Мне было страшно

***

      ― Ублюдок.       Всё начинается с удара по животу. Я, не привыкший к резким нападениям, даже не успеваю подставить руки. Колени встречаются с асфальтом отблеском тупой боли, но не такой сильной как в районе живота.       Мне кажется, что хуже не будет, ведь следующее движение это всего лишь пинок. Пыльный кроссовок одного из парней рывком отбирает последний шанс на опору у моего тела и теперь я задыхаюсь уже на полу.       Кашель неконтролируемо выбивает из лёгких воздух, толчками выходит белым паром на свободу, покидая меня. Волосы длинными прядями падают на лицо. Из-за них я не замечаю ноги, летящей прямо в нос.       Оглушающий хруст может быть просто видением, но теперь я понимаю, что ошибся с победителем по шкале боли, хватаюсь ладонями за лицо. В ушах звенит, на руках я ощущаю теплую кровь.       ― Вставай! ― Чьи-то пальцы вздёргивают вверх прямо за галстук, затягивая своеобразную петлю. Но я поднимаюсь, неуклюже спотыкаюсь, наверняка выпучиваю глаза, когда давление в ушах отдаётся шумом тысяч рек.       Мои ноги не кажутся надёжными, подрагивают. Мне так страшно. Это моя первая драка. И пусть она скорее представляет собой однобокий процесс избиения, одно лишь осознание происходящего для такого комнатного кактуса как я приводит меня в ступор.       ― Ты мерзкий буржуй, думаешь, деньги могут покрыть всё, да?! ― Стальные пальцы впиваются в мои пухлые щёки. Я действительно считаю, что мерзок, но он неприятен вдвойне.       ― Думаешь, стоит папочке с мамочкой выложить кругленькую сумму за твои проступки и ничего как будто и не было?!       Он находится так близко, что я чувствую зловонный запах его рта. Крик слишком громкий, но от его стараний на меня попадают лишь капли слюны. Большой цепной пёс достоин своего хозяина, что лежит сейчас на больничной койке.       Я не вижу смысла в его словах, только отвратительные черты лица, напускной гнев. Он просто хочет размять кулаки, как и два его подельника. Месть? Людям всегда нужно найти прикрытие и оправдание насилию.       Наверняка, мой одноклассник ждёт, что я начну молить, просить прощения, или на крайний случай дерзить, за что он сможет с лёгкого замаха окончательно расквасить мне лицо. Наверное, я бы сделал это. Сначала бы огрызался, а потом, получив пару раз, начал умолять. Моя гордость легко подвергается страху, и в итоге мозг бы наверняка сдался под гнётом мысли, одной единственной: «Жить». Ведь будут ли иметь смысл принципы, валяясь в грязной подворотне рядом с мусорными баками.       Но я не могу. Моё горло всё равно пережато. Тёмные пятна плывут, искажая пространство и я только улыбаюсь, вкладывая в закрывающиеся глаза хоть что-то помимо отчаяния.       Ярость ещё сильнее искажает его лицо, и он с силой отбрасывает меня обратно на неровный асфальт. Я подставляю руки, проезжаюсь ладонями, стирая кожу. Тяжело кашляю. Новый удар не сильно удивляет. А я так надеялся отключиться.       Минуты или часы прошли с тех пор как всё это началось. Сложно уследить за временем, когда пытаешься контролировать положение языка, чтобы не откусить его. Во рту уже абсолютный кисель, слишком много жидкости. Если сильно постараться, то можно и захлебнуться. Меня посещают такие мысли в момент, когда шквал ударов приостанавливается.       Прокуренный лающий голос, доносится словно бы издалека. Может быть, это учитель, сторож, или же просто неравнодушный прохожий. Он угрожает набрать номер полиции, и я слышу как парни позади меня матерятся, главарь на прощание сплёвывает в мою сторону. Его слюна скатывается по задней поверхности руки, впитывается в рубашку, но я итак слишком грязный, чтобы волноваться ещё и об этом. Отпускаю наконец себя. На пыльный асфальт вместе с кровью изо рта вываливается маленький осколок зуба.       Тело ― это мелочи, просто раны ― это мелочи, а то, что значило больше, уже давно красуется диагнозами в больничной карточке «пострадавшего». Я не сожалею. Не буду сожалеть и спустя много лет.

