Мне было страшно

      Глядя в светлый потолок, я начал задумываться, что слишком много страдаю. Меня вечно носит из стороны в сторону, бросая из зудящего гнева в бесконечную тоску. В последнее время, даже слёзы стали для меня чем-то до боли обыденным, что не всегда выходит наружу, но обязательно мелькает в мыслях как вариант.       Я превращаюсь в размазню, сжирая всю инициативность на корню тёмными мыслями о неудачах. Разрушаю себя сам, хотя моё тело в полном порядке. Питер не бил меня. Он не наказал ранами за непослушание. Лишь записал правила на моём теле, и пообещал добавить символов, если вновь ошибусь.       Валяться так целый день представляется до жути скучным. Я резко подрываюсь, непременно словив бонусы в виде темноты в глазах и ломящего череп притока крови.       Если штаны не идут ко мне, я иду к ним — истина оказалась до жути проста. Я дёрнул на себя дверцы шкафа и — о чудо! — одежда действительно была в метре от меня всё это время. Идеальными ровными стопками внутри красовался довольно скудный набор оттенков — начиная от практически белого, переходя к чёрному и заканчивая пресловутым синим в нескольких вариациях, но с неизменным изображением стекающего сердца на футболках.       Заветный предмет одежды ждал ровно на второй полке — так, чтобы я как раз легко мог протянуть руку вперёд. Словно бы рассчитанная до миллиметров постройка.       Ну вот, педантичная стопка рассыпалась в бесформенную кучу. И куда только Питер вечно уходит…? Готов поспорить, сейчас он убирает тот кошмар на кухне, что я не поленился организовать, когда почувствовал угрозу для своей жалкой задницы.       Как-то я слишком быстро начал привыкать к новой жизни. Уже и заботливо приготовленный завтрак начинал устраивать, и дресс-код состоящий из трусов, да мягкого свитера. Только надпись всё зудела, не унималась. А я был почти уверен, что чернила жечь не должны.       Я тяжело вздохнул и завалился на диван, уже лёжа натягивая длиннющие штаны до колен. Боязнь, что вещь окажется не по размеру легко миновала, стоило ткани туго обхватить бёдра. Кажется, иногда я забываю, что Питер значительно худее… и выше сантиметров на двадцать. Пришлось подкатить штаны и на этот раз наклониться.       Свет снова потух на доли секунды. Чёрт, я начинал чувствовать себя старым дедом, кроме того, что кряхтящим каждую секунду о своих болячках, так и ещё и функционировать нормально не способным.       Стратегию нужно срочно менять. У меня есть нож, которым я не умею пользоваться, гипотетически телефон, спрятанный где-то в доме и… ноутбук. Питер ведь говорил, что занимается видеообзорами на товары, а значит и оборудование у него где-то есть, там же и интернет.       На лице расползлась дурная улыбка надежды. В этом доме есть доступ в сеть. Хотя для подобной трущобы это странно, и опять же гипотетически. Но одно я знаю точно — есть ещё комнаты, в которых я не бывал. Мне нужно только уловить момент.       Я осторожно приблизился к двери. Она протяжно скрипнула. Снаружи стояла тишина, равно как и на первом этаже. В постройке разносился лишь хрип старого холодильника с кухни. Мои шаркающие шаги даже на цыпочках звучали до боли чужеродно. Справа от выхода и ванной виднелся коридор.       Там, в лучших традициях жанра, свет при абсолютном полудне пропадал. Становился всё скуднее, и пожираемый дальнейшими, словно бы бесконечными поворотами исчезал. Я сделал пару шагов навстречу.       По коже прошёлся холодок. Чего я боялся? Того, что могу найти там? Реакции Питера на подобные исследовательские походы? Я сунул руку в карман новообретённой одежды, хватая нож и на всякий случай прижимая большой палец к кнопке. Сделал ещё шаг.       На стене перед первым поворотом виднелся вполне обычный пластиковый выключатель света, призывающий поберечь нервы и завершить «последний путь» с предсказуемой фразой для всякого конца тоннеля.       Но случай оказался явно не мой. Ныряя за всё новые повороты, я почему-то не думал об абсурдности такого строения стен к одной единственной комнате. Голову посещали мысли, что Эдемовы рощи мне по итогу не увидеть даже ожидай меня в конце смертельный исход. А потому и свет тратить не надо, раскрывая свой поход окончательно.       Готовый в любой момент угодить в лапы собственного Минотавра, я задумался и врезался во что-то в темноте. К счастью, «что-то» представляло собой скорее стену, чем пыхтящее от гнева существо.       