Мне было страшно

      ***

      Старый потрепанный фургон несётся по пустынной дороге. Я молча смотрю в окно, переваривая все события сегодняшней ночи. Голова раскалывается и хочется просто отпустить. Выдохнуть, подумать о приятном, забыть всё, что тревожит. Но получается плохо. Вместо воздуха снаружи весьма легко может очутиться содержимое моего желудка. Живот неприятно ноет, а тошнота то и дело накатывает волнами к измученному горлу.       Мы едем уже третий час. Я поерзал на месте, слегка разгибая затекшие конечности. По привычке обвёл глазами пространство вокруг. Чистые большие сидения, прибранный в целом салон, пластиковая чёрная пепельница ― тоже без единой пылинки. Он курит? Хотя, какая к чёрту разница…       Освежитель в виде ёлочки раздражающе покачивается от каждого переката колёс по скрипящей щебёнке. Выцветшая красная ниточка выглядит весьма хрупкой и я прикидываю насколько легко смогу сорвать эту пахучую дрянь, когда она наконец доведёт меня.       Впрочем, эта работа уже сделана. Узелок крепится к зеркалу заднего вида, и, хотя я обещал себе не смотреть в него, но глаза всё равно из раза в раз утыкаются в коробку на заднем сидении. Там, помимо всяких «интересных» мелочей в виде верёвки, скомканной тряпки и бутылки с прозрачной жидкостью есть кое-что ещё.       Нож ― его Питер ненавязчиво вытащил из кармана и с брезгливостью закинул в коробку. Красные капли уже подсохли, образуя отвратительный тёмный узор. Я кривлюсь, стискивая зубы и снова возвращаюсь к созерцанию видов за окном.       Одно сплошное клише. Тонированные стёкла, высокие сосны по бокам от дороги. Их ветки такие длинные, что частично перекрывают путь, бьют иголками по бокам машины, словно когтями въедаясь в глянцевые бока.       Выходит, что кругом сплошной лес, никакой цивилизации или хотя бы антенн. Утреннее солнце окрашивает небо в пастельные тона, тёплыми лучами падает на дорогу впереди, и так мне хотя бы не кажется, что мы спускаемся в непроглядную бездну.       Фургон подпрыгивает на очередной кочке немного сильнее, чем раньше и ремень безопасности впивается в кожу, отрезвляя от начавшейся дрёмы.       ― Ты замёрз? ― Виновато звучит его голос. Я успеваю сдержать себя, чтобы не вздрогнуть, когда теплая рука опускается мне на ногу, чуть сжимая бедро. Всё ещё не глядя ему в лицо, я только осознаю, что кожа действительно покрылась мурашками, ёжусь потирая плечи руками.       ― Мы уже скоро приедем. ― Продолжает Питер, так и не дождавшись ответа, гладит, обхватывая пальцами колено. Штаны легко пропускают жар. Продрогшее тело, хочет прижаться ближе, увеличить площадь касания, я ― дергаю ногой, вырывая ту из слабого захвата.       Всю оставшуюся поездку в салоне царит тишина.