      ***

      Я просыпаюсь один. Перед глазами привычно стоит образ моей комнаты, а когда спросонья я их открываю, то мозг не сразу осознаёт где он. Уши уводит назад, как бывает, когда сильно пугаешься и натягиваешь мышцы лба. Не уверен, что чувствую ужас, но эта манера начинает входить в привычку.       Что мне делать? Сейчас поддамся утренним позывам и посещу туалет, потом завтрак, а что дальше? Не хочу снова думать, тишина вынуждает. «У меня есть план» ― убеждаю себя, пока поднимаюсь на ноги. При каждом шаге залежавшиеся суставы похрустывают. Контуры окружающих меня вещей достаточно чёткие для полной темноты, но всё ещё чересчур мрачные для своих истинных цветов. Это не даёт мне и крохи представления о времени.       Лестница выглядит незнакомо, несмотря на то, что вчера я по ней поднимался, конечно, не без помощи. Под голыми ступнями ребристое дерево, ступеньки не соединены, и, если неаккуратно шагнуть, можно провалиться ногой. Перилами я всё равно не пользуюсь, неустойчивыми ногами только пытаюсь попадать по продолговатым дощечкам, но даже не смотрю вниз.       Здесь довольно холодно ― на первом этаже. У ног стелиться самый холодный слой воздуха, тянет сквозняком по лодыжкам. Повернув за угол, я понимаю причину. Входная дверь настежь открыта, обнажая взору небольшой деревянный порог. Ссутуленная фигура, сидящая на ступеньке, не сильно удивляет, даже дарит некоторое спокойствие. Так я хотя бы могу знать, что он не выпрыгнет из-за угла. Настроение загнанной жертвы слишком утомительно.       Я слежу за ним глазами, прошмыгивая в ванную, но как и ранее, Питер не двигается даже после того как я выхожу, прикрывая за собой скрипящую дверь.       На самом деле я бы пошёл обратно, спрятался под тёплым чужим пледом. Зато в одиночестве, но веющая прохладой улица манит утренними звуками, мне так хочется вдохнуть глубже и свободнее. Кроме того, мне было страшно потерять его из виду, ведь тогда уже он может найти меня.       ― Доброе утро, дорогой. ― Питер слегка поворачивается, когда я подхожу со спины и сажусь рядом.       Сухое плотное дерево кажется тёплым, по сравнению с землёй, но я всё равно зарываюсь пальцами глубже во влажную утреннюю почву, слежу как практически чёрные крупицы хоронят мои голые бледные ноги.       ― Утро. ― Констатирую я. Ничего доброго. На самом деле здесь скорее всё слишком. Яркое и утрированное, горячее и холодное, красивое и страшное. Раньше моя жизнь была не такой. Среднее существование, простые решения, тривиальные правила. По-другому ― не значит лучше. Я не смотрю на него, и вскоре он тоже отрывает взгляд. Теперь мы вместе глядим вверх, за концы остроконечных елей, что словно бы кончаются у самого купола неба.       Я не вижу пейзажей, лишь только высоченную стену, но и это легко вписывается в привычное теперь «слишком». Давяще, темно, по сравнению с белеющим небом. Сколько сейчас времени? Пять, шесть? Может и восемь, да только часы теряют счёт в таком месте.       Нос вдыхает жгучий дым. Питер курит, вновь натянув свой проклятый капюшон. Так странно чувствовать возможность дышать, но не понимать почему этого воздуха критически мало.       ― Дай мне сигарету, Питер.       Я не курю. Но вряд ли это вина рационального подхода к здоровью. Просто мне не хотелось противно пахнуть, да и не было денег на вредные привычки, а ломок в жизни хватало с лихвой. Я надеюсь, что выберусь однажды, но именно сейчас существование застывает в прозрачной хвойной смоле и будущее отходит на второй план.       ― Тебе это не нужно. ― Отрезает Питер. Он вновь решает за меня. И это слишком злит, чтобы сжать челюсти до ходящих под кожей жил. ― Тебе не нужно становиться мной. В этом мало чего приятного.       Я приоткрываю рот, наверное, надеясь что-то спросить, но все вопросы сводятся к тишине, когда он протягивает мне только начатую вторую сигарету.       Хотел ли я прокричать, что никогда не стану таким, что у нас мало общего и пусть я отравлю свой организм подобным способом, даже сожженные лёгкие не сделают нас ближе ― не знаю. По итогу я всё равно молчу. Где-то внутри понимаю, что он не о том и просто протягиваю ладонь к тлеющей белой палочке.       Ночные приключения напоминают, что я похожей масти, однако его никогда не признаю и не прощу. Всего лишь жалкий клочок моего прошлого даёт мне очередной повод себя проклинать, но не основание для сравнения.       Питер контролирует. Касание пальцев к пальцам при передаче предмета. Небольшой вдох. Мою попытку не кашлять, а просто принять зарождающийся в душе и теле смог. Голубые глаза так внимательно смотрят, что я почти уверен ― он знает. Сегодня я проснулся грязным.       ― Ты не такой как обычно. ― Подтверждает мои мысли парень, и я делаю очередной вдох. Зловонный туман прогуливается по органам. Наконец доходит до мозга. Никотин кружит голову ровно после третьей затяжки.       ― Мне холодно. ― Ежусь я, хотя здесь вряд ли помогут раскалённые до красна батареи.       ― Мне тоже, милый. ― Кивает он, щёлкая зажигалкой над очередной сигаретой. ― Без тебя мне было очень холодно.       