Мне было страшно

      Люблю кататься на этом аттракционе. Он такой большой, что стоит кругу обернуться лишь на половину до верха, и все люди внизу, дома, да даже трёхэтажки превращаются лишь в маленькие силуэты, словно бы находятся в диораме, а я смотрю сверху и почти верю в их реальность. Мы смотрим сверху.       Хотя как сказать... Интересно, Питер хоть раз взглянул в окошко нашей кабинки? Он снова за своё. Изучает, скользя по мне взглядом. Так интересующе, что почти плотоядно. И не отрывается, исследует, кажется, каждую мою деталь, видит меня насквозь и даже привычная мешковатая толстовка и свободные штаны не спасают от чувства будто я напрочь голый.       Мне страшно, хоть сегодня и солнечный день. Вокруг уже виднеются верхушки деревьев, зелёным куполом накрывающие площадь под нами.       Наш маленький металлический коробок, парит примерно в тридцати метрах над землёй, ржавые петли угрожающе поскрипывают, а напротив, на небольшой скамеечке сидит «мой парень». Да, именно так. Разве я не знаю, что Чёртово колесо наиглавнейший атрибут любых отношений? Конечно, знаю. Ведь Питер очень красочно описал каждую деталь этого вечера, с таким ребяческим блеском в глазах, что я не нашёл в себе сил отказать.       «Мы встретимся у входа в парк, думаю, ты заметишь меня».       Чудно, он был чертовски прав. Нет, конечно, он не надел яркой одежды, не сделал необычную причёску (он ведь лысый). Просто его самого по себе сложно не узнать издалека. Безумно странный паренёк, с насыщенно синими глазами, словно бы сверкающими на фоне теней-синяков. Сегодня они были ещё контрастней, неужели он совсем не спал? В целом, как и я.       Странные шорохи за открытым окном всю ночь, так и не позволили окунуться в беспамятство. Эти звуки шагов, они были безумно аккуратными, быть может, я бы и не обратил внимания, но стоило хрустнуть хоть одной ветке и мой настороженный слух уже не смог перестроиться. Шорох плащёвой жилетки, неосторожно откинутый камень, а затем и ровное умиротворённое дыхание.       Я лежал спиной к настежь открытому окну, скованный вездесущим ужасом, не в силах ни встать закрыть такой опасный для меня тогда оконный проём, ни даже оглянуться. Спустя пять минут я уже не замечал никаких звуков, но цепкий страх сдавливал бледными ладонями горло, сверлил раны в спине своим чутким взглядом. Питер ушёл, так и не проникнув в моё жилище. А я до сих пор гадал, не было ли всё это вымыслом моего параноидального рассудка?       ― Эй, ты так и будешь пялиться? ― Не выдержал я, отвлекаясь от видов в окне и навязчивых воспоминаний.       ― Просто ты очень красивый сегодня. ― Он отвёл глаза и стеснительно улыбнулся одними уголками губ.       Мы были уже почти у вершины, при том, что колесо всё ещё двигалось слишком медленно. Я разрывался между желанием покинуть замкнутое пространство и призрачной безопасностью, которую дарило мне его поведение. Питер потирал запястья в неуверенности и даже покраснел. Такой милый, что я ненароком расплылся в ухмылке, наконец вдыхая полной грудью.       Он мог показаться хрупким, когда неуверенно поджимал плечи, носками кед упирался в пол протирая круг или избегал зрительного контакта в откровенные моменты. Но я помнил, каким он бывает. Считалось ли подобное поведение раздвоением личности, или же он прекрасно притворялся, затуманивая бдительность? Мне ли ставить ему диагноз... И, разве можно так правдоподобно имитировать?       — Иди ко мне.        