      ***

      Спустя около пятнадцати минут мы действительно сворачиваем с дороги, протискиваемся в тени между особенно плотными для ширины машины стволами деревьев. То и дело проваливаемся в ямки, и выезжаем на расчищенную местность. Трава здесь выкорчевана, открывая вид на небольшой участок.       Маленький домик стоит на возвышении, поднимаясь вверх ровно на два этажа и мансарду с круглым витражным окошком. Двигатель глохнет и заветная задвижка на двери клацает, безмолвно оповещая о возможности покинуть транспорт. Я тут же отцепляю ремень, стремительно выпрыгивая из машины. Кеды приземляются на мягкую землю и я сгибаюсь пополам, успевая лишь ощутить кислоту во рту перед тем как вырвать.       Вы поглядите какой я галантный… Дотерпел до конца лишь бы не запачкать машину. Нет. С удовольствием бы испортил там всё, особенно картонную «ёлочку» с отвратительной отдушкой. Пусть убирает за своей «любовью», стирая тканевые сиденья. Вот только ехать ещё несколько часов перепачканным в собственной рвоте желания совершенно не возникало.       Желудок пуст, а потому я ощущаю лишь отвратительную горючую желчь скатывающуюся вниз, кашляю несколько раз, но судорожные позывы всё равно продолжаются, вкрай сжигая горло изнутри. И я уже готов упасть на колени, прямо на испорченную почву, когда аккуратные ладони подхватывают под живот, устойчивые бёдра прислоняются к моим, давая опору.       Спустя минуту это всё наконец-то заканчивается, и я чувствую себя маленьким ребёнком, когда хочу зарыдать. Без слёз, без криков, только застонать глухим звериным воем из першащего горла, закрыть лицо, прячась от этого мира и человека стоящего позади.       Чёртов слабак. Брови и губы стягивает в судороге, и я так и не разгибаясь дергаюсь в руках Питера, открываю рот молчаливо крича. Солёные капли горячими полосками расчерчивают ледяные щёки. Не могу. Мальчики ведь не плачут, особенно перед убийцами недостойными созерцать такую слабость. Но я больше не могу.       Парень обхватывает меня за плечи поднимая и прижимает моё лицо к своей футболке. Гладит по голове, обхватывая в кокон ладоней и чёрной жилетки.       ― Эй… ― Он говорит полушёпотом, когда я утыкаюсь сильнее в ненавистную синюю ткань. Мне нужна хоть какая-та маска, защита от участливого фальшивого взгляда. Уверен, всё это притворство. ― Эй, малыш. ― Повторяет он спустя время, когда мои плечи вздрагивают всё реже. Пытается отнять моё лицо, чтобы как всегда заглянуть в глаза, но я стискиваю его плечи сильнее, не позволяя увидеть распухшую кожу.       ― Сейчас мы смоем с тебя кровь и грязь, я дам тебе чистую одежду, а потом сделаю завтрак, ты ведь любишь омлет?       Я едва ощутимо киваю, надеясь лишь поскорее побыть наедине в предполагаемой ванной, с усилием разжимаю окостеневшие пальцы и отворачиваюсь. Питер вопреки ожиданиям не смотрит, он лишь проводит по загривку напоследок, идёт к крепкой деревянной двери, позволяя мне самому следовать за ним.       И я почему-то знаю, что он не обернётся, пока неприкрыто отрываю взгляд от пола и упираюсь им в долговязую фигуру, отпирающую массивную дверь.       Парень пропускает меня вперёд. Несмотря на отсутствие ламп в коридоре, здесь всё равно не темно. Жёлтоватый солнечный свет из дальних комнат легко проникает в дом, ползёт светящимися лужами по сухим гладким половицам.       Я медленно продвигаюсь внутрь. Ноздри щекочет пряный запах каких-то трав, отделанного дерева. На стенах красуются кремовые обои с перламутровыми узорами. Эта изысканность резко контрастирует с первоначальным впечатлением дома отшельника. Но травы действительно есть: замурованы под стеклянными рамами на стене. Красные засушенные ягодки, душистые колокольчики и лиловые вьюнки ― создают собой мертвую композицию на пастельной бумаге.       Под ногами раздаётся скрип и я гляжу вниз, только осознавая, что так и не разулся, оставил серые следы на светлом полу. Ещё скрип, но шаги не мои.       ― Ты еле стоишь. ― Питер подталкивает меня вперёд прикасаясь к локтям. ― Позже можешь рассмотреть здесь каждый сантиметр. Теперь всё это твоё.       