка, как делаю записки на планшете. Я царапал ручкой бумагу — строки напоминали нечитаемые каракули, улыбался ТК, почти на автомате смеясь над его шутками и запрещал себе, изо всех сил запрещал оборачиваться на витрину.       Я думал, не веду ли себя странно? Не поймёт ли он, что раскрыт? Что он сделает тогда? Но я снова оступился.       Чем темнее становилось на улице, тем жутче в голове укоренялись мысли, что придётся идти одному домой. Мне казалось, что справлюсь. Мне казалось, а потом я вышел из тёплого кафе и защита рухнула. Лёгкий безобидный ветерок принёс знакомый запах выстиранных начисто вещей. От него всегда пахло порошком. Такой стерильно чистый. Всегда.       ― Ты давно заметил меня. ― Слышу голос. Настолько спокойный, что животный страх отступает. Я словно отчаявшаяся добыча. Могу побежать или закричать, но не вижу смысла. Или не хочу. Обманываю себя и не понимаю, что творится в моей собственной голове. Чувствую беспомощность.       Я замираю, не оборачиваясь и не двигаясь с места. Жду-жду и только глубже вдыхаю, когда на плечо ложится рука с длинными аккуратными пальцами. Моя толстовка слишком плотная, чтобы ощутить их сполна, но я и не хочу. Ведь так?       Пару шагов позади. По щебёнке нетерпеливо шаркают кеды. Обречëнно прикрываю глаза. Это мнимое чувство, что всё под контролем. Впереди ведь горит фонарь. Он освещает всю дорогу целиком, и я стараюсь не думать о подворотне неподалёку, зияющей мрачной дырой посреди благоустроенной милой улицы нашего города.       ― Просто охраняю тебя. ― Питер прислоняется к моей спине, просовывает руки под мышками и скрещивает пальцы в замок на животе. Он кладёт подбородок на плечо и если бы не моя привычка носить капюшон, острый нос бы обязательно уткнулся в шею. Питер прислоняется плотнее, вжимается лицом в ямку между плечом и шеей и тихо, но часто вдыхает. Я чувствую его тепло и забывшись облокачиваюсь назад, откидывая голову. Сейчас он такой комфортный, как облако, но стоит ему пододвинуть тело ближе, становится стойкой стеной.       ― Меня не нужно охранять. На парней редко покушаются насильники или вроде того. Тем более, я способен постоять за себя. ― Смотрю вниз на свои кроссовки, рядом с чёрными подошвами белым бельмом виднеются носки кед. Верю ли я сам в свои слова? Наверняка я мог ударить его локтём в живот, наступить на ногу, вырваться из крепких плетей обёрнутых вокруг меня. Пусть он и намного выше, но довольно худой и если я только попытаюсь… Почему мне кажется, я проиграю?       ― Точно. Уверен, ты ещё тот боец, малыш. ― Питер трётся о мою щёку, пока предательский капюшон не спадает, непривычно обнажая кожу лица. Я вечно кутаюсь в слои одежды, понимаю, что некрасив и терпеть не могу эту чёртову оболочку. Никто никогда меня не касается, но он, вновь и вновь нарушает все мои обычаи.       Прохладными губами парень проводит по моей скуле, они такие мягкие. У всех людей такие губы? Кончиком языка Питер расчерчивает линию, опускаясь к самому краешку моего рта. И если бы я когда-нибудь захотел улыбнуться шире, обязательно резал бы именно по этому мокрому наброску.       Точнее резал бы не я. Он сталкер? Псих? Чем могут закончиться подобные отношения? Вероятно, моим телом на дне канавы. Мне противно. Нет. Мне чертовски противно и страшно. Так мерзко ощущать скользкий язык и осознавать, что уставшее тело держат лишь напряжённые руки на животе, так гадко доверять как наивный ребёнок и не делать ничего, чтобы спастись.       Терпеть его не могу. Странный, непонятный, навязчивый. Питер тыкается носом в мою щеку напоследок и отстраняется. Его тёплые ладони расцепляются лишь затем, чтобы тут же взять меня за руку и погладить большим пальцем, прослеживая путь каждой жилы от запястья до костяшек.       ― Я тебя проведу. Раз тебе не нужна защита, мы можем просто поговорить.       — Чудесно. Думаю, спрашивать как прошёл твой день смысла нет, равно как задавать мне аналогичный вопрос!       