Я равнодушно слежу за то загорающимся, то тухнущим огоньком под железным колёсиком. Питер теребит в пальцах предмет, ерзает на месте, словно ему вдруг стало неудобно на и до этого не очень комфортном сиденье, но не трогает меня. Он не даёт мне свою жилетку и не обнимает. Думаю, хотя бы за это можно быть ему благодарным. После вчерашнего он даже не смотрит с прежней плотоядностью, только задумчиво отворачивается.       ― Как давно ты знаешь меня, что так говоришь?       ― Хм? ― Произносит так, словно бы вырывает себя из глубоких мыслей. Он замолкает на долгие секунды, вдыхая и выдыхая, а я всё жду. Возможно Питер так и остался там, куда доступа мне бывает мало.       ― Не так уж и важно как давно… я плохо запоминаю даты, зато хорошо помню как изменился. Моя реальность изменилась. Появился смысл. ― Эти слова не звучат моим голосом, однако всё равно кажутся глупыми.       ― Как опрометчиво искать смысл в людях. ― Только и могу хладнокровно подметить я.       ― Не думаю, что хоть кто-то имеет выбор когда это случается.       Прожённый циник во мне ликует. Сколько себя помню, всегда смеялся над влюблёнными идиотами. Смеялся, смеялся, но никогда не знал почему. Просто меня так научили. Люди и обстоятельства.       ― Ты одержим. Не называй это чувствами.       ― Когда чего-то не понимаешь, всегда легче назвать это болезнью.       ― Думаешь, я не умею любить? ― Почти смеюсь, растягивая губы в неправильной улыбке. Псих. ― Думаешь, мне тебя не понять? ― А я и не хочу, нуждаюсь ли в понимании сумасшедших? Но задетое бреднями эго поднимает во мне абсурдный гнев.       Питер лишь улыбается. Так как он умеет. Есть столько типов его улыбки, но этот, одними глазами ― именно он особенно выводит из себя. Провокация и снисхождение.       ― Иногда мне так интересно к чему может привести твоя вспыльчивость.       Парень тянется к моей руке и перед тем, как я успеваю её отдёрнуть, выхватывает догорающий кусочек табачной палочки. Ещё бы чуть-чуть и уголёк больно обжёг бы, а Питер лишь морщится, отбрасывая её в сторону, возвращая взгляд ко мне.       ― Ты умеешь любить, но только так как любили тебя ― близкие, друзья. Остальное выбивается из нормы?       ― Начитался книжек по психологии? Там должно было быть написано, что именно "выбивается из нормы". ― Продолжаю упорно смотреть в смеющиеся глаза. ― Или мамочка с папочкой учили быть чокнутыми маньяками, убивающими и похищающими людей?       На этот раз его взгляд тускнеет, на лице больше не остаётся и намёка на веселье. Он смотрит слишком враждебно и холодно. Страсть победить в словесной перепалке во мне утихает.       Чёрт. Я снова ляпнул лишнего. За такие слова сам бы пожелал приложить собеседника лицом о ближайшую твёрдую поверхность. Но он даже не сжимает кулаки, только перестаёт видеть меня. Он всё с той же траекторией глядит, да только в зрачках сейчас пусто.       ― Отца я знал плохо. А мать ненавижу всей душой. Однажды, она сказала, что я никогда не смогу быть рядом с тем, кого люблю по-настоящему… Я не понимал о чём она говорит, но точно знал, что это правда.       В груди поселяется странное чувство. Сложно представить, что Питер такой же человек, у которого есть семья, а не инопланетный безымянный монстр, знающий о людях лишь их хрупкость и податливость плоти. А ведь я и правда не знаю его настоящего имени…       ― Тогда я был уверен, но сейчас… ― Пелена спадает и теперь тонкий ореол радужки обхватывает до странного суженный зрачок. Зато в нём есть сознание. ― Сейчас мне довольно сложно знать что-то наверняка.       Парень возводит руку вверх, тянется к моему лицу, но тормозит буквально в двух сантиметрах от кожи. Его ладонь ласково перебирает воздух, глаза осматривают мои черты. Это видно по тому, как он замирает над каждой невыразительной частью. Знаю, что он видит: тонкие губы, которые я часто поджимаю, нос и щёки покрытые бледными веснушками ― издалека они похожи на грязь. Зелень глаз ближе к цвету пожухлой травы, чем к хвалёным обычно изумрудам и озёрам, синяки под ними, невыразительные брови и русые короткие волосы ― как дополнение.       Мне так хочется отвернуться, но я сдерживаю этот порыв, только отвожу глаза в сторону. И Питер не настаивает на моём внимании, как могло быть раньше.       ― Ты очень красивый.       ― Определяешь красоту также как любишь? ― Я, прищуриваясь, возвращаю взгляд к нему, готовлюсь к новому спору.       ― Только если сходством можно считать твоё непонимание. ― Он улыбается, почти касается меня подушечками собственных пальцев, но только фантомно проводит линию вдоль щеки и убирает руку. ― Я научу…       ― Что ж! ― Он внезапно поднимается на ноги, звонко хлопая ладонями друг о друга, от чего я кратко вздрагиваю. ― Пора бы нам позавтракать! Бекон или овсянка, малыш?       Он вполне убедительно улыбается, и я даже почти верю в его искренне хорошее настроение.       ― Б-бекон. ― Немного запинаюсь, до сих пор сбитый с толку.       ― Отлично! ― Питер направляется в дом, оборачиваясь на входе. ― И, эй, не сиди так долго на холоде.       ― Ага. ― Только и хватает, чтобы он наконец скрылся, а я выпал из транса, в который успел окунуться после этого странного разговора. Надеюсь научиться у него мне удастся лишь лицемерию.