На отличающейся от гладкой штукатурки поверхности я нащупал ручку. Холодным металлом она легко влилась в подрагивающие пальцы левой ладони, слегка провернулась под движением и обессиленный ожиданием я ввалился в комнату.       Здесь я уже не поскупился на благо цивилизации и судорожно щёлкнул удачно расположенной у входа клавишей.       В очередной раз испугаться времени не нашлось, глаза за пару секунд изучили довольно просторное помещение. Тут действительно нет крюков с подвешенной кровоточащей плотью? Засушенных мумий его прошлых пассий? Или… Чёрт, это что, фортепиано?       Огромная чёрная конструкция, своей массивностью явно привлекала внимание. Открытый лакированный верх с подпоркой, прямо как в концертном зале являл множество струн, молоточков и прочих механизмов, которые я никогда не видел. Родители часто водили меня на культурные мероприятия, но так близко этот объект казался ещё более величественным.       Помню, в детстве, меня мало увлекала мелодия очередной классической пьесы, зато всегда было любопытно. Как двигаются штифты, молоточки, или из чего там состоит вся эта конструкция. Какого же самому коснуться этих чёрно-белых клавиш.       Я потянулся к заманчивому белому выступу, в последний момент отдергивая руку. Звук. Не знаю насколько громко играет эта штука, но раз её ставят в концертных залах, наверняка — ощутимо.       Я оглянулся, пытаясь отвлечься от навязчивой идеи и вообще вспомнить зачем здесь нахожусь. Точно: телефон, ноутбук, связь с внешним миром. Вполне простая последовательность.       Конечно, под удар моего любопытства снова попали ящики. Я ринулся к длинному столу в углу. Этот элемент мебели, выглядел не менее внушающе и растянулся практически на пол комнаты.       Бардак на поверхности немного удивил, но может перфекционизм Питера всегда был напускным.       Прежде чем осмотреть содержимое несчастных выдвижных полок было решено приглядеться к хаосу скомканных бумаг и битого стекла.       Поломанные стебли цветов, рваные куски гофрированной бумаги, пустые остроконечные рамы — всё это напомнило о первом впечатлении дома. Кажется, ароматы цветов и идеально выверенная композиция стоили хозяину много потраченных нервов. Я провёл пальцами по поблескивающему в искусственном свете куску стекла.       Рядом едва различимые заметки о каких-то датах и фирмах, цифры похожие на временную шкалу. Торчащая из бумажного свертка ручка — подтеки от неё заляпали прекрасные бутоны маргариток, следами пальцев остались на будущей подложке.       Я усмехнулся, представляя как Питер сносит всю свою кропотливую работу на пол. Он был так зол, не мог держать себя в руках, но почему осколки на столе? Он собирал их после.       Левее — новая кучка отходов в виде обрезок, фантиков от конфет, но вот под шарящей ладонью оказывается что-то другое — цельное.       — Ноутбук… — Неверяще выдыхаю я, тут же поддевая крышку ногтем.       Но счастье оказалось недолгим. Приветственный экран со знакомой иконкой выдаёт строку ввода. «Введите пароль:», требует это слово техники, вынуждая ломать голову.       Быть может… «Неправильный пароль» — отлично, он не настолько одержим мной, чтобы ставить дату моего рождения, а может не настолько глуп. Ещё пару классических вариантов не увенчиваются успехом.       Я со злостью хлопаю крышкой, скрывая нерадивый экран. О Питере мне неизвестно практически ничего. Не зная даже дня рождения, мне тем более не отгадать важное для него событие.       Новый приступ отчаяния вероломно прерывается. За дверью слышатся шаги, так стремительно приближающиеся, что сердце, похоже останавливается ещё пару раз пока я впопыхах закапывал ноутбук обратно под мусор.       Ручка несколько раз резко повернулась, издавая лязгающие звуки и категорически отказываясь впускать импульсивного гостя. Ещё несколько проворотов и затем тишина.       Всего пару секунд перед тем, как бронзовый полукруг вновь начнёт медленно проворачиваться. С каждым тихим звуком, от натяжения пружины, позволяя мне самому вгонять кончики пальцев в крышку стола ещё сильнее. Отчаяннее вжиматься копчиком в опору позади. Не сводить глаз.       Дверь отворяется до болезненного протяжно. Стонет, являя высокую фигуру на пороге. Почему-то вход здесь намного ниже, и если я прошёл пригнувшись, то Питер сперва ступает одной ногой внутрь, хватаясь ладонями за стену, сгибаясь и втягивая долговязое тело следом.       