Питер раскрыл руки в приглашающем жесте и откинулся на спинку сиденья, похлопывая себя по колену. Эм... Что? Я оцепенел. Вот так, легко и просто. Он улыбнулся, обнажая ряд острых зубов. Как-то по-доброму и одновременно игриво. Словно невысказанное: "не кусаюсь". Я загнанно оглянулся, всё ещё удерживая в голове факт о том, что бежать некуда. Колесо как раз замерло на секунду и этого хватило, чтобы решиться. Хватит с меня роли травоядного — порой и мне удаётся удивлять.       Я приподнялся. Необъяснимо возникло ощущение, что фиксированная весом кабинка покачнулась и тело инстинктивно бросило вперëд, находя опору в виде перил позади Питера. Естественно, боязнь высоты входила в список немногочисленных, но реальных фобий. И не смотря на это, идея покататься на самой высокой карусели показалась мне вполне удачной... пожалуй, в моделях моих поступков наблюдается схожесть.       Ноги вросли в пол, удерживая хрупкое равновесие. А я слишком не вовремя решил глянуть в окно позади парня. Уходящие вниз балки, облупившаяся краска на рыжем металле и слишком старые на вид болты. Пальцы сжались на креплении до побелевших костяшек. Ну, у меня всё ещё оставалась беспроигрышная тактика — уткнуться взглядом в одну точку и надеяться, что когда-нибудь отпустит.       Внезапно возникшие на талии руки решили иначе. Они мягко обхватили, притягивая ближе, поглаживая вверх и вниз, а я через силу выдохнул. Судя по всему, моя паника не осталась незамеченной. И разве можно не поддаться такой трепетной нежности? Тело двинулось навстречу ласкам. Колени уткнулись в ребро сиденья и охотно согнулись, размещаясь по обе стороны от ног Питера.       Вроде, я даже собирался перестать быть жертвой. Точно. Я плотоядно улыбнулся, именно так как делали те девушки с ярко красной помадой из фильмов, теперь с уверенностью устраиваясь на жёстких коленях. Закинул руки на широкие угловатые плечи, слегка сжимая напряжëнные мышцы. На его лице явно читалось недоумение и растерянность. Мне нравилось. В конце концов, подобное выражение чаще мелькало у меня.       Что ж, пришло время коронного хода. Я словно бы невзначай поëрзал на месте, двигаясь ближе от неудобных коленей к его животу. Так было действительно лучше. Тепло распространялось сквозь его тонкие чëрные джинсы, хотелось потрогать, огладить упругие бедра, провести самыми кончиками пальцев. Но мой замысел был не таков.       Я крепче обхватил его ногами, притëрся пахом и... Даже закусил губу. Вот же ш теперь я точно веду себя как дешёвая киношная шлюха. Но игра, есть игра.       — Ты не такой. — Наконец берëт себя в руки он. Я не слышу в этой фразе осуждения или наоборот поощрения. Краткое предложение выражает твëрдый факт. И он прав. Ангелом меня можно назвать с сомнением. Но я не способен делать подобное искренне. Не здесь. Не так. Не с ним. Моя цель опровергнуть свою беспомощность, но имеет ли это смысл, если обмануть не удалось ни одного из нас?       — Да. Не такой. — Улыбка расползается на моëм лице, будто только что я одержал победу. Хотя, судя по заметной выпуклости, упирающейся прямо мне в ногу, хотя бы частичного триумфа добиться удалось. Я привстаю, готовясь к очередному приступу головокружения. Однако, его меня как всегда вероломно лишают.       Отстранившееся на пару сантиметров тело притягивают назад, крепко обхватывая за поясницу с таким рывком, что пару позвонков жалобно хрустят. Я по инерции прижимаюсь к тугой груди, упираясь пальцами в чёрно-белую нашивку сердца.       Обнимая меня одной рукой, другой Питер уже вовсю спускается вниз по бедру. Он не сжимает, не прикасается к ягодицам, делая этот жест пошлым, а только изучает, любопытными пальцами проводя по боку ноги, царапая ногтями жёсткий шов.       