      ***

      Это всего второй приём пищи у него дома, но почему-то проходит он до оскомины обыденно. Меня не напрягает тишина, да и пристальное внимание похоже лишь на очередной ритуал, вроде мытья рук перед едой или попытки откусить кусок жареного мяса, не используя в помощь нож.        ― Эй, Питер? ― Я упираюсь взглядом, в его покачивающуюся спину и виляющие как хвост завязки фартука. Парень что-то радостно напевает, намыливая очередную тарелку. ― Куда делись мои вещи? Я не видел их в ванной.       ― О, милый, они давно сохнут на заднем дворе. Хотя боюсь ткань ещё сырая.       Вот засада… если одежда постирана, где телефон?       ― Хм… знаешь, мне бы совсем не помешали штаны. Ходить с голой задницей, конечно, весьма… свободно, но чёрт подери Питер, почему ты не дал мне их ещё вчера?       Поток воды останавливается, погружая комнату в тишину. Глухо лязгает тарелка, когда парень осторожно ставит ту на сушилку. Я ожидаю увидеть угрозу, возможно неплохо изображённое сожаление, или же очередную беспочвенную радость. Но когда Питер поворачивается, мне становится не по себе.       Недавно спокойный я ёрзаю на стуле, стоит поймать это выражение. Парень весь красный и не то чтобы это тот гиперболический румянец, как бывает в мультиках. Это скорее результат быстрой пробежки, когда сердце надрывается, перекачивая кровь. Краснеют уши, нос и щёки, а зрачки сужаются до чёрных бездонных точек. Брови приподняты, словно бы он пребывает в крайней степени ужаса, но эту же эмоцию быстро превращает в нечто странное улыбка. Так безумно он сейчас выглядит, что мне просто хочется закрыться руками, открестится от стоящего в полуметре психа.       ― Я… даже думал, что не сдержусь… ты прав… так прав… ― Питер прикрывает лицо ладонями, жёстко вцепляясь пальцами в напряжённые в оскале щёки. ― Надо было спрятать тебя получше, прикрыть всё… хотя это тоже мало чего значит… однажды я сниму эти бесполезные тряпки…       О, я почти уверен, что будь у него волосы, сейчас бы он зарывался пальцами в них, тянул бы, может быть и рвал. Вжимаюсь сильнее в угол. С одной стороны стол, с другой стена, а на пути стоит Питер и в очередной раз сходит с ума. Планов отступления в голове становится всё меньше и меньше.       ― Тебя никогда не будет достаточно… ты мой… и я сделаю тебя своим любым способом… я…       ― Эй, успокойся! ― Я набираюсь смелости и встряхиваю его за плечи, пытаюсь оторвать его же руки от всё более жуткой гримасы. Он снова бредит. Нужно просто прекратить. ― Питер!       ― Точно… ― Парень наконец переводит пустой взгляд на меня, улыбка потихоньку спадает. ― Ты должен запомнить это. Ты должен знать, всё также чётко, как и я.       ― Что? ― Слишком быстрая смена темы. Одна бессмыслица на другую. Теперь я точно ничего не понимаю. Делаю шаг назад, но упираюсь пятками в ножку стула, едва не падая.       ― О… Ты всё поймёшь… ― Он хватает меня за запястье, сжимает слишком крепко, не позволяя вырваться, тащит за собой. Я пытаюсь схватиться хоть за что-нибудь, этим чем-то оказывается край скатерти. Всё, что было на поверхности легко летит вниз, не скупясь на статус громкого события. Ничего за этим не следует.       Замечательно. Надуманный перфекционизм Питера вряд ли мне сейчас поможет. Ни разбитая фигурная вазочка с сахаром на полу, ни растекающийся по поверхности уродливым пятном кетчуп. Да и сам я едва ли могу тормозить и сопротивляться, когда он не обращая внимания даже на звуки битой посуды и бардак, продолжает свой путь.       Нет. Нет. Только не спальня. Только не кровать. Прошу мысленно я, перед тем как меня легко швыряют на мягкий матрас. Питер не наваливается сверху, ограничивая движения, он наоборот оставляет меня в таком положении одного. Мельтешит по комнате в поисках чего-то.       И когда я думаю, что он слишком сосредоточен на своей безумной потере, пытаюсь привстать. Осторожно. Без резких движений, отталкиваясь от мятой постели.       ― Не стоит. ― Предупреждает Питер, даже не поворачивая головы. ― О, вот и оно.       