Он тяжело дышит, словно пробежал стометровку, ну или как минимум лестницу на второй этаж не единожды и в разных направлениях. Впрочем, свист собственных лёгких парень быстро скрывает, шире приоткрывая рот, смотрит исподлобья и эти жесты выглядят безумно знакомыми.       В памяти мелькает вид оконной рамы, силуэт, развивающаяся штора, длинные конечности, как лапки паука, скользящие в жилище раньше самого хозяина. Узкие синие точки и раззинутый рот полный острых клыков.       Уверен, что видел это раньше, но не боялся. Обыденный сон, был слишком далёк от реальности, утренний покой собственного царства непоколебимым, а опасения, касаемо нового знакомого абсолютно беспочвенными.       — Рад, что ты осваиваешься, дорогой. — Он натянуто улыбнулся, нервно потирая затылок и приближаясь ко мне.       — Потерял? — Против воли я делаю шаг навстречу.       На лице Питера мелькает толика удивления, но он всё равно сокращает оставшееся расстояние и подходит слишком близко для простой светской беседы.       — Ты заставил меня поволноваться, но я рад, что всё обошлось. — Он будто невзначай касается пальцами моего бока и обходя проводит чёткую линию слова под одеждой. Но даже не смотрит, только напоминает.       Питер становится рядом и пытается сгрести хотя бы часть бардака со стола.       — Не ожидал твоего скорого визита.       — Без проблем. Оставь. Это ведь твой кабинет для работы? — Я отталкиваюсь от стола вновь двигаясь к подпертой крышке музыкального инструмента.       — А ещё мастерская, и место для занятий музыкой — вроде того. — Он пожимает плечами и проходит к стулу у фортепиано.       Сидение с низкой спинкой полностью обито черным блестящим дермантином, отчего издаёт скрипящий звук, когда Питер аккуратно опускается сверху.       Наверное, этот трёхногий «кракен» с рычагом подъёма, единственный стул во всём доме, где парень может вот так спокойно вытянуть ноги, лишь слегка оттопыривая колени.       — Здесь тихо. — Питер бросает взгляд на меня, на что я могу лишь наклонить голову в бок в непонимании. — Как бы пародоксально это ни звучало.       Он улыбается, будто тянущих улыбку к ушам ямочек должно хватить, чтобы пояснить эту бессмыслицу. Протягивает ладони над рядом клавиш, чуть сгибает пальцы, но всё ещё не касается.       И в это время — момент перед тем как первый молоточек стукнет по струне, заливая замкнутое пространство звуком. Я вдруг вижу в моём хорошо знакомом безымянного музыканта.       Не замечая перехода к начинающейся мелодии, я всё ещё слежу за ним. Эта музыка не режет слух ненужными нотами, льётся медленно, вопреки грубости самого инструмента.       Покорность, растерянность, надежда. Это словно бы история об отчаянии, день изо дня преследующем, утекающем в года.       Если не встать на носочки, то с моего места видно только движение предплечий. Такая знакомая техника, и сосредоточенность на лице, а этот слаженный механизм — лишь незнакомый пианист. Я снова пришёл на концерт вместе с родителями, и пока все обсуждают красоту музыки, моё желание: знать как она рождается.       Стройное тело, словно бы созданные лишь для того сухожилия, ходящие под тонкой кожей. И весь он такой бледный, как статуя, что является таким же произведением искусства, в каком-то смысле неотрывной частью этой мелодии.       Различие лишь в том, что на этом человеке нет плотного слоя грима, на плечи, ровную спину, напряжённую шею, падает обычный свет, а не рамповый* жёлтый. Его запястья, не скрыты под белыми манжетами, а кисти не затянуты в шёлк утончённых перчаток со строчками. Его внимательный взгляд сосредоточен не на нотных строках…       Заветные детали ходят ходуном прямо перед носом. Я вижу их боковым зрением, и мог бы легко рассмотреть получше весь процесс работы только почему-то застываю на месте. А потом отрываю вросшие в пол ступни и подхожу ближе, становясь у Питера за плечом.       Скользящие кончики пальцев завораживают. В том смысле, что мне просто хочется стоять так, да и не возвращаться в реальный мир. Довериться только тем эмоциям, которые диктует музыка. Едва касаться чужой спины, но стоять слишком далеко, оставаясь молчаливым наблюдателем.       Музыка прерывается, когда я хватаю Питера за запястье, вырывая нас обоих из заблуждения. Его из собственной тишины, а себя из обманчивого покоя. Увидев замешательство в его глазах, мне приходится быстро сориентироваться и подлезть под эту руку, забираясь на колени.       