Я не вижу его лица, и не предпринимаю попыток это сделать. Шея напрягается, позволяя хоть немного отодвинуть голову от неминуемого касания к бледной ключице. Не смотря, на невинность его прикосновений, чувствительная кожа на внутренней стороне ноги всё ещё ощущает набухшую твёрдость. Инстинкты подсказывают поелозить, как я делал пару минут назад, но сейчас всё несколько иначе.       Стрейчевые спортивные штаны были очень удобными и мягкими, когда я собирался дома, но только сейчас приходит осознание об их прочих свойствах. Тонкая свободная материя легко приспосабливается к любой позе хозяина, и именно по этой причине вместо плотной строчки я чувствую топорщащуюся линию чужой ширинки. Так это явно, что стоит только делать вдох, как пах немного проезжается вперёд, следуя за клеткой рёбер. Теперь мне ещё и не хватает кислорода.       И даже после всего самыми странными здесь оказываются мои внутренние чувства. Питер говорил, что хочет видеть их. А я понятия не имею, как выразить будоражащее презрение, влюблëнную трясучку, разрывающую глубоко внутри потасканный свод правил "нормальных отношений". Кажется, там было что-то вроде: "ты должен чувствовать себя в безопасности рядом с партнером", или может "твой партнëр не должен ни к чему тебя принуждать". Ещё там... ещё...       Я приподнимаю голову затем, чтобы кратко коснуться бледных губ. Легко, до жути целомудренно и весь мой список просто перекрывает огромная красная надпись. Одно единственное имя расплывается чернилами, поглощает все написанные ранее строки. Я сделал первый шаг, но всё равно вздрагиваю, когда Питер обхватывает меня за голову сзади и всего одной рукой так вжимает в свои губы, что когда он приоткрывает рот на розоватых складочках пересохшей кожи растекаются алым маленькие порезы от острых зубов.       Широкий упругий язык быстро слизывает красные капли, поверхностно скользит по моим зубам от середины. Нащупывает неровный обломок клыка и я пячусь неосознанно ещё сильнее, чем прежде. Каждый мой недостаток крепко сидит в голове, каждый шрам я так старательно пытаюсь спрятать от прикосновений. Но вот он.       Питер предупреждает мою попытку вырваться, пусть его пальцы теперь и не сжимают волосы, но я всё равно остаюсь на месте. Под трепетными нежными поглаживаниями его ладони слишком спокойно. Вторая рука, всё ещё покоящаяся на моей ноге немного сжимает и разжимает, а я вижу как тёмные изящные брови хмурятся в негодовании.       Наверняка, будь его рот свободен, он бы сказал что-то вроде: "как зовут этих ублюдков?", а на утро в новостях бы сообщили о трёх изуродованных трупах, конечно, с полностью выбитыми зубами. Проклятье... эта картина видится мне слишком чётко для мозга нормального человека.       Я наклоняю голову и прижимаюсь теснее, самостоятельно углубляя поцелуй. Слишком много внимания к моему прошлому вызывает эта нелепая прелюдия. Его огромный язык едва ли помещается во рту, но этот вопрос я поднять не успеваю. Питер, до жути довольный моим энтузиазмом, толкается глубже. Горло сжимается вокруг живого жгута и приходится часто дышать носом, чтобы подавить рвотный рефлекс.       Но это того стоит. Парень подо мной издаёт тихие стоны, подрагивая от удовольствия. Низкий, чарующий тон вибрацией оседает на моих губах. Он оглаживает стенки горла, ласкает всё, что попадается на пути и здесь уже не сдерживаюсь я. Парень задевает что-то вызывающее щекотку и одновременно эйфорию от невозможности засмеяться. Это вырывает из груди тихий звук, который я так и не могу признать за осознанный.       