Тело покрывается леденящими мурашками, когда я вижу то, что он поднимает с пола. Тот самый канцелярский нож. И я бы обязательно кинематографично стукнул себя по лбу, если бы хотя бы мог пошевелить пальцами. Я забыл положить его на место. У меня было столько возможностей…       ― Мне просто интересно… ― Он растягивает слова, делая паузу, видимо для того, чтобы я услышал звук выдвигающегося лезвия. ― Как ты хотел это сделать?       Питер наклоняет голову в бок и переводит взгляд с ножа на мои сжатые в кулаки ладони.       ― Я собирался спросить об этом вчера, но немного увлёкся, заставил тебя понервничать. Мне очень жаль за тот инцидент. ― Делает трагическую паузу он. ― Но ты решил начать задавать мне вопросы и я тоже вспомнил про свой.       Парень всё ещё стоит у окна, отчего силуэт заслоняет половину попадающего внутрь света. На улице так тепло и солнечно, что Питер бы даже вписался в эту атмосферу со своей яркой синей футболкой, да эмоции явно не того спектра. Теперь он смотрит наружу, в задумчивости складывает руки за спину.       ― Думаешь, я начну просить прощения? Любой человек попытается себя защитить, как только ему представится шанс.       ― Прощения? ― Питер так и продолжает флегматично изучать виды снаружи. ― Я бы не стал и надеяться. Всего лишь любопытство.       Он стаскивает с себя жилетку, складывая её пополам и оставляя на полу, затем следует футболка и первое, что я вижу обнажённым ― это согнутая в наклоне спина. Позвоночник выпирает ровной костяной змеёй, выделяются очертания рёбер.       Однако, вскоре он поднимается и вся его хрупкая худоба скрывается за подвижной сетью мышц. Выглядящие острыми под одеждой плечи, довольно широкие по обхвату. Руки, словно крепкие цепи, где каждое звено упругими волокнами оплетает кости.       Лопатки видны лишь выпуклой полоской по контуру, напоминая очертания крыльев, но не выпирая как бывает у дистрофиков. Чётко выделяется углубление посредине ― это значит мышцы вдоль позвонков тоже весьма мощные.       Нет. Я не любуюсь. А только прикидываю, на что вообще против такого существа способна моя слабая расхлябанная туша. Только на хитрость, но судя по самонадеянности и её у меня нет.       Питер позволяет мне как следует разглядеть его, или же медлит, чтобы накалить атмосферу, перед тем как обернуться. Довести меня до полуобморочного состояния, чтобы опять забавляться с трусливостью.       Хищник уже на кровати, но я лежу смирно, даже когда он подбирается ближе. Металлическим блеском отражается в руке угроза и мне не хочется проверять, что может произойти при опрометчивых попытках дёргаться.       ― Ты не из тех, кто будет врать ради спасения? ― Он располагает руки по обе стороны от моей головы, и я практически чувствую прохладу от зажатого рядом со щекой лезвия.       ― Я бы обязательно что-нибудь придумал, да боюсь даже тебя нельзя так глупо надурить. ― Пытаться делать голос ровным куда сложнее, когда глядишь в нависающее сверху лицо.       Маньякам ведь нравится наглость? Да? Надеюсь, это звучит достаточно правдоподобно, а то весь мой «сильный характер» скоро упрётся в лимит из отвода глаз и заикающихся слов.       ― Я и сейчас тебе не верю, ― Питер улыбается и наклоняется ниже, заставляя меня зажмуриться, проезжается по скуле носом и шепчет. ― Чувствую, дрожишь прямо как маленький воробушек. Но тебе не нужно обманывать меня.       Всё ещё находясь в благодатной темноте, я ощущаю как он касается моей руки, разжимает напряжённые пальцы, что тут же послушно слабеют и вкладывает что-то в ладонь.       Неверяще распахиваю глаза. Именно так. Пластиковая рукоятка ножа знакомо давит на основание руки, но пальцы теперь сжимаются вокруг неё плотнее. Я не сразу осознаю, что сверху они объяты чужим теплом и давлением. Питер садится мне на бёдра, фиксируя своим весом мои ноги.       ― Ты хотел ранить меня? ― Он указывает остриём прямо на себя, тыкает кончиком в углубление между рёбер, перемещает предмет вправо. На сероватой коже остаётся белый тонкий след.       