Я молчу о грязной обуви, продолжая топать вперёд и не оглядываясь. Детское желание досадить хоть чем-то, или усталость ― меня мало волнуют детали.       ― Направо. ― Предупреждает голос. Тело послушно поворачивается.       Простой проход в небольшое помещение. Внутри всё обито плиткой.       ― Я справлюсь. ― Наконец произношу вслух, сухой язык еле ворочается.       Питер останавливается в дверном проёме, облокотившись о косяк и с недоверием смотрит на меня, скрестив руки.       ― Дорогой, ты можешь поскользнуться и удариться, или…       ― Я справлюсь! ― Смотрю на него. Нервы на пределе и мне просто хочется избавиться от внимания хотя бы на жалких пять минут.       От собственного крика режет уши, отдаётся болевым импульсом в голове, но Питер даже не моргает. Он приоткрывает рот в попытке что-то сказать и замолкает. Ещё пару долгих секунд смотрит мне в глаза, а после просто кивает и уходит.       Я еле сдерживаю себя, чтобы не хлопнуть следом дверью; дожидаюсь пока шаги снаружи стихнут и вовсе исчезнут в глубине жилища. Такого бессмысленного, но необходимого замка здесь не оказывается. Наверное, он живёт один и не нуждается в подобного рода мелочах. И я даже не знаю радоваться ли отсутствию его родни здесь или грустить. Передаётся ли безумие по наследству, или они могли быть моим спасением?       Особого облегчения душ не приносит. Вода смывает пот, рвоту и кровь, но не мигрень, усталость и истощение. Я не пользуюсь многочисленными баночками с гелями, маслами и шампунями, хотя все фирмы мне до боли знакомы. Полный мой набор воссоздан от самого крема после бритья до чёрной мочалки лежащей рядом на полочке душевой кабинки. Хотя она и выглядит новой, к ней я тоже так и не прикасаюсь, ограничиваясь лишь тёплыми струями воды.       Испорченная одежда зловещим комом лежит на полу. Я опасливо отхожу подальше, шлёпая мокрыми ногами по скользкому полу. На прикрученной к стене металлической батарее висит большое махровое полотенце. Оно кажется чистым и свежим, но и его не решаюсь использовать.       Осторожно приоткрыв дверь выглядываю наружу, и на полу при входе действительно лежит сменка. Хлопковая мягкая ткань легко впитывает воду, липнет к мокрой спине когда я натягиваю ту, даже не удосужившись отряхнуться. И в итоге нейтральное серое худи покрывается более тёмными пропитавшимися пятнами, прилегает плотно к телу. Штанов в наборе, конечно же, не оказывается ― лишь на пару оттенков светлее боксёры.       Только выходя в коридор и вдыхая прохладный воздух, я понимаю как душно было в запаренной маленькой комнатке. Желудок неприятно сводит и после бодрящих процедур голод начинает мучить с удвоенной силой. Звуки воды и лязгающей посуды раздаются откуда-то справа и я иду на них.       Постепенно, к лязганью прибавляются шипящие звуки жарки, манящие ароматы масла и яиц, свежей зелени и помидоров.       Наконец нахожу источник. Питер стоит спиной к двери, нарезая что-то отточенными краткими движениями. Фартук белыми лентами образует крест на спине у парня, тугими завязками обхватывает узкий таз, рюшами свисая по бокам чёрных спортивных штанов вместо привычных джинсов.       Красная в горошек материя передника вздымается лёгкой юбкой, стоит Питеру положить на стол нож и резко обернуться.       ― Я уже начал волноваться. ― Улыбается он, скользя по мне глазами. Стремительно из доброжелательной улыбка превращается в смущённую, он краснеет, но всё равно не отводит взгляд.       Здесь намного теплее, что очень кстати учитывая, что я практически насквозь мокрый. Однако, пусть и длинный по своим меркам свитер достаёт только до середины бедра, всё ещё оставляя обнажёнными бледные колени, мелкие царапинки и синяки.       Я даже не помню как их получил, но раздражающие пятнышки уродуют меня ещё больше. Натягивая края одежды вниз, я не могу чётко осознать. Боюсь ли спровоцировать очередной непредсказуемый приступ у Питера или же стесняюсь своего открытого тела.       ― Садись за стол! У меня почти всё готово! ― Преувеличенный энтузиазм в очередной раз прокатывается раздражением. Фальшь и притворство.       