Удачная инвестиция в план. Похоже ведь на проявление симпатии?       Вторая его ладонь легко поддевает меня под коленями, удобнее закидывая на собственные и придвигая ближе, не позволяя съехать с высокого стула. Выгляжу я сейчас как беспомощный младенец, дрыгающий ногами, чтобы поудобнее устроиться на небольшом пространстве тела подо мной.       — Мой маленький ласковый котёнок. — Питер проводит тыльной стороной поддерживающей под спину руки по краю щеки. — Опыт показывает, что ластиться ты начинаешь перед сном. Так понравилась композиция?       — Это была не классика… — Всё, что могу выдать я. Затем вновь начинаю ёрзать, в попытке принять сидячее положение и доказать обратное его раздражающей слащавой теории.       — Как посмотреть… Но Бах и Моцарт явно не по мне.       — Согласен. Было красиво… — Не берусь уточнять. — Так это твоя тишина? Ты никогда не говорил, что умеешь играть.       Я наконец усаживаюсь лицом к нему и закидываю ноги на спинку позади. Знакомая поза. Только теперь Питер слишком правильно страхует под лопатками и не спускается ниже. Я рад.       — Ты и не спрашивал. — Парень усмехается, привычно по совиному наклоняет голову из стороны в сторону.       Я поджимаю губы, отводя взгляд. Если подумать, даже когда мы были обычной парой, я узнавал о нём слишком мало. Мы вечно о чём-то говорили, но практически никогда это не сводилось к темам о личном с моей стороны.       — Эй… — Он наклоняется ко мне и поддевает кончик носа собственным, упирается лбом в мой. — Я очень рад, что ты согласился поехать со мной.       Его руки крепче оплетаются вокруг моего тела, сковывая движения и возможность глубоко дышать. Мне становится не по себе, лицо теперь упирается в плотную грудь.       — Нам даже не пригодились верёвки и та вонючая жидкость. — Шепчет он, слегка ослабляя путы, а под щекой разливаются вибрации мурчания.       Словно бы простые объятия. Будто он не сморозил очередную жуть.       — Теперь у нас будет уйму времени изучить друг друга получше. Я расскажу тебе всё, чего бы ты не пожелал.       Ситуация становится хуже, примерно в тот момент, когда одна из рук сползает со спины прямо на ягодицу. Я всё ещё надеюсь, что продолжения это не возымеет и делаю вид, что вполне спокоен.       — На тебе они смотрятся лучше, хотя трусы были менее… — Парень оглаживает округлость, поддевает край толстовки и лезет вверх, очевидно к резинке штанов. — Просто менее.       Спину обдаёт холодком и я ёжусь, закидывая руки ему на плечи, пытаюсь подтянуться выше и нарушить его планы. Но кажется делаю только хуже.       Если тогда на карусели, Питер был в плотных джинсах, то теперь на нас обоих домашние хлопковые спортивки. И то, что я чувствую под собой мне совсем не нравится. Моё движение навстречу провоцирует краткий вдох в районе темечка и уже вторая рука активнее задирает свитер.       — Питер, прекращай. — Говорю серьёзно, в надежде, что на этот раз занесло его ещё не слишком сильно.       — Но ты ведь тоже хочешь. — Хрипло тянет он, сгибая спину и упирается подбородком мне в плечо.       Я пытаюсь осторожно отстранить его, заглянуть в глаза, но пару раз на пробу двинувшись, только подтягиваю к себе коленку, размещая у него под мышкой.       — Я не хотел, трогать или тереться о тебя там, я просто…       Задняя часть шеи покрывается неприятной испариной, пока я пробую понять смысл сгибания одной ноги, так как по сути они обе остаются бесполезными — одна болтается за спиной у Питера, а другая теперь ещё и крепко фиксированная застряла пяткой между спинкой стула и сиденьем. Всё это жутко раздражает, так как беспорядочные трепыхания явно не помогают ситуации.       — Я просто чертовски ужасно владею своим грёбанным телом! — Я злюсь дергаясь и потея, пока Питер не начинает смеяться и помогать.       Парень слегка привстаёт, поддерживая снизу и позволяя моим неповоротливым конечностям просто распрямиться и покорно обвиснуть. Но на волю меня, вопреки смутным ожиданиям отпускать вовсе не торопятся.       Он осторожно садится на пол вместе со мной. Я пытаюсь отползти, но Питер хватается пальцами за край штанов около коленей. Выжидающе смотрит и тянет обратно на себя.       — Питер. — Замираю на месте, ощущая как своими движениями только способствую лишению элемента одежды. — Не хочу повторяться, но ты обещал.       — Я обещал не брать тебя силой. — Как-то быстро проговаривает он, уже более настойчиво раздевая. Парень опирается на мои ноги и подползает ближе.       — Но ты… — Мысль не успевает быть сформирована. Неужели я и правда поверил в его слова, в призрачный ореол безопасности, в котором мне клялись?       — Я. Обещал. — Не дожидаясь окончания паузы парень чётко проговаривает каждое слово, поясняя.       Питер давит большим пальцем чуть ниже мошонки нащупывая, а когда я вздрагиваю вдавливает жесткую подушечку сильнее в натянутую ткань.       — Не оказаться здесь без твоего разрешения. Обещал не порвать тебя, бесконтрольно войдя сразу, практически насухую. Только предком бы смягчил нашу общую боль. — Он наклоняется совсем близко к моему лицу. Без тени улыбки или безумия произносятся эти слова.       Впрочем, всмотреться в его наступившие эмоции я особо не успеваю. Обзор перекрывает свитер. Парень стягивает его с меня, быстро освобождая голову, но оставляя запястья в рукавах-наручниках. Закидывает мои руки вверх, продолжая освобождать меня от одежды и подталкивая к стене. Лопатки касаются холодной опоры затем, чтобы отныне натираться от каждого неаккуратного движения.       Как бы я к ней ни взывал паника не приходит. Её верный спутник — безумие Питера, но и того здесь совсем нет. Я бы даже сказал, что он хладнокровно спокоен, если бы не видел неловкие рваные движения и румянец на иссиня-белом лице.       Затем голыми оказываются ноги. Промежность постигает та же участь. Парень не церемонится и с последним элементом одежды. Я только глубже вдыхаю, прикрывая глаза.       Внезапно воцаряется молчание. Спешка Питера сходит на нет, оставляя нашу «любимую» часть — созерцание. Светлые волоски на теле встают дыбом, изо всех сил хочется свести растопыренные колени, однако давно уже известно простое правило: чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее окажусь распят перед ним в итоге.       И это так. Стоит мне сжаться, попытаться вырвать руки из сковывающих рукавов, Питер тут же реагирует. Он насильно разводит прижатые к телу ноги. Кажется, сейчас парень предсказуемо навалится сверху, царапая нежную кожу члена складками одежды, но этого не происходит.       Я напрягаю мышцы до такой степени, что живот выпячивается уродливым бугром, а колени всё зажаты в цепких ладонях. Эта битва слишком нелепа. На предплечьях парня выступают вены, но он всё ещё сильнее меня.       — Да сколько же можно?! — Из меня вырывается истерический смех, когда я наконец сдаюсь и позволяю увидеть ему скукоженный от прохлады орган во всех подробностях. — Почему ты вечно это делаешь?!       — Но ты так прекрасен. — Ладони Питера соскальзывают с коленей, гладят по внутренней стороне бёдер — вниз и вверх. — Когда же ты наконец поймёшь?       Теперь его пальцы оглаживают и складки, образовавшиеся между туловищем и ногами, перемещаются на дорожку тёмных волосков, что начинаются у низа живота и уходят ещё дальше.       — Нет! — Я продолжаю смеяться, чувствуя, что не могу остановиться. Дыхание сбивается, превращаясь в сплошные всхлипы, для очередного хохота.       Это просто ужасно. Ведь даже когда происходит подобное, когда на моё тело посягают. Я больше волнуюсь о том, что видит Питер. Я думаю, что выгляжу неимоверно мерзко. Мои упитанные бока, животик вместо пресса, визуально короткие ноги с зачатками целлюлита. Да, я не толстяк. Но эта вечная пухлость в сочетании с обнажёнными и такими же неказистыми половыми органами совсем не способствовала любви к себе.       Меня начинает тошнить. Я уже давно зажмурился и только представлял своё тело во всё более унизительных ракурсах. Не открываю глаз и когда он оставляет неожиданный поцелуй, практически возле основания одной из задранных вверх рук. Он целует слишком близко к подмышке, отчего меня в очередной раз передёргивает при новых мыслях.       — Ты следишь за гигиеной и приятно пахнешь. — Начинает он неведомую мне игру.       Ладони сжимаются на моих боках, массирующими движениями впиваясь в них. Без той силы как он делал, когда был одержим. Парень позволяет мне лишь сполна ощутить прикосновения. И сейчас, с закрытыми глазами, они даже острее, чем болезненные ногти.       — Ты такой очаровательно мягкий, как свежая булочка. — Питер слегка прикусывает мою грудь оставляя влажный круг от зубов. Но не спешит перемещаться, видимо, так и стоит, согнувшись над этим местом, греет жарким дыханием покрасневшую кожу. — Так бы и съел.       