Теперь гипотетическое оружие упирается в подтянутый живот. Когда он показательно вдыхает, на секунду кажется, что лезвие вошло глубже, но по итогу лишь образуется красноватая вмятина.       Я зачарованно слежу за этими манипуляциями. Движение вверх и взгляд уже прикован к его груди, ключицам, розоватым соскам. Я сглатываю и отворачиваюсь. Это опять игра.       ― Смотри, дорогой. ― Подбородок насильно возвращают в прежнее положение. ― Если ты ударишь в место, где много костей, будь то рёбра или грудная клетка, то можешь просто не попасть и поранить лишь кожу. С животом дела обстоят несколько иначе. Это будет очень больно… ― Он сжимает мои пальцы, но тут же отпускает, продолжая. ― Впрочем, не летально, особенно если оппонент имеет весьма крепкий мышечный корсет.       Конечно, я гляжу на его живот, оценивая рельеф сгруппированных в кубики мышц.       ― Не твой вариант? ― Он хмыкает, как только я смущённо отвожу глаза. Отлично. Меня разоблачили…       ― Или ты хотел убить? Ну, знаешь… чтобы наверняка.       ― Не хотел. ― Поспешно отвечаю, хотя и сам не знаю является ли это правдой. Не знаю как бы повёл себя в стрессовой ситуации, но отчаянно хочется верить, что я на такое не способен.       ― Хм… ― Питер прищуривается, но по итогу лишь наклоняется и целует меня в лоб. Кратко и молча. Я не берусь разбираться, что это может значить.       ― Мы всё равно продолжим. Ты должен уметь защищаться. Чтобы поразить противника с вероятно большой кровопотерей, следует выбирать места, где много кровеносных сосудов. Шея… ― «Курсор» проходится по продолговатым жилам возле кадыка. ― Запястья…       Нож скользит вдоль локтя, по обвитым венами рукам. Они как корни молодого дерева, тонкие выпирающие, с текущей потоками жизнью внутри. И бросает тут же в дрожь при мысли, чтобы их перерезать. Ужас это или предвкушение. Не всякий дровосек ненавидит деревья, зато каждый видит цель за его уничтожением.       Питер не заставляет меня выбирать. Он фиксировано направляет кисть вниз, упирает лезвие в скрытую штаниной ногу.       ― М-м… если вогнать нож недостаточно глубоко, получится задеть лишь поверхностные вены. Мышцы здесь достаточно жёсткие и потому рассчитать всё с первого раза будет сложно.       Парень скалится, наклоняется ниже, моей же рукой вдавливая в себя остриё. Сильнее и сильнее, пока я не пытаюсь отдёрнуть кисть. Тогда он прекращает и снова смотрит на меня с полной серьёзностью.       ― Но если ты сумеешь добраться до глубоких вен, где проходит примерно 90% жидкости, скорее всего я истеку кровью и умру.       ― Ты?       Он приоткрывает губы, но не произносит в ответ ничего, только смотрит исподолобья.       Гляделки прерывает звук заезжающего на место лезвия. Питер перестаёт нависать надо мной, теперь он едва сидит, оправляя весь вес на подставленные пятки. Собирает мои податливые пальцы в кулак, а когда меня отпускают и я вновь могу ими шевелить, в ладони оказывается нож.       Он не забрал его? Видимо вопрос довольно явно читается в моих глазах.       ― Как я и говорил: я не сделаю тебе больно. ― Парень всего лишь выпрямляется сидя, а я уже вижу только сжатые челюсти снизу и скошенные глаза. ― Но ты должен быть спокоен в нашем доме и если пока что для этого потребуется наличие у тебя средства защиты, пусть так.       Я киваю, не в силах выдавить из себя «спасибо», но это действительно неожиданно. Не то чтобы мне выдали серьёзное оружие, однако держа при себе нож, я мог бы дышать чуточку свободнее. Моя призрачная ниточка безопасности. Это вызывает на губах слабую улыбку. Ненадолго.       ― Осталась лишь крохотная формальность. ― Питер снова переносит вес на мои ноги. Руками он лезет под мою толстовку. Прохладные подушечки даже успевают пробежаться по стыку кожи и резинки трусов перед тем, как я крепко скрещиваю руки на животе. Прижимаю свитер обратно.       ― Какого…       ― Обман. ― Перебивает парень. ― Видишь ли, ты не должен сбегать, причинять себе вред или лгать мне.       ― Командуешь? ― Цежу сквозь зубы я.       ― Рекомендую. ― Он поворачивает свою голову вбок, разминая шею с оглушающим хрустом и возражения теперь остаются покоиться на языке. Полная жуть.       