Я падаю на скрипучий стул у стены и тут же перед носом возникает тарелка с обещанным омлетом. Он не выглядит каким-то особенным. Средне пышный, средне пахнет, а когда я пробую кусочек, то оказывается, что он ещё и недосолен. Питер что-то хлопочет, ставит предо мной баночку с кетчупом, затем тарелку с дольками свежих помидоров.       Он усаживается напротив, складывая руки под подбородком, прожигая во мне дыру, глядя на каждое движение рукой, когда я жадно запихиваю в себя губкоподобные яйца. Сильный голод не жалеет и даже нечто столь пресное легко растворяется во рту. Я нетерпеливо хватаю сладкие кусочки крохотных Черри, жую слишком быстро игнорируя пристальное внимание.       ― Тебе нравится? ― Раздаётся любопытный голос впервые за пять минут и челюсти резко смыкаются. Язык пронзает боль и не в силах сдержаться я издаю стон, хватаясь за плотно сжатые губы. Глаза слезятся и во рту медленно расползается ставшая мне слишком знакомой солёная жидкость.       ― О, дорогой… ― Зажмурившись я даже не замечаю как Питер оказывается рядом. Он бережно берёт меня за подбородок, оттягивая нижнюю губу. ― Дай посмотрю.       Я недоверчиво машу головой, вновь скривившись от неприятных ощущений.       Подушечки пальцев продолжают поглаживать меня по лицу, перемещаются от ямки на подбородке к окаменевшим скулам, наверное, пытаясь успокоить. Но это не работает.       Рана на чувствительном органе всё ещё отвратительно пульсирует. Спустя мгновение к этой боли прибавляется другая ― тупая и давящая. Это недавно нежные пальцы пробрались практически к ушам, туда, где начинаются челюсти и жёстко сдавливают по бокам, раздвигая кости.       ― Посмотри. Это для меня обычная история. Я знаю что делать. ― Питер впервые с нашего свидания в парке, полностью высовывает язык. Действие вызывает в голове ряд сомнительных поступков из прошлого, но потом я сосредотачиваюсь на маленьких белых царапинах. Выпуклый шов ближе к кончику выглядит совсем свежим на этом поле боя. Он покрасневший и на вид довольно болезненный. Почему я раньше не замечал?       Поймав момент когда судорогой перестанет сводит всю нижнюю половину лица я всё же приоткрываю рот. Питер вглядывается, в привычной манере щурясь. Кончиком большого пальца проводит по кромке нижних зубов, надавливая и негласно заставляя сильнее постараться.       Через пару секунд к процессу осмотра добавляется и второй палец. Они исследуют, проталкиваются глубже, задевая края чувствительной плоти. Язык неосознанно отодвигается от внешних раздражителей, но по итогу я рефлекторно облизываю ребристые подушечки, вымазываю их в собственной крови.       Кроме стальной соли я не чувствую более ничего, проезжаясь по гладким ногтям. Значит у Питера были чистые руки. От этого становится немного спокойнее.       Парень слишком близко. Настолько, что я могу рассмотреть каждый волосок на точёных тёмных бровях, увидеть как сдвигаются мышцы когда он хмурится, и образуют небольшую складочку на переносице. Неужели всё-таки он увидел нечто крайне печальное для меня?       ― Всё хорошо. Насквозь ты его не прокусил, зашивать не придётся. ― Выносит вердикт Питер и отстраняется, подбадривающе улыбаясь.       С облегчением выдыхаю.       ― Но дней пять ещё поболит. ― Со знающим видом кивает он и я понимаю, что обед мой на сегодня закончен.       ― Можно мне поспать? ― Шепелявлю, пытаясь не шевелить лишний раз конечностью. Быть может, хотя бы в пустой темноте растворится весь ужасный сегодняшний день. Вопросом, почему я так вежливо прошу мой мозг не задаётся, он просто не хочет проблем, он хочет достигнуть цели как можно скорее, без обходных путей и лазеек.       ― Конечно. ― Питер отходит к холодильнику вскоре извлекая оттуда продолговатую форму с маленькими ячейками.       Лёд. Я даже не сопротивляюсь покорно открывая рот и позволяя обжигающим кубикам упасть на язык тут же тая. Что-то мне подсказывает, что даже пить в ближайшее время будет больно. Но стоит зажать потрескивающий от резкой смены температур кусочек между нёбом и раной, как пульсация снижает интенсивность и становится действительно легче.       Парень берёт меня за руку, тянет в сторону лестницы на второй этаж. Тело в преддверии отдыха становится тяжёлым грузом, словно всё это время передвигалось лишь на адреналине, а сейчас, когда оно уже не в силах паниковать просто отнимает всю энергию взятую в долг.       