Он хрипит. А в голову закрадываются мысли, что чисто гипотетически с такими проблемами с головой он может оказаться и каннибалом, перерезавшим всю свою семью.       Внешне я только дёргаю головой, отгоняя страшные догадки.       — Мужчина не должен быть таким. — Восстановив прежний ритм дыхания, уточняю я.       В нос внезапно ударяет усилившийся запах одеколона. Питер произносит следующие слова с придыханием, наклоняясь к самому уху:       — А каким он должен быть?       То ли нарочно, то ли специально, парень чуть заваливается в сторону и мои губы оказываются прижаты к его шее. Здесь я не выдерживаю и распахиваю глаза от неожиданности.       Мне приходится вскинуть подбородок настолько высоко насколько возможно, чтобы ответить.       — Я бы сказал «как ты», но, кажется, беды с башкой не входят в стартовый набор классического альфа-самца. — Как бы я не пытался отодвинуться, однако слова всё равно отдаются вибрацией в его кожу.       Это не проходит бесследно. Спина у меня перед глазами выгибается, по мышцам у позвоночника проходит рябь, а над ухом слышится выдох.       Питер приподнимается надо мной, хватаясь за мои плечи как за опору, на секунду замирает у моего лица, глядя то в глаза, то на губы и потом всё-таки отодвигается ещё дальше. Уже практически привычным жестом усаживаясь на собственные пятки, он стягивает футболку, распрямляя плечи.       — Так значит тебя полностью устраивает моё тело.       Питер возвышается самодовольным манекеном, с идеальными пропорциями и без единой видимой родинки. Только продолговатые шрамы торчат верхушками букв из-под пояса штанов.       И стоит мне приоткрыть рот в попытке съязвить — всё, лишь бы убрать это выражение превосходства, парень вытворяет нечто неожиданное. Он… начинает шевелить грудными мышцами, то есть, его груди просто по очереди приподнимаются. Тёмные соски напоминают глазки, которые то и дело игриво подмигивают. И я не выдерживаю.       Приступ хохота, вырывается громким смехом и выбрасывает тело вперёд. Только руки выворачивает в хватке свитера, а так меня всего трясёт от эндорфина. Впервые за много времени, мой собственный смех не грозит перерасти в истерику.       А Питер в ответ тоже кратко усмехается и теперь с широкой улыбкой глядит на меня.       — Ты просто ужасен! — Выдыхаю, прикусывая губу, чтобы не захихикать от нового движения. — Как и моё чувство юмора.       — Плохая шутка того стоила. — Он окидывает меня взглядом. — Ты такой открытый. Лежишь передо мной, и я могу сделать тебе приятно, зная, что теперь ты не будешь плакать. Чего ещё можно желать?       Питер возвращается к лицу, подползает ближе, опять нарушая все крайние границы вроде десяти сантиметров между и так далее.       Я действительно начинаю осознавать, что успел привыкнуть. Отвлечься от своего тела, и забыться на некоторое время. И даже после напоминания былая тревога не возвращалась.       — Плакать? Я по-твоему настолько жалок? — Держаться не было сил, противная жаба внутри умоляла вякнуть последний вопрос и дождаться ответа. — Скулить как девчонка?       Наверное, она и надеялась, что Питер возведёт её на пьедестал совершенства, скажет слова, в которые я не поверю.       — Ты высокомерен и одновременно стеснителен.       Парень опустил руку вниз укладывая её прямо на член, но не прерывая зрительного контакта. Я вздрогнул. Попытался сосредоточиться на словах. Его, или будущих своих. Лишь бы не на пальцах, оглаживающих головку, не на крайней плоти покорно съезжающей под нечастым прикосновением.       — Ты вспыльчив и очень раним.       Собственное тело предаёт. Недавно мягкий, в большой руке ствол быстро твердеет, слишком правильно укладываясь ровно в сгиб ладони.       Не уверен, что возбуждён. Просто так уж вышло. Что мои девственные гениталии реагируют на любое инородное движение. Так уж вышло… поэтому мне остаётся выдержать хотя бы взгляд.       — Если ты и будешь плакать или скулить. — Он грубо двигает рукой вниз. Боль от сухого трения смешивается с задетыми нервными окончаниями, я резко выдыхаю. — Ты сделаешь это исключительно по-своему.       Лопатки отрываются от стены. Я пытаюсь увести таз назад, отстраниться.       Питер перехватывает второй рукой под спиной. Фиксирует и забирает напряжение за поддержку на весу на себя.       Ещё движение, всё такое же болезненное, но теперь с небольшой паузой. Большой палец принимается истязать головку.       — Мне больно… — Шиплю, вытягиваю голову вперёд к нему и угрожающе скалюсь.       — Именно поэтому теперь мы ждём пока ты потечёшь.       Парню нравится всё это до пунцовых щёк. И я знаю, что дело не в стыде, который меня же накрывает с головой от каждого нового слова. Питер слишком уверен в своих словах, действиях.       Я начинаю выпутывать руки из связки ткани. Пытаюсь пнуть его, оттолкнуться назад, найти пути отступления. Слишком откровенные слова режут слух. Мой насильник не боится затронуть вечно запретную тему секса и всего, что с ним связано.       Но, ровно как мои состояния без предупреждения переходят из вегетативного, в режим боевого хорька, так и Питер — заботливый, с трясущимися руками, внимающий каждому неосторожному слову, теперь действует с рассчитанной до миллиметра властностью.       Ладонь под спиной резко дёргает за край свитера, оттягивая напряжённые руки назад. Суставы ломит, и мне приходится перестать сопротивляться. Колени легко придерживают локтями. У меня снова ничего не вышло.       — Тебе бы стоило давать поменьше обещаний. — С отдышкой после небольшой битвы цежу я. — У тебя плохо получается их держать.       Питер только шире улыбается, глядя на меня из полуприкрытых век.       — А тебе бы стоило почаще помалкивать при жгучем желании прыснуть ядом. — Длинным языком он проводит по открытым в шоке губам, скользким движением оглаживает верхний ряд зубов, самым кончиком залазит под губу, задевая уздечку. — Но я ведь не жалуюсь.       — Ах ты ублюдок… — Я задыхаюсь под новым рывком. Предком действительно смягчает движение. Кулак Питера мокро елозит, теперь не прерываясь на паузы. Он слегка пережимает член у основания, а затем поверхностно поднимается вверх.       — Как скажешь, дорогой… — Он наваливается сильнее с каждым движением. Носом тычется в щёку, даже не пытаясь поймать губы. — Но только для тебя.       Как слепец парень лишь стремится навстречу, словно ни на что не рассчитывая. Мне стало бы жаль. Обязательно стало, если бы память покинула меня, а пережитый ужас и отчаяние не тяготили внутренности при каждом взгляде в полные обожания радужки.       Мне приятно. Я ведь человек. Так долго одинокий и никому не нужный. Мне нравится жар живого льнущего тела, от которого я больше не пытаюсь оттолкнуться. Член в чужой власти достаточно твёрдый и сочащийся, чтобы выдать это. По вискам стекают капельки пота.       Мне страшно от того насколько я низок. Как смею перестать бороться и продолжать принимать ласки. Разве можно поддаваться телесному удовольствию с таким человеком. Спихнуть всё на инстинкты и эрогенные зоны. Вот как должно быть правильно. Закрыть глаза и представить идеальный мир.       Я выдыхаю всё чаще, отчего иногда горло выдаёт неожиданные свистящие звуки. Спина Питера напоминает по форме купол, выпирающий кадык на шее — до боли изогнутый позвоночник. Он скрючивается в невероятную позу, ради того, чтобы быть ровно напротив моего лица. Чтобы на очередном общем вдохе, уронить голову мне на плечо.       Когда давление внизу живота становится невыносимым, мышцы сводит судорогой. Я думаю о руках. Длинных пальцах с розовыми отчего-то костяшками. Они готовят мне еду, лечат мои раны, играют на бесцветных клавишах яркую музыку. Эти кисти — собственность жесткого убийцы. Почему же со мной они даже в момент страсти обращаются как с самым дорогим на всём этом свете?       Меня потряхивает. Оргазм накрывает короткими волнами. Рука Питера всё ещё двигается, сейчас внизу невыносимо горячо. Белёсая жидкость стекает по яичкам, сочится сквозь эти самые пальцы. Я не вижу, но чувствую. И чтобы не представлять, распахиваю глаза, сильно вцепляюсь зубами в доверчиво подставленное плечо.       Питер стонет от боли, ладонью обхватывает мою щёку и я легко поддаюсь, вовремя осознавая что творю. Он припадает к губам, проталкивая глубже кровь, которую я собирался сплюнуть. Обилие слюны и крови стекает по горлу, вынуждает проглотить.       Без опоры под спиной я тут же сползаю в лежачее положение, в последний раз больно проезжаясь по стене. Из меня выходят последние капли. Судорога отпускает. Но Питер не прекращает целовать.       Его вторая рука размазывает семя сильнее, пальцами оглаживая теперь скользкое колечко мышц. Я мычу когда он пытается надавить и пальцы тут же исчезают с запретного места. Вскоре и губы тоже лишают плена, он облизывается и смотрит на меня, словно бы оценивая проделанную работу.       