Питер тянется через меня к одному из тех ящиков, в которых ещё вчера обнаружилась куча хлама, непродолжительно в нём копается и выуживает что-то длинное и тонкое.       Только когда он ловко щёлкает колпачком и разносится запах спирта, я понимаю что это маркер. Красный стержень тонким кончиком направлен прямо на меня, а у Питера вновь неестественно выгибается шея. Интересно, он специально это делает?       Я хмурюсь, так и не расцепляя рук, пока одну из ладоней насильно не прижимают к плоскому животу. Крепче сжимаю кулак, костяшками ощущая тепло чужого тела, но так и не понимая, в чём цель данного действия.       ― Это поможет нам стать ближе. Мне уже помогало. ― Он улыбается, как следует показывая острые зубы. На этот раз улыбка безумная, немного мечтательная. ― Посмотри внимательно.       И я вижу. Бледными красными полосками по коже струятся буквы. Они такие вымытые, что я даже и не заметил их сразу, но сейчас до ужаса чётко вижу содержание каждого слова. Смысл их не разнится. Десятками повторений пестрится моё имя.       Буквы большие, маленькие, ровные, или кривые, написанные в неведомом мне порыве, они узорами полосуют рёбра, пресс, огибают пупок и уходят в самый низ, к паху ― следуя пути вен, слова скрываются за поясом брюк.       Кроме выпирающих трубочек с кровью я вижу ещё какой-то рельеф. Тонкие белёсые шрамы почти сливаются с бледной кожей. Много коротких порезов. В висках бьётся догадка, реакцию на которую могу предсказать с трудом.       Мне приходится расслабить пальцы и положить ладонь на углубление между началом его ноги и животом. Питер делает краткий вдох, отчего мышцы под ладонью на секунду сжимаются и мне тоже приходится понервничать сглатывая.       Как слепой теперь я ориентируюсь только на осязание. Закрываю глаза, отказываясь принимать то, что делаю, отказываясь от пронзающего насквозь чужого взгляда. Первая буква, вторая… я знал как они пишутся. Больше это не догадка. Теперь я чётко осознаю ― Питер вырезал на себе моё имя.       ― Ты видишь? ― Раздаётся голос совсем рядом, отчего я резко открываю глаза испугавшись. ― Я твой.       Он привычным жестом трётся щекой о мою, шепчет два коротких слова, что шелестящим эхом продолжают разноситься в ушах. Иногда мне кажется, что парень урчит. Как огромный кот ― ластиться, а затем своим шумным сердцем оглушает все мысли.       ― Когда ты нарушаешь правила, то забываешь, что тоже мой. ― Он не поднимает головы, но я чувствую как руки вновь скользят под одежду и перед тем, как успеваю дернуться в механической попытке прикрыться, продолжает. ― Так что будь хорошим мальчиком и достойно прими необходимые меры.       Я не моргаю. Подчиняюсь, вытягивая руки вдоль тела. Это просто надпись. Просто маркер. Последствия неповиновения могут быть непростыми. Я должен потерпеть.       Жмурюсь и изо всех сил пытаюсь не вздрагивать, когда большие ладони проходятся по бокам, елозят по чувствительной коже к самым рёбрам, раздражающими складками собирая ткань на груди.       Температура в комнате едва контрастирует с собственной, но я всё равно чувствую насколько обнажён. Как давно уже никто не видел меня таким, не трогал там, почти у груди, подмышек, спины. Без слоёв одежды, каждое касание как игра на струнах нервов.       Но Питер и не смотрит, он всё ещё щекочет горячим дыханием шею, уткнувшись лбом в подушку подо мной, и это хоть немного даёт мне фору.       Большими пальцами он массирует низ живота, затем бок, добирается до впадинки пупка, заставляя шумно втянуть воздух. Он будто прицеливается, ищет подходящее место, а когда находит, то указательным пальцем кружит в одной точке, пока я не чувствую холодное и мокрое.       Запах спирта усиливается. Но даже открыв глаза, я не могу видеть что происходит внизу. Своим телом Питер полностью перекрывает обзор, плечом пригвождает к постели и я могу только сжиматься под ним. Комкать пальцами простыни и не дышать, пока взяв своё начало на бедренной косточке ярко-красными чернилами ползёт первая буква, вторая, третья...       