С каждым шагом мне всё более всё равно. На руку, которая ещё недавно кровавыми трещинами исполосовала Люси лицо и живот, на время и ледяную воду, скатывающуюся вниз по горлу, на то, что я чувствую тоже всё равно.       Вся моя брезгливость утыкается в вязкое болото усталости, внимание притупляется. Я просто поднимаюсь всё выше и выше, волочась за Питером как прицеп. А потом ступеньки резко кончаются, едва не отправив меня лицом в пол, но и тут чёртов Питер меня спасает. Как истинный джентльмен, подхватывает под локоть, забрасывая к себе на плечо.       Однажды так ТК тащил меня из бара, когда я как следует накидался. Но сейчас мне даже не приходится переставлять ногами, так как стоит парню выпрямиться в полный рост, ступни остаются болтаться в невесомости, а вес на руке облегчает придерживающая за низ спины ладонь.       Я пытаюсь держать веки открытыми, но в этом нет смысла когда глаза косят, не в силах сфокусироваться хотя бы на цветах и общих силуэтах. Шаг, ещё шаг ― это Питер тащит мою тяжёлую тушу всё медленнее, пока я не чувствую как валюсь на что-то упругое с мягким синтетическим мехом.       Просто отключаюсь подобно севшей батарейке и на грани сознания мне кажется, что не так уж это и важно. Кажется, было бы легче сдаться, уйти в непроглядную тьму, оставив тут только пустую оболочку. И пусть это тело будет в плену посреди леса и отсутствия признаков цивилизации, лежит себе смирно принимая всё, что ему скажут. У тела нет гордости или скорби, стремлений и желаний. И может Питеру такое и нужно ― неподвижная игрушка безо всяких надоедливых человеческих проблем. Если бы я только мог…

      ***

      Не вышло. Чётко осознаю просыпаясь на щеке в греющем свёртке. Ворсинки щекочут нос когда я пытаюсь привстать. Чудится, что знакомые руки оплетают тело, не позволяя шевельнуться и тревога нарастает ровно до тех пор, пока не оглядываюсь через плечо назад.       Неверяще приподнимаюсь, распутывая старательно сплетённый рулет из различных пледов. И вправду ― никого. Только я один на большой двуспальной кровати. Комната не слишком просторная, кровать занимает почти всю ширину, оставляя лишь узкий проход к окну. Закатное солнце оранжевым светом покрывает каждый дюйм незнакомого места, ложится на мои горящие от недавнего тепла щёки.       Две больших подушки оказываются по бокам от меня. Так заботливые родители обычно ограждают детей от падения с матраса во сне. На стенах висят всё те же цветочные композиции как в прихожей. Две аккуратных тумбочки расположены по обе стороны от меня, а возле самой двери весь оставшийся промежуток до угла занимает высокий одёжный шкаф.       Ни черепов животных на верёвочке вместо «музыки ветра», ни странных рисунков на бежевых стенах и даже отсутствует коллекция ножей над камином, как и сам камин. Мои представления о маньяках кажутся до придури клишированными, но я всё ещё готов увидеть что-то мерзкое и пугающее в любом из скрытых углов этого дома.       Чопорная обыкновенность в дизайне комнаты ничуть не сбивает с толку, язык болит, но и он не является единственным катализатором реальности. Я помню где нахожусь также чётко, как и то, что случилось ранее.       Так. Я встряхиваю головой, постепенно приходя в себя. Нужно подумать. Что делать дальше? Запускаю пальцы в волосы, ногтями царапая кожу. Питера поблизости нет, а это значит, что могу поискать телефон или оружие.       Твою ж… По привычке ощупав карманы, вспоминаю, что моя одежда так и осталась лежать на полу в ванной. Зарядки должно было хватить, но спускаться за ним времени нет. Сбегать сейчас тоже глупо без плана, одежды и знаний местности. Тем более, вряд ли парень ушёл далеко.       Первой под руку попадается правая тумбочка с двумя небольшими, но высокими ящиками. В нижнем оказывается куча хлама вроде различных моделей кипятильников, фирменных блокнотов, необычных шариковых ручек и других устройств, которых я раньше никогда не видел. Вроде бы Питер говорил, что тестирует различные товары на видео. Да… Издержки профессии…       В следующем отделении непонятных железок куда меньше. Ближе всего к поверхности несколько коробочек, пластинки с таблетками и начатая пачка жвачек. Сложные названия на упаковках сразу поселяют в голову мысли о психотропах, отчего собственное исследование становится жутче вдвойне. Я присматриваюсь к маленькому шрифту под цифрами дозировок.       «Tabexol ― никотинозаменительная терапия», затем антидепрессанты, прозрачные леденцы, которые призваны убирать запах изо рта после курения, пачка никотиновых пластырей, мятные резинки, открытый пакет с овальным мылом ― его отдушка мне знакома, та самая, что так напоминала стиральный порошок.       Задумываться об этом всерьёз нет времени. Я пытаюсь как можно аккуратнее уложить всё обратно и ползу к другой части кровати. Вторая тумбочка. Нетерпеливо дёргаю верхний ящик. Сразу на глаза попадается катушка пластыря, вата… Канцелярский нож! Он довольно крупный. Спрятать удастся с трудом, да и пропажу Питер легко заметит, но затыкая здравый рассудок, я всё равно беру его в руки. Сжатие жёлтой рукоятки внушает мне капельку спокойствия.       Дальше ящик не выдвигается, но в тени отчётливо видно что-то ещё и приходится зацепить это что-то рукой и притянуть к себе. Ага.       Пачка презервативов не сильно удивляет. Мои глаза решают за меня и не спрашивая читают дальше, цепляются за каждое слово выведенное фигурными буквами: «Ультратонкие. Для максимальной чувствительности». На обратной стороне красуется недвусмысленная миниатюра линейки, деление которой жирной чертой тормозит ровно на отметке «25 см».       Глаза сами собой расширяются, а я внезапно дрожащими пальцами запихиваю предмет обратно в скрытую глубину. Коробочка упирается и не желает становится на место, там ещё есть вещь. Пальцы нащупывают гладкую поверхность упаковки, точнее бутылки. Я недоверчиво хмурюсь, хотя уже догадываюсь что это. У меня и самого имеется такая для привычно одиноких вечеров…       Да. Это и впрямь смазка. Только без белого стерильного дозатора и скучной этикетки с фиолетовой полосой. Я бы мог действительно посчитать, что она просто другой фирмы, или более дорогая из специального магазина. Что ж, привычка быстро осматривать каждый подвернувшийся предмет и считывать с него информацию вновь играет со мной злую шутку.       «Strong» ― гласит более крупная надпись, а потом разрушая все догадки об обычной мастурбации, поясняет ― «с регенерирующим разогревающим эффектом для анального секса». Окончательного шарма ситуации как всегда добавляет логика ― пачка запечатана, значит совсем новая.       Размеренные медленные шаги в коридоре скрипучим деревом извещают о возвращении хозяина комнаты. Я выпускаю из рук бутылку, неловко пытаясь хоть немного смягчить шумное соприкосновение с дном ящика, но по итогу стеклянная тара всё равно чересчур громко падает обратно, катится к дальней стенке ударяясь ещё и об неё. Под закрытой дверью слегка прогибается пол и решая, что терять уже нечего я быстро задвигаю ящик на место, выигрывая время, но жертвуя звуком.       ― Как спалось? ― Доносится участливо из открытой двери, прежде чем я успеваю увидеть самого Питера. На нём вновь его привычная синяя футболка с черно-белым сердцем, черная жилетка, украшенная множеством карманов, только на этот раз он в капюшоне. Это непривычно. Ткань свободно свисает с головы и на секунду даже возникает иллюзия, что, то длинные волосы прикрывают часть его лица,       ― Прекрасно. ― Поспешно отвечаю. В ягодицу болезненно впивается тыльная сторона ножа, который я так и не успел вернуть.       Он кивает, подозрительно легко принимая мою ложь. Подходит ближе присаживаясь на край кровати. От Питера пахнет дымом, сигаретами которые, пожалуй, чуть лучше, чем самые дешёвые. Иначе запах был бы резче, больше похожий на зловонный костёр. Призрачный пепел перекликается с одеколоном, и запахом мыла.       Парень всматривается в моё лицо, непонимающе хмурится, пытаясь похоже определить истоки более нервного, чем обычно поведения. Я прячу за спину подрагивающие пальцы, не отодвигаясь подальше лишь потому, что оружие у меня (теперь уже под ногой) вряд ли отправится следом.       И пока Питер не начинает оглядываться по сторонам подмечая и прочие изменения, я быстро выпаливаю очевидную мысль.       ― Ты куришь? ― Это срабатывает. Он виновато отводит в пол глаза, скрещивая пальцы и потирая их друг о друга. ― Я пытаюсь бросить, думаю, что сумею это сделать.       ― Но почему я никогда раньше не замечал? Ты всегда стерильно чист, а твои пальцы… ― Я вспоминаю ощущение стискивающих губы подушечек, ограждающих зрение ладоней. ― …ну они совсем не пахнут табаком.       Не так уж мой мозг и безнадёжен. Конечно, я осознаю как Питер избавляется от запахов. Но зачем? Почему со мной?       ― Знаешь, ― он вновь смотрит на меня, ставит колени на матрас, забираясь с ногами. ― У тебя ведь нет подобных вредных привычек, ты никогда не пользуешься парфюмом. Я боялся, что ты очень чувствителен к запахам, и уж тем более тебя оттолкнёт моё пристрастие «устраивать пепельницу из собственного тела».       О да, помню как заявил об этом Люси в порыве гнева, когда она даже не удосужилась открыть окно и задымила всю квартиру. Прямой цитате удивляться было немного поздно для нашего уровня отношений. Зато, конечно, что подметить у меня нашлось:       ― Да. Точно. ― Я показательно киваю, чувствуя как в груди разрастается гнев. ― А то, что меня оттолкнёт убийство ты не боялся?! ― Дёргаюсь я, едва ли не тыкая пальцем ему в грудь.       Останавливает только расстояние. Впрочем, с этой проблемой Питер тоже виртуозно справляется, подползая ближе.       Язык мой ― враг мой. Всегда восхищался «смекалке» людей говорить невпопад. Не то и не там. Отличная идея, друг. Самое время эмоциональных восклицаний на нашу «любимую» тему.       В ответ парень отводит взгляд, только уже не в пол, стеснительно прячась от внимания ― теперь это раздражение.       ― Я не ждал, что ты поймёшь.       Одним движением я натягиваю пониже свитер и перехватываю нож под коленом, медленно отодвигаю руку за спину, комкая тонкий плед по пути скольжения. Питер жутковато наклоняет голову в бок, не отрывая взгляда от моего лица. Как старый аниматроник он зависает на пару секунд затем, чтобы вновь продолжить приближаться.       В ответ я пячусь назад, неуверенно зажимаю кнопку, что поможет мгновенно достать лезвие. Ожидаемо вскоре спина утыкается в изголовье кровати и отступать больше некуда. Сейчас остаётся только ждать пока он подойдёт ближе, поймать момент и сделать то, что должно.       ― Но теперь… ― Он неожиданно хватает меня за лодыжки и рывком дёргает на себя, протаскивая по постели. Я вскидываю руки, рефлекторно хватаясь хоть за что-то. Серая пушистая ткань комкается, обнажая белые простыни.       Резко втянув воздух, я и не сразу осознаю, что содержимое моих рук улетело в неизвестном направлении и может так даже лучше в том плане, что его, похоже, не заметил Питер. Вторая сторона вопроса о моей беззащитности тоже трепыхается где-то на поверхности, но задуматься мне не позволяют.       Новым движением парень легко вздёргивает вверх, сдавливая запястья, укладывает мои безвольные руки к себе на плечи.       ― Теперь мы всегда будем вместе и никто не посмеет нам помешать. ― Он льнёт, поддевая ладонями под коленями, настойчивыми пальцами сжимает бёдра образуя болезненные ямки.       ― Питер…       ― Ты поймёшь, однажды поймёшь… ― Он обнимает меня, заставляя прижиматься к нему каждым сантиметром тела. Ноги покалывает от таких прямых касаний. Рубцами от ногтей остаются отпечатки.       ― Питер!       ―…что это было необходимостью. Наше счастье. Она хотела отобрать тебя у меня. ― Бредит он, читая слова неистовым рядом как заученную наизусть молитву. Кожа к коже. Вездесущие пальцы уже под свитером, трогают мягкий живот, которого я всегда стеснялся, тискают, проминая самый низ, и поднимаются по линии пупка выше.       ― Пожалуйста, не делай этого. ― Я молю, наступая на собственную гордость. Даже звучит это клише вслух до ужаса бесполезно и к горлу подступает ком.       Наши с ним молитвы кошмарно похожи. Тем, что ни одна из них не обращена к Создателю. Хотя бы к тому, что общепризнан. Мы отступаемся от правил, и если там наверху действительно есть сила, гореть нам в адском пламени вечность. Но я верю лишь в то, что вижу.       