Дерзко. Слишком неаккуратно и откровенно для разговора с ненормальным человеком. Просто в жилах бурлит адреналин и не находит выхода иначе чем бездумные слова. Он на секунду замирает. Наверняка не ожидая такого открытого заявления обо всëм происходящем сегодня. Но я слишком устал и встревожен, чтобы продумывать стратегию. Я прямо смотрю ему в глаза, показывая всё негласное неодобрение. Тело напрягается, в преддверии знакомого выбора: бей или беги.       Но Питер, вопреки опасениям не двигается, не сжимает мою ладонь до жестоких ссадин или будущих гематом. Он только медленно растягивает губы в улыбке. Бесподобно добродушной и тëплой, словно я маленький ребенок выдавший очередной незначительный каприз.       Это снисхождение раздражает так, что я готов закричать, призывно ткнуть его в плечо, провоцируя. Однако, он подносит мою ладонь к лицу, мягко целует каждый выпирающий бугорок. Один за другим, затем перемещается выше, на запястье, разворачивая руку внутренней стороной вверх. Питер приоткрывает рот в мнимом укусе, не смыкая рта на голубоватой сетке вен, но оставляя белые следы от кончиков острых зубов.       — Тот парень, с которым ты разговаривал за прилавком, это твой друг? Насколько вы близки? — Он отрывается, всë ещё ссутуленный над моей ладонью и смотрит исподлобья.       — Ничего примечательного. Просто коллега. — Уверенно вру я. Питер внимательно смотрит, анализирует и мне приходится прикладывать немалые усилия, чтобы не сглотнуть слюну от волнения.       — Хорошо. — Наконец выдаëт вердикт он, ухмыляясь так загадочно, что вдох так и остаëтся в сжатом горле, не смея выйти с облегчением, но и не застывая в груди неподвижным камнем.       Мы идём. Привычный путь домой становится слишком долгим. Жëлтый свет старых уличных ламп больше не кажется спасением. Теперь он прожектор, мертвенными бликами своими, освещающий путь двум одиночкам со сплетëнными пальцами. И может быть так даже лучше. Лучше сжимать сухую и тëплую ладонь, чем рельефную ручку ножа "бабочки". Лучше встречать цирконовые глаза, посмотрев в них, а не чувствовать это тяжëлое внимание из тëмных закоулков и плотной листвы деревьев.       — Ты ведь переехал недавно? Никаких знакомых, чужой город, почему? — Спрашивает Питер, а я с неким отчаянием пинаю подвернувшийся камушек. Он улетает в сторону обочины, с глухим стуком катится до самой границы с тенью и исчезает.       Мне не нравятся подобные вопросы. Но, пожалуй, я уже пережил это. Воспоминания едва ощутимо шевелятся на подкорке сознания неприятными ассоциациями: громкие крики мамы, осуждающий тяжëлый взгляд отца. "Мы в тебе разочарованы".       — Мои родители были против, чтобы я поступил в колледж и покинул пригретое гнëздышко в папиной фирме. Они... — Разочарование — действительно новое слово в моëм обиходе. До этого идеальный отличник. "Трудолюбивый мальчик", как говорила моя прежняя учительница. Теперь просто бродяга, впахивающий на ненавистной работе ради маленькой душной квартирки на окраине. Я отказался от родных и друзей, чтобы построить нечто новое. Мне казалось, что всё получится если только немного поупорствовать. Однако, я был всего лишь "трудолюбивым мальчиком", пересмотревшим кино про то, как такие же неудачники достигают мечты. Но откуда у всех этих героев было столько силы воли? Как они держались? Были теми, кто не разочарует их самих и жили так, чтобы умереть в благородной старости.       Пока я достиг лишь нескончаемой рутины, лишения стипендии из-за наличия троек и ещё одной очень навязчивой проблемы. И может это и есть моя награда? Я вглядываюсь в долговязую фигуру. Бледные губы, плохо растушёванная подводка под глазами, зато с отличной базой в виде тёмных синяков. Абсолютно лысая голова и тонкие выразительные брови.       