P

      

E

      

T

Он тормозит. Может быть, это короткая версия? Проводит пальцами по ещё не успевшей высохнуть надписи, словно бы надеется ощутить рельеф, стянутыми швами начертанные символы. Но по итогу просто прощупывает место для продолжения, пропуская центр живота.       

E

      

R

      ― Умница. ― Он опускает обратно свитер, позволяя скрыть результат. Гладит по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. Я не открываю глаз. Знаю, что скорее всего ничего такого не увижу, но отчётливо чувствую как жжёт старательно выведенное имя.       Всё в норме. В детстве мы с друзьями часто разрисовывали руки, изображали глупые картинки, что не смывались целыми неделями и почему-то никому из нас не хотелось заплакать. Никто не видел в этих мелочах клеймо безысходности. Мы были вместе, чтобы рассмеяться. Всё дело в том, что я один. Так совсем не интересно играть. Так совсем не весело.       Всё в норме. Я до сих пор не плачу. Только лежу и жду пока вес с тела исчезнет. За закрытыми веками плывут пятна. Светло серое превращается в чёрное, извещая, что свет загородили, но даже так это оказывается слишком неожиданно.       Мягкие губы невесомо задевают ресницы, прижимаются к векам с другой стороны. Серые оттенки сменяются разноцветными мушками в обоих глазах. Это отчего-то расслабляет. Настолько, что я не замечаю когда эти необычные поцелуи исчезают вместе с их хозяином.       Я открываю глаза. За окном щебечут птички, солнечные зайчики приветливыми озорными огоньками пляшут по полу комнаты, резной дверце шкафа, закрытой входной двери. Здесь пахнет лесом, сухими цветами и испарённой за день земляной влагой.       Пахнет Питером. Так тонко доносится аромат сигарет и одеколона, что я принюхиваюсь в опасении его обнаружить. Но комната пуста. Здесь только я, летнее солнце и бесцветный дым наших лёгких.