Бог жесток ― вещают многочисленные заветы. И мой именно таков. Сейчас он решает сколько мне жить, как сильно я буду запятнан и искалечен, захочу ли сам себя убить после. Моего Бога я никогда не вознесу до абсолютной власти, буду бороться сколько смогу, но на то он и высший, что берёт не спросив.       Я для него не меньше. Питер столь безумен, что свою религию ставит выше грехов. Творца можно не только бояться, но и поклонятся не раздумывая, восхищаясь. Возводить алтари и приносить жертвы, идти на всё ради благой цели. Цель, однако, выбирает не Бог.       Я не хочу. Быть кем-то столь значимым чудовищно страшно.        ― Не делай… ― Шепчу, потому что голоса нет.       Стягиваю его капюшон, хватаясь ладонями за гладкую кожу натянутую на череп. Мне кажется так я ближе ― к этому чокнутому мозгу, к иррациональным мыслям и одержимостям.       ― Дорогой? ― Питер наконец замечает меня.       Он разжимает стальные объятия, укладывая спиной на помятые подушки, едва мне удаётся разомкнуть окостеневшие руки и отпустить его шею. Парень обеспокоенно заглядывает в глаза. В них он видит покрасневшие от подступающих слёз белки. Я уверен ― чувствую как покалывает веки.       ― О нет, нет, нет… ― Питер обхватывает ладонями мои щёки, поглаживает, вытирая большими пальцами несуществующую влагу под глазами. ― Я ни за что не стану брать тебя против твоей воли.       Отчего-то я верю. Облегчение скатывается прохладной волной в напряжённую грудную клетку.       Мы так и замираем в одном положении глядя друг на друга. Ржавое небо уже практически полностью поглотило яркий пылающий огонёк, на его фоне высокие деревья кажутся всего лишь чёрными трафаретами искусной тонкой работы. На комнату опускаются сумерки, оставляя лишь бледный свет от недавно горящего заката.       Я слышу как моё шумное дыхание, разрезающее тишину, постепенно выравнивается. Оказывается и не было её ― тишины. Были сверчки, стрекочущие крыльями в траве, вечерние птицы, изредка пересвистывающиеся между деревьями, шелест веток от лёгкого ветра. Были синие искры, что такие же яркие в темноте как и при свете дня.       Питер перемещается, аккуратно наклоняясь ко мне, втискиваясь между бёдер, не толкаясь, а просто прижимаясь от необходимости.       Не дёргаюсь в ответ, тремор оставил пальцы в покое ещё пять минут назад. Я верю и только прикрываю глаза, когда рваными движениями, словно боясь удара, Питер сгибает длинную спину, и так и не оторвав ладоней прикасается губами к губам.       Этот поцелуй отличается от прежних. Он горчит табаком и смолью. Неторопливыми движениями проникает внутрь язык, задевая небольшую ранку, но не обходит её, вылизывает как зверь, желая залатать ранение.       Короткие ногти его расчёсывают жесткие волоски, начиная с шеи и уходя за ухо, трут мочки и вновь замирают. Питер подаётся глубже, чуть сильнее наваливаясь сверху. Мышцы ног тянет от вынужденного расширения, и тогда я чуть привстаю, обхватывая руками сгорбленный позвоночник, подтягиваюсь, заставляя его съехать вниз.       Синий хлопок задирается, гармошкой скатываясь у моих бёдер. И теперь между ног, сквозь тонкую ткань боксёров я чувствую жар обнажённого живота, твёрдых рёбер упирающихся в мои собственные.       Парень отстраняется немного. Так, что я могу чувствовать кончик его языка, и видеть как половина органа тянется из моего рта к бесцветным губам. Он ещё раз проникает глубоко, до самой гортани. Это тоже похоже на порчу. Способ ли это овладеть мной хоть как-то или близость, которую я до сих пор не могу признать противной.       Питер приподнимается, вытягивая из под нас скомканный плед. И когда я разморенный теплом и отпустившим нервами поворачиваюсь набок, он прижимается сзади, обхватывает рукой поперёк груди. Накрывает уютным покрывалом и второй рукой нащупывает мою ладонь, протискивается тонкими пальцами. Только сейчас, ощущая, что даже обернувшись вокруг кисти, эти пальцы укладываются поверх моих, я признаю насколько, должно быть, ладони Питера больше.       ― Ты смысл моей жизни. ― Проносится так незаметно, что полностью сливается со звуками природы. И уже не ясно, были ли слова на самом деле, и рвали ли лесную темноту. Кто же наш Бог? Надеюсь, его вовсе нет.