Он чувствует моё внимание и оборачивается. Улыбается, а я не стесняюсь в этот раз, как было на первом свидании в кафе. Я смотрю в упор и размышляю, был ли Питер моим наказанием или спасением в этой череде одинаковых мыслей? Одинаковых снов, где я неизменно падаю в бездонную пропасть: будь то неосторожный шаг со старого моста на Вильямс стрит или же порез кухонного ножа, слишком глубокий и слишком летальный.       Питер не задаёт вопросов больше и я внезапно понимаю, что он в этом и не нуждался. Он знает всё. Каждую деталь моей жизни. Фирму любимой зубной пасты, которой я с особым старанием по утрам начищаю поломанный в драке клык. Количество неровных стежков на моих старых носках. Рост. Вес. Ориентацию. И наверняка, даже среднее количество кофе выпиваемого натощак перед работой.       — О чём можно говорить с человеком, которого изучил как подопытную крысу от и до? — Да. Мне интересно. Пускай он знает всё, почему тогда до сих пор здесь? Быть может я ненавижу его за то, что никогда не сумею понять. Ведь он сделал то, что так и не удалось мне.       — Я люблю тебя, дорогой. — Я усмехаюсь. Питер вечно твердит одно и тоже. "Люблю, люблю..." — повторяет как мантру, словно бы и впрямь понимает, что говорит.        Я вижу впереди знакомую дверь с навесным козырьком из пластика. Выкрашенная в красно-коричневый цвет, с темной металлической ручкой она отлично вписывается в приветливый днём яркий переулок. Здесь стоят горшки с цветами, вдоль всей дороги они радуют уставший взгляд безликих работяг. И меня бы обрадовали, да только по пути домой я обычно слишком увлечён звучащей в наушниках музыкой, а тот самый капюшон перекрывает весь боковой обзор.       — А это значит, что я хочу тебя полностью. — Питер останавливается и берёт моё лицо в свои руки. — Я желаю заставлять тебя чувствовать, и показывать это мне. И если уж быть полностью откровенным... — Парень приоткрывает рот. Из его зубастой пасти вываливается длинный широкий язык. Он приподнимается, гибкой влажной змеёй проезжаясь по моим сомкнутым накрепко губам. Но я не отодвигаюсь, только сжимаю челюсти крепче, не смея закрыть глаза хоть на секунду. — Войти в тебя, ты будешь таким узким и горячим, наполнить до краёв. Хочу видеть твоё лицо, когда ты осознаешь, что мы с тобой единое целое, когда попросишь меня о большем, проклиная за промедление. Я заставлю тебя стонать, а на утро так откровенно положу руку на твои бёдра прямо в переполненном лифте, что все вокруг будут знать, чей ты. Ты пойдёшь на работу и твой "просто коллега" увидит всё, что останется от нашей ночи как напоминание.       Я внимаю горячему шёпоту, дыханием гладящему моё лицо. Никогда у меня не было близости. Но чёртово сознание легко поддаётся на уговоры больных губ напротив. Представляет сплетённые тела, опасные укусы острых зубов. И эти бордовые круги из воспалённых следов, которые словно клеймо растекутся по телу ядом принадлежности.       — Ты будешь мой, а я твой. — Финальные слова, сказанные на последнем издыхании его пламенной речи, кажутся самыми трогающими. За что-то живое, тонкое и трепетное. Оно сильно настолько, что выливается в зудящее возбуждение.       — Спокойной ночи. — Не двигаясь произношу я, чётко осознавая, в какой патовой ситуации оказался. Только сбежать, и выход был действительно близко. Но я опоздал, всего пять минут назад отплыл с пристани последний шанс.       — Сладких снов, дорогой. — Беззлобно ухмыляется Питер с каким-то болезненным отблеском в светящихся синим глазах.       Я опоздал. И знаю это наверняка, так чётко тянет всё тело невидимыми нитями за уходящим парнем. Так сводит скулы и покалывает кожа под следами недавних прикосновений, что я тру её рукавами толстовки, с безудержным остервенением, будто желая сорвать поражённую плоть.       Сегодня мне не снятся сны. Я вижу лишь безумные неоновые огни в этой спокойной тьме. Лёгкий тёплый ветерок колышет мои волосы на макушке и за гранью реальности я совсем забываю, что закрывал на ночь окно.