Время теряет счёт, благодарные постанывания становятся фоновым шумом и уже сложно сказать кому из нас они принадлежат. Просто всё это балансирует на грани чувств и неописуемой пошлости. Так похабно я трусь о его живот, так откровенно жёсткие пальцы сжимают мои ягодицы. А рот... там вообще происходит полная вакханалия. Кажется, Питер поставил чёткую цель по полной отыметь моё горло собственным языком, и возможно даже... я не сильно-то против.       Но вот мелькнувшая тень заставляет приоткрыть расслабленные веки и я в панике резко вдыхаю, поперхнувшись всё ещё хозяйствующим органом Питера. За спиной парня медленно плывут верхушки деревьев, исчезая в привычной высоте. Мы всего лишь спускаемся вниз, а я закашлявшись и прерывая "поцелуй" пытаюсь как можно оперативнее вытереть со рта подтёки нашей общей жидкости.       Питер хватает меня за запястье, рукав толстовки которого уже напрочь пропитался слюной.       — Отпусти. — Собственный голос звучит довольно сипло на фоне гремящего аттракциона, но судя по недоумению на лице парня, он меня отлично слышал. — Там внизу куча людей, детей и просто впечатлительных личностей. Думаю, им не к чему видеть подобный разврат. — Поясняю я, нервно посмеиваясь и поглядывая Питеру за спину, но на этот раз он выпрямляется, загораживая обзор и вылавливая мой взгляд.       — Дорогой, но ведь это прекрасно. Они должны знать, кто мы друг другу. — Говорит он с такой уверенностью, словно это всем известная истина. Ладони, всё ещё удерживают меня на коленях, не позволяя вернуться на скамейку напротив.       — Дети, Питер! — Моё лицо покрывается румянцем, а парень в ответ на прозвище кривится и становится лишь ещё непреклоннее.        Дети? Наверняка, они даже не поймут почему два дяди так странно обнимаются. А руки одного из них, да, того самого, который лысый собственнически сжимают ягодицы другого, выводя большими пальцами круги на пояснице. Зато взрослые станут таращиться. На безымянных лицах стойко поселится отвращение и презрение... А я так хотел ещё погулять по парку, выпить Колы, и...              — Я безумно хочу сладкой ваты, дорогой. — Шепчу в итоге, заканчивая так внутренний монолог. Сама по себе фраза не имеет и капли смысла или аргумента меня отпустить, но вот окончание. Такое чужеродное раньше, сейчас, после сотен повторений Питером вырывается довольно просто. Шелестящим шёпотом, прямо на ухо... Вокруг потихоньку нарастают голоса приближаясь. Мы всё ниже и ниже.       Он щурится, словно что-то заподозрил, раскрыл манёвр. И я снова не могу понять, правда ли он мне верит, или же старательная гримаса сомнения, это очередная манипуляция. Мой психологический анализ завершается раньше. Питер широко и счастливо улыбается, наконец разжимая тиски пальцев и заискивающе поглядывая на меня. Прямо перед тем как шум становится ещё громче я быстро соскакиваю в противоположную сторону.       Кабинка постепенно приближается к земле. Не долго думая, отцепляю крючок страховочной цепи на входе и мимолётом глянув вниз, спрыгиваю на сухую, устойчивую почву. Эмоции переполняют, словно то был прыжок с парашюта, а не глупая попытка сбежать. От Питера, от себя, да и в целом, с места преступления.       Летний раскалённый воздух наполняет лёгкие мифической свежестью. Я на свободе! Встаю на носочки, потягиваясь всем телом, запрокидываю голову, любуясь яркими белыми кляксами на лазурном небе. Ожидаемо, сверху нависает тень, её лазурь намного контрастней, загадочней и филигранней. В ней отражается моё лицо и, наверное, чувства гораздо более глубокие, чем я могу вообразить. Он снова улыбается, складочки в уголках его губ выглядят даже милее чьих-то ямочек; серые щёки — идеальнее пресловутых веснушек и сейчас мне немного плевать, что думает толпа с опаской огибающая рослую фигуру Питера.       — Так... клубника или ваниль?