Очередная ухмылка показывает удовлетворение результатом.       — Я знал, что тебе понравится. — Когда он встаёт с меня, я вижу напряжённую шишку, она однозначно натягивает его штаны в области паха, но Питер продолжает игнорировать это. Он скомкивает собственную футболку и вытирает мой живот, оставляя лишь стягивающую кожу плёнку, тщательно промакивает и места пониже.       Наконец я отрываю взгляд от этого зрелища и вымученно гляжу в потолок, немного унизительно, но сил на что-либо кроме как лежать больше нет. Конечно, ровно до того момента как размытые пятна напротив не становятся чётче.       Казавшаяся боковым зрением мозаика на потолке оказывается фото. Десятки разных карточек. На одних я сплю, на других говорю с друзьями, купаюсь, злюсь, улыбаюсь или же просто иду. Некоторые и вовсе размытые, словно бы сделанные в спешке. Ими заклеен каждый сантиметр, но те, что новее расположены ближе к центру. Посередине приклеена самая большая фотография, размера около А3.       Сердце бешено набирает обороты, когда я внимательно вглядываюсь в тёмные пресечения линий. Кидаю краткий взгляд на Питера, проверяя заметил ли он изменения в поведении, но тот кажется слишком занят оттиранием теперь себя.       Внутри что-то обрывается, когда я узнаю собственные глаза глядящие точно в объектив. Я узнаю эту листву, что обрамляет края фото. Подобные деревья растут по пути домой.       

Те шорохи были вовсе не паранойей.

      

Питер следил за мной каждую секунду моей жизни.

      

Я должен бежать.

      

Мне нужна помощь.

      

Выбраться отсюда прямо сейчас.

      Я резко сажусь, привлекая внимание Питера. Уверен, глаза у меня сейчас просто огромные, поэтому я быстро тянусь к лежащей позади толстовке, пытаясь спрятаться в ней.       И пока дрожащие руки пролезают в рукава я стараюсь успокоиться. Нужно только сделать движения более плавными, вести себя будто всё нормально.       Стоит вынырнуть из горловины свитера, в лучшей вариации скримера бледное лицо материализуется в нескольких сантиметрах от меня.       — Ты чего? — Не сдерживаю нервного смешка я, силой воли пытаясь не отползать.       — Что с тобой происходит? — Он пробегается глазами по всему телу, и вновь возвращается к лицу ища причину и заставляя мой итак хлипкий план по спасению рушиться как песочную башенку.       — Что? Я… Эм… — В голове осталось слишком мало слов. — Как ты мог так со мной поступить?!       Я хмурюсь, пытаясь выглядеть злобно и рваными движениями натягиваю штаны.       — Судя по количеству спермы на моей руке и промокшей футболке, — он закатил глаза, наконец отодвигаясь. — Всё прошло более чем успешно.       Парень фыркнул поднимаясь и подтягивая меня следом.       — Я хочу побыть один. — Полушёпотом выдавил я, задирая голову к нему. А затем двинулся к выходу. Питер сделал шаг следом.       — И не вздумай идти за мной! — Виляющий тембр вместо грозного едва не закончил фальцетом. — Оставь меня в покое!       А вот последняя фраза уже вышла абсолютно высоко, больше напоминая визг побитой псины. Сценка была отыграна чертовски ужасно. И даже я, стоя с выпученными от ужаса глазами это осознавал.       Но, кажется, Питера, эта мини истерика ввела в ступор. Он замер на месте с непониманием глядя на меня. Пользуясь минутой замешательства, я рванул к коридору изо всех сил пытаясь идти быстрым шагом, но уже спустя пару поворотов ударяясь о стены и срываясь на бег.       Преследования слышно не было и обернувшись у входной двери назад я действительно никого не заметил. Неужели парень и впрямь меня послушал? Размышлять времени не было.       Я судорожно натягиваю собственные кроссовки, к счастью, нашедшиеся недалеко от входа. Что-то мне подсказывает, что голыми ногами по лесу далеко не убежишь, хотя очень хотелось бы исчезнуть прямо сейчас.       Обострённый слух улавливает какой-то звук из дома. Я быстро запихиваю развязанные шнурки в кроссовок и бегу. Куда угодно, к кому угодно. Плевать на телефон. Лучше сдохнуть в чаще, чем оставаться здесь.       Прохладный вечерний воздух наполняет лёгкие, обдувает ритмично двигающееся тело. Я чувствую запах коры и свободы. Ловлю маячащими впереди ладонями лучи уходящего солнца.       Где-то далеко позади громко хрустнула сухая ветка. Побег сейчас был самым глупым решением из возможных.